Текст книги "Степные боги"

Автор книги: Андрей Геласимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Зато Петька встречал все эшелоны на десять секунд раньше.

Внезапно ему почудилось, что из остановившегося на дальнем пути поезда доносятся какие-то звуки. У семафора все равно делать было пока нечего, и Петька осторожно двинулся к составу. Осторожность в таких делах никогда не была лишней. А вдруг именно в одном из этих закрытых вагонов везли пропавшего Гитлера? И это именно он, а не кто-то другой, издавал теперь непонятные звуки.

В любом случае надо было проверить.

Приблизившись, Петька замер и затаил дыхание. В вагонах действительно что-то происходило. В каждом из них что-то возилось и ворочалось, постукивало, булькало и звенело, как в больном ухе, и даже как будто начинало петь, но только не голосом, а каким-то мычанием.

Прошлой зимой у Петьки сильно болело правое ухо, поэтому теперь он знал, с чем все это можно сравнить.

От удивления он превратился в собственную тень. Неожиданно рядом с ним, буквально в полуметре, за пыльной вагонной стенкой раздался чей-то негромкий голос:

– Ну, товарищ кавторанг, ну так же нельзя. Разрешите хотя бы открыть двери. Задохнемся же.

– Черт с ним, – так же негромко ответил другой голос. – Не помирать же в самом деле из-за этой маскировки. Открывай, братва!

И после этого прямо на Петьку, как с неба, посыпались моряки. Настоящие моряки в настоящих бескозырках, в тельняшках, в черных бушлатах, с огромными усатыми лицами и широкими, как двери в избу, плечами. В одно мгновение все вокруг захохотало, закричало, засвистело, задвигалось и заходило ходуном. Онемевший от неожиданности Петька оказался в самом центре бушующего черного водоворота.

Счастье, которое происходило у него на глазах, казалось ему до такой степени невозможным, до такой степени нереальным, что он даже не шевелился, стараясь как-нибудь нечаянно не проснуться у себя дома или на сеновале у бабки Дарьи, и чтобы все это не улетучилось в один миг, как несбыточная мечта, как самый удивительный, самый волшебный сон.

– А это что за пенек? – склонилось к нему лицо с узенькими усами щеточкой и аккуратно подбритыми баками. – Посторонний на палубе!

– Я… – начал Петька и тут же запнулся: – Я… не посторонний.

– А кто ты?

– Я – Петька…

Вокруг грянул смех.

– Петька? Ну, тогда я – Чапаев! Где бы нам с тобой еще Анку найти?

Матрос выпрямился, повел плечами и мечтательно протянул так, чтобы всем остальным было слышно:

– Эх, братва, нам бы точно сейчас какую-нибудь Анку-пулеметчицу. А? И знаете, какую? Вот такую, – он показал на себе руками две огромные титьки. – Всю в пулеметных лентах… И чтоб, кроме лент, ничего.

Матросское море одобрительно вздохнуло и на секунду притихло, представляя себе эти ленты, патроны, смущение, потупленные взгляды и еще бог знает что.

– Швартуйся, – сказал матрос с усиками и склонился к Петьке так, чтобы тот смог забраться к нему на плечи. – Будешь впередсмотрящим. Если что – орешь: «Земля!» Знаешь, когда «Земля» кричать?

– Знаю, – шепнул Петька, еще не до конца соображая, что с ним происходит, и цепляясь за шершавый бушлат.

– Когда?

– Когда увижу землю.

– Нет, салажонок. Когда увидишь землю, «Земля» кричать не надо. Пуп надорвешь. Кричи, когда увидишь бабу.

– «Земля» кричать?

– А ты думал! – усмехнулся матрос. – Сидеть удобно?

Петька поерзал на шершавом плече.

– Колется.

– Нормально. Не в сказку попал. Ну что? Видишь там что-нибудь или нет?

– А если не баб увижу, а девок? Тогда чо кричать?

Матрос хмыкнул и одобрительно хлопнул огромной теплой ладонью по ободранной Петькиной коленке.

– Смотри-ка ты, различает.

– Конечно, – откликнулся Петька. – Девки жрать не дают. А у баб иногда выпросить можно.

Матрос захохотал во весь голос, и Петька из-за этого смеха чуть с него не упал.

– Крепче держись. Не дают, говоришь, девки?

– Не, не дают.

– Ну это, братишка, со временем. Подрастешь и дадут.

– Просто так дадут?

Матрос продолжал смеяться, а Петька изо всех сил цеплялся за воротник его бушлата.

– Еще упрашивать будут. Но ты, братишка, с ними построже. А то набегут. Ну что, видать хоть одну?

– Не-а.

– Тогда давай слазь. Склянки пробили, вахта закончена.

– Чо? – сказал Петька, соскальзывая на землю.

– Чо-чо? Ничо! – передразнил его матрос. – Эх, братва, как же они тут чудесно «чокают»… Хоть бы одну какую «чокающую» найти. Она бы нам «почокала». А? Красота!

– У них, видать, тоже приказ о маскировке, – подхватил другой матрос. – Поэтому все девки замаскировались. Дезориентируют противника.

– А мы-то здесь при чем? – сказал Петькин матрос с усиками. – От нас маскироваться не надо. Мы сами от кого хочешь замаскируемся. Точно, салажонок?

И он хлопнул Петьку по плечу.

Тот был настолько захвачен и ошарашен всем происходящим, или, может быть, это он просто уже так сильно хотел есть, что к этому моменту у него немного закружилась голова, и когда матросская ладонь неожиданно и резко опустилась ему на плечо, он не удержался на ногах и, как стоял, так и сел на землю.

Не очень понимая, что с ним происходит вообще.

Матросы опять захохотали, соскучившись в своих душных вагонах. Потом кто-то из них подхватил Петьку за локти и поставил обратно на ноги.

– Укачивает салажонка!

– Да, сегодня знатно штормит!

– По-хозяйски!

– Ты смотри, как станцию раскачало!

Петька беспомощно вертел головой, пытаясь сообразить, как ему себя вести.

– Полундра! Еще один поезд! – закричал кто-то у задних вагонов.

Матросы тут же потеряли интерес к Петьке и черной цепочкой вытянулись вдоль соседнего пути, на который уже вползал новый состав.

Этот эшелон почти весь состоял из пустых угольных вагонов. Только в голове и в хвосте поезда зачем-то были прицеплены две цистерны. Как будто сцепщики решили пошутить и взять уголь в необычные скобки, совсем не похожие на те, что рисовала на доске в школе Анна Николаевна. Одна из цистерн остановилась точно напротив Петьки.

– А что там, в этой бочечке, интересно, может быть? – сказал Петькин матрос с усиками. – Непременно ведь что-нибудь жидкое. А, братва? Смотрите, какая пузатая. Кому не лень проверить?

– Устряпаешься, – ответили ему. – Она же в соляре вся. Бушлат не отстираешь потом.

– А вам бы все фраериться, – протянул матрос с усиками. – Эх вы, мариманы! Тут и девок-то нет. Перед кем выпендриваться?

Петька понял, что вот он, его звездный час, и, не обращая внимания на легкую тошноту и головокружение, уже карабкался по скользкой от чего-то жирного и вонючего шаткой железной лесенке.

– Эй, ты куда? Свалишься! – закричали сзади, но он уже был наверху.

Остановить его сейчас не смогло бы даже внезапное наступление Квантунской армии.

– Спирт! – крикнул он, откинув тяжелую неопломбированную крышку. – Здесь спирт, дяденьки! Много спирта!

После этих его слов на станции воцарилась такая тишина и такое спокойствие, что если бы Петька закрыл вдруг глаза и даже сильно прислушался, ему бы все равно показалось, что все эти матросы – большие, веселые и шумные – все они исчезли в один момент, испарились, растаяли в теплом вечернем воздухе.

– Подожди, подожди, салажонок… – неуверенно заговорил наконец один из них. – Ты это… Ты точно знаешь?..

– Говорила мне мама: «Верь, Вовчик, в чудеса», – мечтательно протянул Петькин матрос с усиками. – А я не верил.

* * *

Через десять минут моряки были в полном отчаянии.

Они перепробовали буквально все. Они привязывали к ремням фляжки, они пытались дотянуться руками, они держали друг друга за ноги и свешивались по пояс в цистерну, рискуя свалиться туда и утонуть в море спирта, – все было напрасно. От крышки до темной волнующей поверхности было слишком далеко. Кто-то злой и жестокий, видимо, специально не опломбировал люк, но зато залил цистерну ровно наполовину, чтобы поиздеваться над наивными моряками, которые минуту назад были готовы поверить в чудо.

В качестве последнего средства кто-то предложил по очереди хотя бы подышать.

– Минуту висишь, пока тебя держат, и дышишь. Только носом старайся. Так сильней заберет.

– По минуте все не успеем, – тут же возразили ему. – Поезд тронется скоро. Не один, так другой.

– Ну, по полминуты.

И тут осенило Вовчика. Он зашипел, крутнулся на месте, скинул с себя бушлат и начал остервенело стягивать узкую, как змеиная шкура, тельняшку.

– Тельники! – закричал он, оставшись полуголым. – Тельники мне давай!

Остальные, еще сомневаясь, еще недоверчиво, начали сбрасывать бушлаты на землю и протягивать ему свои тельняшки.

Вовчик лихорадочно вязал рукава хитрым морским узлом и отбрасывал от себя подальше получавшуюся из тельняшек веревку. В какой-то момент он вдруг прекратил вязать, уставился на лежавшие в пыли тельники и неожиданно заорал:

– Поднимай их! Поднимай! Вывозятся все! Как потом пить будем?

Наконец он вскарабкался на цистерну, бросил один конец своего полосатого каната внутрь, подождал немного, загадочно улыбаясь, а потом вытянул его наверх – тяжелый, насквозь мокрый – и закричал:

– Выжимай, братва! Подешевело!

Матросы радостно загудели и сгрудились вокруг упавшего к ним сверху конца. Ни один канат, наверное, за всю моряцкую жизнь еще не интересовал их так сильно.

– А во что выжимать-то? – закричал вдруг один из них. – У фляжки горлышко узкое. На землю все льется!

Матросы начали уже нагибаться и, толкая друг друга, подставлять жадно открытые рты под струящийся из их собственных тельников спирт, но тут снова вмешался Петька:

– Я знаю, где ведро можно найти!

– А чего молчишь? – закричал на него сверху Вовчик. – Дуй давай!

И Петька сорвался с места.

Рыбкой нырнув под цистерну, он полетел к зданию станции на такой скорости, что если бы у него на пути вдруг оказался движущийся состав, то он и перед ним не сумел бы затормозить, а пролетел бы насквозь под колесами, и там уж как бог разберет – потому что бабка Дарья всегда говорила, что дураков бог любит.

И еще любит троицу. Поэтому Петька не побежал вокруг насыпи – там, где обычно обходил крутой обрыв, а полетел прямо к нему. Задыхаясь уже, досчитал на бегу до трех и на «четыре» прыгнул, успев подумать, что надо было оттолкнуться на «три», но теперь уже поздно и лучше просто лететь. Перебирая ногами в воздухе и ни о чем не думая.

То есть думая о ведре.

Но приземлился удачно. Прямо в свежую коровью лепеху. Из-за нее поскользнулся и шмякнулся на задницу, а так бы мог и не остановиться. Три шага на такой скорости – и вот она, бетонная стена. Отскребали бы потом по кусочкам.

Петька слегка перевел дух, поднялся на ноги и начал карабкаться на бетонку. От удара об землю сильно не хватало воздуха и болел копчик. Но к этим вещам Петька давно привык. Крыша сарая, заборы, овраги – налета у него было часов на сто. В авиацию взяли бы хоть сейчас. Только шасси надо научиться выпускать вовремя.

Влетев в помещение станции, он так грохнул дверью, как будто рядом бабахнула 120-миллиметровая гаубица. Или, на худой конец, орудие ЗИС-3 калибром семьдесят шесть и две десятых миллиметра. То есть снаряд толщиной в руку примерно взрослого мужика.

Петька уже целых два года мечтал увидеть эти пушки в действии, поэтому, видимо, и сейчас не отказал себе в удовольствии долбануть дверью как следует. Хотя сделал он это больше по привычке, и еще потому, что не успел притормозить. В этот момент его все-таки больше волновала морская пехота, чем артиллерия.

– Баба Таня, здрасьте! – крикнул он полуживой от страха и слегка оглохшей старушке, которая до его появления пыталась помыть на станции пол, но теперь застыла с тряпкой в руке, как изваяние скорбящей матери.

Воспользовавшись ее замешательством, Петька, ни на секунду не останавливаясь, бросился к стоявшему рядом с ней ведру, подхватил его за скользкую ручку, вылетел с ним за дверь, выплеснул грязную воду на рельсы и пулей помчался обратно, едва успев прокричать что-то вроде:

– Я вот!.. Сейчас!… Я туда!..

Осиротевшая без своего ведра баба Таня еще несколько минут постояла на месте, приходя в себя, потом перекрестилась, выглянула в окно и погрозила сухим кулачком всей притихшей под вечер станции.

* * *

– Стоять! – заорал Ленька, и Петька кубарем покатился на землю, запнувшись о чью-то выставленную ногу.

Ведро с грохотом отлетело в сухую траву.

– Мне нельзя… – пробормотал Петька, пытаясь подняться. – Я не могу… Мне быстро надо…

Он был так поглощен своим боевым заданием, что потерял обычную бдительность и не заметил засады. Ленька Козырь видел, как он сломя голову влетел на станцию, поэтому притаился с остальными пацанами за пакгаузом, который Петьке пришлось обегать. Лезть на обрыв, откуда он за минуту до этого прыгнул, у него не было уже ни времени, ни сил.

Поднимаясь на ноги, Петька успел заметить Валерку за спинами других пацанов, но тот быстро присел, чтобы не увидеть того, что сейчас произойдет.

– Блядский выродок, – сказал Ленька. – Гитлер недобитый.

– Я не хочу драться, – задыхаясь, ответил Петька. – У меня сейчас времени нет.

– А кто тебя, бля, спрашивает?

Он без размаха ткнул кулаком Петьке в лицо, и у того из носа побежала кровь, а во рту появился горьковатый вкус пыли.

– В картишки сыграем? – Ленька, ухмыляясь, вытащил из кармана колоду карт. – Только козыри все мои будут.

Петька с тоской оглянулся вокруг в надежде на то, что рядом окажется хоть кто-нибудь из взрослых, но здесь за пакгаузом обычно никто не ходил. Это была Ленькина территория.

– Мне туда надо… – просящим голосом сказал Петька. – Пусти меня.

– А в рыло? – Ленька засмеялся и еще раз ударил его.

Пацаны встали вокруг них сплошной стеной, и Петька понял, что просто так ему уже не уйти.

Он в отчаянии посмотрел Леньке прямо в лицо, краем глаза увидел копошащегося у чьих-то ног Валерку, вспомнил своих матросов, мамку, почему-то волчонка и то, что теперь его зовут Испуг, и от всего этого в нем вдруг вскипела такая злость, такая тихая страшная ярость, которой прежде он сам никогда в себе и не знал. Привычный страх покинул его, и небо над головой от ненависти из синего сделалось белым.

– Тогда я тебя, сука, убью, – прошипел он сквозь сцепленные до хруста зубы. – Потому что это не я блядский выродок, а ты. Это твоя мамка шляется в лагерь к охранникам. И значит она – блядь.

Петька еще успел увидеть, как меняется от изумления Ленькино лицо, как оно теряет ненавистный румянец и становится белым, будто то самое небо у них над головой, потом резко присел, почти припал к земле, подхватил горсть пыли, сунул ее зачем-то себе в рот, оскалился черными зубами, заскрипел песком и, не раздумывая больше ни одного мгновения, со всех своих небольших сил впечатал кулак во все еще блуждающую по Ленькиной роже идиотскую ухмылку.

– Вот так! – сказал Петька, запрыгав от боли в руке и тряся кулаком над головой. – Сейчас еще будет.

У него перед глазами, как на картинке, возник старший лейтенант Одинцов, и он методично, словно камнедробильная машина, повторил все те приемы рукопашного боя, которые были показаны ему вчера в лагере.

Вдох, удар, шаг в сторону, выдох. Удар, шаг назад. Еще один вдох. Снова удар, противник падает на колени.

Два раза в голову, и последний – в солнышко. Чтобы наверняка.

Ленька Козырь впервые стоял перед ним на коленях в пыли и тряс головой, закрывая ее руками. Карты его веером разлетелись по сторонам. Петька на секунду замер, а затем прыгнул сквозь расступившийся круг пацанов к зарослям сухой травы, схватил откатившееся туда ведро и, размахнувшись что было сил, с грохотом врезал им по склонившейся уже перед ним голове.

Ленька рухнул лицом вниз.

– Всех перебью, суки! – заорал Петька, раскручивая ведро вокруг себя.

Пацаны бросились врассыпную. Петька перепрыгнул через лежавшего на земле Леньку и помчался туда, где стоял поезд с морской пехотой.

До этого он ни разу не мог побить Козыря в драке один на один. Он вообще старался избегать прямых столкновений. Поэтому в любой другой день Петька был бы на седьмом небе от счастья. Но не сегодня.

Еще только подбегая к составу с угольными вагонами, он понял, что опоздал. Ему даже не надо было приседать, чтобы заглядывать между колесами. И так было видно. Поезд с матросами, постукивая на стыках, уплывал влево, а Петьке на бегу казалось, что это он сам, и другой поезд, и вообще вся станция, и даже небо над ней плывут вправо.

– Анку ищи! – закричал увидевший, как он выбирается из-под цистерны, матрос Вовчик. – Пулеметчицу! И чтобы титьки побольше! Титьки!

Остальные матросы тоже что-то кричали, махали руками и бескозырками, а Петька бежал за этими развевающимися на ветру черными ленточками, показывал им ведро, запинался, едва не падал и тоже кричал изо всех сил, стараясь, чтобы его услышали, чтобы ответили на тот вопрос, который мучил его все время, но который он так и не успел им задать:

– Дяденьки! Вы не из-под Кенигсберга, дяденьки?!! У нас тут лейтенант Одинцов! Он с вами!.. Вы лейтенанта Одинцова не помните?!!

Но они не отвечали, а только смеялись и уплывали все дальше. Наконец Петька остановился, уронил ведро на шпалы и опустился на землю, размазывая по щекам слезы. Сил у него больше ни на что не осталось.

Глава 7

Хиротаро вернулся в лагерь далеко за полночь. Все часовые уже спустились со своих вышек, поэтому он без помех пролез через дыру в заборе позади кухни. Весной охранники еще торчали на вышках по всему периметру, но после победы один из них, заснув, случайно свалился оттуда, и лагерное начальство негласно разрешило часовым проводить ночь в караульном помещении.

Хиротаро остановился у караулки и заглянул в открытое из-за духоты окно. Трое охранников и ефрейтор Соколов играли на перевернутом ящике в карты.

– Приперся, лекарь, япона мать, – поднимая голову, сказал Соколов. – Иди дрыхни к себе в барак. Завтра утром пойдешь в карцер. Одинцов приказал.

– Забодал ты уже бегать, – лениво добавил другой, щурясь от табачного дыма и сдавая карты. – Медом тебе там намазано? Знаешь ведь, что накажут.

– Траву искар, – нарочито утрируя произношение, сказал Хиротаро и по-детски наивно поднял над головой свою котомку.

Он давно догадался, что русские любят иностранца, только если он простачок, и поэтому старался быть простачком при любой возможности.

– Харосая траву. Рецить буду. Русская, японская – всех рецить буду.

– Вали отсюда, – махнул рукой третий охранник. – Мешаешь, не видишь, что ли?

Хиротаро вежливо поклонился открытому окну и торопливо направился к японскому бараку.

* * *

Как только он перестал ворочаться на своем тюфяке и глубоко задышал, с верхних нар свесилась голова Масахиро.

– Эй… – негромко позвал тот.

Хиротаро не отозвался.

Помедлив еще секунду, Масахиро начал спускаться вниз. Хиротаро не раз предлагал ему занять нижние нары, но тот был упрям и всегда отвечал какой-нибудь грубостью.

Спрыгнув после долгой возни на пол, Масахиро затих и прислушался к спящему бараку. Слева надсадно сипел младший унтер-офицер Марута. Чуть дальше постанывал во сне капитан Цуджи. Сержант Хираи, который спал на верхнем ярусе прямо над лейтенантом Муранака, что-то пробормотал и перевернулся на другой бок.

Масахиро помедлил еще секунду.

Все эти солдаты и офицеры были тяжело ранены летом тридцать девятого в боях на Халхин-Голе и остались у русских только из-за того, что во время обмена пленными в последнем транспортном самолете для носилок не хватило места. Самолет мог сделать еще один рейс, но время, отпущенное советской стороной, уже вышло. Масахиро не помнил обмена пленными, потому что сам был в очень плохом состоянии, однако он знал, что Хиротаро добровольно остался у русских, чтобы не бросать раненых.

Тем не менее он его ненавидел. Ненавидел с тех самых пор, как они встретились на табачной фабрике его отца, когда им было по одиннадцать лет.

Масахиро осторожно склонился к холщовой котомке Хиротаро, которая лежала под нарами, пошарил в ней и вытащил оттуда тетрадь. В бараке было темно, поэтому он проковылял к окну. Раскрыв тетрадь наугад, он прочел в лунном свете:

 
«Мы летим, чтобы упасть,
Как лепестки вишни,
Чистые и сияющие…»
 

– Стихи? – едва слышно фыркнул Масахиро и быстро перевернул сразу несколько страниц.

На этот раз его взгляд задержался на изображении гейши, которую Хиротаро нарисовал почему-то в клубах дыма и с черным ртом. Слева от рисунка располагался небольшой текст:

«…папиросы у нас в Японии получили название „сикисима“. В магазинах они появились сразу после победы над русскими в 1905 году. Особенной популярностью эти табачные изделия пользовались у дам. Сначала гейши в своих чайных домиках, а потом и другие женщины стали курить „сикисима“ в знак унижения России, а также из чувства превосходства над поверженным врагом. Некоторые из них по старинному обычаю все еще чернили себе зубы, и от этого белый мундштук русской папиросы особенно ярко выделялся у них во рту…»

– Чушь какая-то, – пробормотал Масахиро. – При чем здесь русские папиросы?

Это он полтора года назад сообщил лагерному начальству о том, что Хиротаро тайком ведет дневник, поэтому теперь его злила новая тетрадка. Он хотел, чтобы Хиротаро было так же плохо в плену у русских, как ему и всем остальным обитателям японского барака, но тот опять умудрился устроиться лучше всех и продолжал делать то, что ему нравится. С самого детства Масахиро ненавидел в своем друге именно это. Всю жизнь Хиротаро делал только то, что ему нравилось, а у Масахиро, несмотря на положение его семьи, это никогда не получалось. К тому же он был хромым от рождения. Наверное, по этой причине его отец, господин Ивая, относился к нему без особой любви.

Ровно через неделю после того, как он родился, акушерка положила кричащего младенца на животик и показала господину Ивая несимметричные складки под коленками и под ягодицами. Затем перевернула на спину и резко развела ножки в стороны. Господин Ивая отчетливо услышал щелчок.

«Врожденный вывих бедра, – объяснила ему акушерка. – Левая нога будет короче правой. Нужно туго его пеленать, а потом накладывать шину».

«Делайте, что хотите», – ответил господин Ивая и вышел из комнаты.

Очевидно, он ждал кого-то с одинаковыми ногами.

Распеленали Масахиро только в три года. После этого еще несколько лет он ползал по дому, постукивая деревяшками, привязанными к левой ноге. Едва заслышав это приближающееся к двери кабинета постукивание, господин Ивая откладывал все дела и уходил на фабрику к своим сигаретам и «сикисима». Одним из первых воспоминаний Масахиро был перешагивающий через него отец.

Масахиро торопливо разворачивался в узком коридоре, пытаясь увидеть отца хотя бы со спины, однако громоздкие неудобные колодки сильно затрудняли его движения. Они громко стучали, цеплялись за все подряд, и в конце концов он оставался один в коридоре перед закрытой дверью-фусума, ведущей в пустой кабинет.

Прочитав однажды в старинной книге о том, как знаменитый японский адмирал Мичиари Коно из Такамацу захватил флагманский корабль монгольского завоевателя Кублай Хана и спас тем самым Японию от вторжения, Масахиро в этой истории все же больше сочувствовал монголам. Только он мог понять, что они испытали, когда их корабль застрял в узком проливе и не сумел вовремя развернуться, чтобы выйти из-под обстрела японских лучников.

Сравнивая себя с тем кораблем и стараясь унять дрожь, которая охватывала его от напрасных усилий, он сидел на полу рядом с дверью и с ненавистью царапал ногтями свои колодки.

От этих деревяшек тело его к вечеру затекало так сильно, что когда наконец нянька снимала их, он еще долго не чувствовал левой ноги, как будто его освободили не только от медицинских приспособлений, но и от нее тоже. Стараясь плакать так, чтобы из-под одеяла было неслышно, он представлял себе раздвижную дверь из плотного картона в кабинете отца, пустой коридор и большие ножницы. Ему хотелось разрезать эту расписанную непонятными изречениями дверь на куски, разорвать, исполосовать ее в клочья.

Впрочем, господин Ивая до определенного момента надеялся на то, что его неполноценный сын сможет продолжить семейное дело. Он заставлял его часами рассматривать гравюры с изображением табачных растений и заучивать их названия на японском и на латинском языках. Он приносил ему в комнату охапки грязных листьев и требовал найти среди них один-единственный лист табака. И все же в решающий момент, когда отец устроил ему экзамен на фабрике, Масахиро не сумел правильно подобрать табачные листья разных сортов.

Именно тогда он впервые увидел Хиротаро.

* * *

– Петя… Петя… Сынок…

Петька проснулся, заморгал и непонимающе уставился на мамку, которая нерешительно теребила его за локоть.

– Ты чо не на работе? – наконец сказал он.

– Я сейчас на улице бабку Потапиху встретила, – почему-то шепотом заговорила она. – Ее к Валерке позвали, дружку твоему… Говорит, совсем он плохой. Помрет, наверно…

– Как помрет? – Петька сбросил одеяло и соскочил с печки. – Зачем помрет?

– Я не знаю, – по-прежнему еле слышно ответила мамка. – На улице Потапиху встретила…

– А-а, ну тебя, – в сердцах буркнул Петька, натягивая штаны. – Ничего толком узнать не можешь.

Он уже совершенно забыл о вчерашнем Валеркином предательстве и через две минуты сидел на скрипучем табурете сбоку от бабки Потапихи, которая колдовала над каким-то странным тестом.

– Ну и правильно, што меня позвали, – бормотала она. – А то все теперь одного Кузьмича и зовут. Как будто евойные заговоры одне тока и помогают. А кто, интересно, пузо зубовской невестке заговорил? А макаровскому мальчонке кто загрызал грыжу?

Потапиха сильно колотила в кадушке свое чудодейственное тесто, и от этих усилий и еще потому, что летом пришлось топить печку, она быстро вспотела и стянула с себя глухую черную кофту из плотной блестящей ткани, названия которой Петька не знал. Но зато он знал, что бабка Дарья тоже давно хотела такую, а дед Артем все никак не мог собрать денег, чтобы отправиться за ней в райцентр, поэтому бабке Дарье приходилось пока терпеть.

– А этот чиво здесь? – спросила Потапиха, покосившись в Петькину сторону. – Чужой глаз нам тут не нужон.

– Они с Валеркой друзья, – еле слышно откликнулась Валеркина мамка. – Пусть посидит немного.

– Ну, гляди. Только глаз-то у него черный. Видала? Такие вот – они самые глазливые и есть.

Валеркина мамка испуганно посмотрела на Петьку.

– Сглазит – и не чихнет, – добавила бабка Потапиха.

– Я глаза закрою, – быстро сказал Петька. – Или сяду вон туда. Под стол. Оттуда меня не видно.

– Ты уж сядь, Петя, – жалобно попросила его Валеркина мать. – А то мало ли что.

– И не мало ли што, а точно, – подтвердила Потапиха, белея нижней рубахой, как странная снежная баба в душной полутьме комнаты. – Давай лезь под стол.

Темно в доме было из-за наглухо запертых ставен. Валеркина мамка с Потапихой сами закрыли их десять минут назад.

– Свет в таком деле помеха, – с порога заявила Потапиха. – От света как раз вся болезнь.

И петуха она тоже велела удалить из двора, чтобы не стал кукарекать.

– А то закукарекат, и вся лечеба насмарку. Коту под хвост.

Поэтому петуха заперли в бане. Две тощие курицы, чудом дотянувшие до победы и не съеденные в последнюю военную весну, сразу пришли туда следом за Валеркиной мамкой и неуклюже пытались взлететь на отдушину, чтобы заглянуть внутрь.

– Пестренькую потом мне зарежь, – сказала Потапиха, задумчиво глядя на прыгающих около бани кур.

Она всегда брала за свою помощь курочку.

А Петька в этот раз совсем не ожидал, что Валерке будет так плохо. После вчерашней драки на станции и вообще после всего, что там с ним произошло, у него возникло твердое ощущение, что теперь все должно пойти по-другому. Как-то не так. Как-то лучше. То есть не то чтобы война с японцами началась прямо сейчас или у него самого вдруг появился отец – нет, на такое он не рассчитывал, – но вот чтобы Ленька к нему больше не лез, а у Валерки пореже бежала из носа кровь – это было бы да. Это вроде по-честному.

Раз поперла такая масть.

Но Валерка теперь лежал на широкой деревянной кровати, а его мамка погибала от страха, слоняясь из угла в угол с полотенцем в руках, не находя в себе сил остановиться.

– Ты бы села, – сказала ей наконец Потапиха. – А то у меня из-за тебя тесто никак не подойдет.

– Как это из-за меня? – растерянно спросила Валеркина мамка. – Почему из-за меня?

– Дак из-за кого же ишшо? Малой под столом сидит. Ему оттудова сглазить нет никакой возможности.

– Ладно, – сказала Валеркина мамка, и Петька увидел, как ее ноги напряженно замерли у табурета.

Рядом с ногами бабки Потапихи они вели себя очень робко, и по ним сразу же было видно, что они чего-то ждут. Если бы Петька не знал, в чьем доме находится стол, под которым он сейчас сидит на полу, крепко зажмуриваясь, а иногда на всякий случай даже прижимая глаза руками, то можно было подумать, что в гости пришли ноги Валеркиной мамки, а не бабки Потапихи. Бабка стояла твердо, как десантный корабль, наполовину корпуса выскочивший на берег, а Валеркина мамка все время переминалась, замирала и вздрагивала, поднимая то одну, то другую ногу на перекладину табурета.

– Помрет? – еле слышно спросил ее голос.

– Кто? Малец-то? Не, не помрет, – ответил голос бабки Потапихи.

Ее обрезанные из валенок чуни, которые она не снимала даже в такую жару, повернулись в сторону табурета. Как настоящий корабль, она и поворачивалась вся целиком.

– Чиво удумала – помирать? Куды иму помирать? Жопа ишшо не округлилась.

Ноги Валеркиной мамки замерли на секунду, а потом согласно опустились с перекладины на пол.

– Правда?

Петька хорошо знал эти ботинки. Валеркина мамка купила их, когда пришла похоронка на Валеркиного отца. Она тогда долго сидела в сенях, смотрела на дырки от гвоздиков, на паутину – не заметила даже, как почтальон дядя Игнат попрощался и тихо ушел. А потом спрятала похоронку за зеркало, молча собрала Валерку и поехала с ним в райцентр. Оттуда Валерка вернулся с этими вот ботинками на ногах. В Разгуляевке ни у кого из пацанов таких не было. Даже взрослые в настоящих кожаных ботинках ходили не все. Боты из войлока, сапоги, чуни. А тут вдруг ботинки.

Но Валерка их совсем не жалел. Ухайдакал за одну зиму. Лишь бы другие пацаны брали его с собой поиграть. И мамка его не ругала. А когда они развалились, начала носить их сама.

В них однажды и пришла в школу к учительнице Анне Николаевне. Попросила показать на карте, где находится Сталинград. Посмотрела на него, накрыла ладонью, постояла так и потом сказала: «Спасибо».

То ли Анне Николаевне сказала, то ли всей большой карте СССР.

Уставившись теперь на эти разбитые ботинки и позабыв о том, что может случиться из-за его открытых глаз, Петька заметил, что веревочка, которой Валеркина мамка прихватила левый башмак, вот-вот сползет, и тогда тот распахнется, как рот у голодного кукушонка. Петька осторожно протянул руку из-под стола, пытаясь поправить веревочку, но беспокойная Валеркина мать неожиданно опять шевельнулась и больно наступила ему на разбитые во вчерашней драке с Ленькой Козырем пальцы. Петька зашипел, и под стол тут же свесилась голова бабки Потапихи. Наклоняться ей было легче, чем поворачиваться.