Текст книги "Гроза Кавказа. Жизнь и подвиги генерала Бакланова"

Автор книги: Андрей Венков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Донцов на Кавказе и за Кавказом, если считать с прибывшим № 20, единовременно стояло 19 полков. В Беломечетской – полк Баталкина № 1 из низовцев, в Лабинской – № 16, там же, на Лабинской линии, в укреплении Новодонском – полк Ягодина № 14 и рядом в станице Вознесенской – № 27; в селении Отказном на Кубани – полк № 26, в Ессентуках полк № 29 из хоперцев, на Военно-Грузинской дороге в станице Александровской полк Хохлачева № 11 (сам Хохлачев из Гугнинской станицы, земляк), в укреплении Константиновском Владикавказского округа – полк № 19, в урочище Чебуретчай полк № 53 с Верхнего Дона, в Кизляре – полк № 13, в Темир-Хан-Шуре – № 28…

* * *

Автор просит прощения у любознательного читателя, но не может не сделать небольшого отступления.

В полку № 28, в забытой Богом знойной Темир-Хан-Шуре, служили его предки и предки его ближайших родственников, казаки Вёшенской станицы Андрей Егорович Ломакин, Сидор Казмич Зубков, Тимофей Тереньевич Борщев, Лев Казмич Афонин. Первый ушел на службу в 40-летнем возрасте, остальные трое в 23 года. Помимо Темир-Хан-Шуры побывали казаки в Закаталах, в Белокане, в Кара-Агаче, в Лезгинском отряде.

А в Вёшенской станице центр и «края» с давних пор и до настоящего времени (старики знают) носят названия «Пекин», «Шуры» и «Кавказ»…

* * *

За горами, в Ленкорани, в Шемахе, в Сальянах охранял границу полк № 33. Там же рядом, под Эриванью – полк № 12, а в Александрополе – полк № 5. В Грузинско-Имеретинской губернии – полки № 21 и 31. Там же в урочище Азан-Цхаро – полк Жирова № 8. В Кутаиси – полк № 48. Походный атаман Хрещатицкий сидит в Тифлисе.

И донцы до недавнего времени на Кавказе не блистали – в особенности, сравнительно с линейцами, которые были здешними уроженцами. С Дона полки приходили наполовину составленные из молодых казаков первого года службы. Жаловались, что приходят казаки на плохих лошадях, скверно вооруженные и еще хуже обученные – редко кто может стрелять на карьере. Горцы презрительно звали донскую конницу «камышом» за длинные пики, столь же мало опасные для них, как обычный речной тростник. Дух упал. Подчинили казаков Департаменту военных поселений, стали шпицрутенами пороть. И командиры полков были соответственные – жаловались в станицах возвращавшиеся со службы казаки, что командир их кроме сургуча ничего не нюхал, а ему сразу – сотню, а то и полк. Брали их зачастую из гражданской части Войсковой канцелярии, они же «брались за полки только в чаянье негласных выгод».

Был случай, дали донской команде приказ – в атаку, а командир не ведет – у него в отряде все семейные, нельзя их вести на убой…

Пожалел. А они ему после службы на распускном пункте с экипажа колеса поснимали.

Докладывали Бакланову разведчики:

– Не ценят нас, не уважают. Нам говорили, что по-татарски здесь в горах казак – последний человек. Вроде байгушей. У карачаевцев так пастухов-одиночек называют.

И все же уроки службы не проходили впустую. За сражение при Гилли 3 июня 1844 года, в котором отряд генерала Пассека искрошил горцев, Донской № 38 полк получил в награду Георгиевские знамена. Да и ушедший недавно на Дон полк № 52 на Кавказе отличался неплохо. За бой под Внезапной 23 апреля 1844 года четыре казака получили «Георгиевские кресты», есаул Стехин заслужил чин войскового старшины, а есаул Семилетов – Высочайшее благоволение. Есаул того же полка Краснянский за бой 12 апреля 1845 года при Ума-Хан-Юрте был награжден орденом «Святой Анны» 3 степени.

Но донцы обучались воевать, когда подходило время возвращаться домой, и уносили с собою всю свою дорого нажитую опытность, уступая место новой партии «камыша».

К тому же, на Кавказе донские полки действовали далеко не в полном составе. «Каждый адъютант, и вообще штабной офицер, – пишет историк Кавказской войны, – каждый прикомандированный гвардеец, даже полицейский пристав, провиантский и интендантский чиновник, мало того, каждый туземец армянин – служил ли он переводчиком или был простым маркитантом, – непременно выпрашивал и получал казаков, которые и назначались к ним под видом драбантов, вестовых и конвойных.

Остальные казаки разбрасывались прямо по отдельным постам и укреплениям, где попадали под начальство чужих офицеров, мало интересовавшихся их нуждами. Таким образом, на глазах у всех исчезала и падала боевая казацкая сила; сотни, превращавшиеся во взводы, теряли свою самостоятельность, а вместе с нею утрачивали всякую энергию полковые и сотенные начальники; казаки же, предоставленные самим себе, гибли в одиночных боях под ударами горцев, десятками шли в лазареты или исчезали в госпиталях, где часто пропадали бесследно, так что полки возвращались на Дон иногда в двух– и много-много в трехсотенном составе».

Взять полк № 26. За 1846 год отчитался командир полка подполковник Кумсков: стоит полк в укреплении Воздвиженском, в полку 17 георгиевских кавалеров. Побег из полка за год – 1. Смертность: от обыкновенных причин – 6, от ран – 3, «самопроизвольно» – 20, убито – 16. Общая убыль за все время 94 казака, 2 младших урядника [32]32
  ГАРО, ф. 344, оп.1, д.525, л. 30 об. – 31.


[Закрыть]. А полк на Линии стоял с декабря 1843 по 20 октября 1847.

По линейным казачьим станицам донские полки стояли более-менее компактно, и на Лабинской линии их в кулаке держали, в полках на лицо по 650–700 всадников. А те, что служили поближе к начальству, раздергивались. В полку № 28 в Темир-Хан-Шуре по списку казаков 558, на лицо 344. В полку № 31 в Грузии казаков по списку 602, на лицо 205, в командировках 381. Полк № 19 не успел прийти под Владикавказ, как сразу в командировки растянули 365 человек, на лицо в полку остался 441 [33]33
  ГАРО, ф. 344, оп.1, д. 497.


[Закрыть].

Донец – степняк, горные теснины и леса место для него непривычное, климат чужой. Противостояли же донцу местные жители, вооруженные прекрасным оружием, приспособленным для боя именно в этих условиях, воинственные, отважные, и дело свое правым считали.

Победить в этой войне можно было, только воюя не хуже горцев. И Бакланов с присущей ему решительностью взялся казаков учить. Поначалу тяжело было – непонятно за что браться.

Сотни стоят вразброс, а по тревоге выходят в половинном составе.

Офицеры не знают уставов, ни полевой службы, ни аванпостной. Денег дурных у молодежи много, с июня 1846 года жалование на треть добавили. От скуки пошаливать стали. Как спать ложиться, в офицерских флигелях стрельба начинается. Думали, что это по пьяному делу – упаси Бог! – дуэли, кои в военное время запрещены. Оказалось – ко сну отходят, свечи гасят.

– Василий, задуй свечу.

– Я уже лег. Сам задуй.

– Я тоже лег. Задуй, тебе говорят.

– Не, не хочу.

– Я сотник, а ты хорунжий. Задуй свечу.

– На меня, может, завтра приказ придет, я тоже сотником буду.

– Хорунжий Кушнарев, я, как старший офицер сотни, приказываю вам задуть свечу!

– Ладно уж…

Потянулся, снял со стены в изголовьях пистолет – ба-бах! Задул…

Другие офицеры прослышали об этом случае и тоже стали перед сном таким манером свет тушить. Один раз чуть пожару не наделали – не по язычку пламени, а по самой свече попали, покатилась она, разбрызгивая искры… Другой раз чуть квартирную хозяйку до смерти не убили.

Для начала Бакланов отобрал казаков своего полка у всех, при ком они состояли в денщиках. И в дальнейшем уже мало кому удавалось заполучить у него хоть одного человека. «Казак воин, а не денщик! Казак должен держать в руках повод коня, шашку, пику, а не сапожную щетку и самоварную трубу».

Скандалы пошли с теми, у кого он денщиков и драбантов отбирал. Ничего, отругался или отмолчался. Хорошо, что начальник Левого фланга Бакланова во всем поддерживал.

Полковые командиры имели с полка десятки тысяч. Бакланов же с полка не тянул. Наоборот, свое жалование тратил на полк и на хлебосольство. Но при всем хлебосольстве с сотенными командирами застольной компании не водил, держал дистанцию.

Работающих вполсилы не терпел. От подчиненных ждал такой же заинтересованности и такой же отдачи, как и от себя. Делал все быстро. С разносами не тянул, но и награждал быстро.

Теперь все в полку чувствовали за собой постоянный неослабный командирский надзор. Бакланов наново обучал людей строю, а офицеров экзаменовал в знании уставов, особенно полевой и аванпостной служб. Экзамены эти проводил ненавязчиво, по вечерам за чаем и вином. Рядовым казакам постоянно устраивал проверку лошадей и оружия.

Используя отточенные в Учебном полку навыки, взялся за джигитовку, за стрельбу в цель на всем скаку. Особо учил владеть холодным оружием, доводил владение им до виртуозности. Ибо мастерское владение пикой и шашкой, кроме своего прямого назначения, имеет еще и воспитательное значение, дает уверенность в силах, в своем физическом превосходстве, развивает веру в свое оружие, ловкость, молодечество, находчивость, удаль. Казаку хочется решить всякое столкновение ударом холодного оружия.

Чистку коней сам проверял. Своих, донских, и отбитых, горских, долго рассматривал, приказывал по кругу гонять. Казакам вдалбливал:

– Коня своего люби. Мало, что он денег стоит. Конь – друг, конь тебе жизнь спасает.

Вроде бы с упреждением, специально для набегов подобрал себе Бакланов белого коня, чтоб свои его в темноте сразу же различали. Всегда так было. Когда в ночь казаки в набег шли, первого пускали на белой лошади и на спину белый башлык ему закидывали, чтоб самим в темноте не отстать, не потеряться. Коня такого нашел Яков Петрович в Люблинском полку еще в 1845 году. Конь крупный и в холке непривычно высокий. Когда покупал, весь полк приценивался и советы давал. Смотрели с любопытством. На Низу нет таких высоких коней, и масть белая редко встречается. Решили, что с верховий откуда-то лошадь, так и назвали «Верховской». И Бакланов не спорил.

В иррегулярной кавалерии командира полка во многом сам себе начальник. Помня службу в Учебном полку, Бакланов пошел на нарушение штатного расписания, сформировал особую, учебную 7-ю сотню, держал при себе в Куринском, постоянно муштровал и сделал лучшей в полку № 20. Из нее брал он инструкторов для других сотен, а в бою 7-я либо возглавляла атаку, либо ждала в резерве минуту для завершающего удара.

Наконец, в каждой сотне один взвод, оснащенный шанцевым инструментом, натаскивался по саперному делу. Сам купил инструменты.

Командирам сотен и офицерам объяснял: «О храбрости казака не надо заботиться, потому что донскому казаку нельзя не быть храбрым; но надо чтобы этот казак смыслил что-нибудь и больше храбрости». А казакам говорил:

– Вы, ребята, ничего не бойтесь. Если что – читайте «Живые помощи».

Псалом такой был: «Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится». Сам Бакланов в детстве учил его наизусть, нараспев сливая слова и не вдумываясь в смысл. Главными считал получавшиеся два первых слова – «живые» и «помощь».

Помимо строевой подготовки и джигитовки, постоянно объяснял казакам, в головы вдалбливал:

– Чтоб с тобой не случилось, нельзя покидать ряды. Если совсем плохо будет, станичники помогут. Легко раненые остаются в строю. Если потерял лошадь, бейся пешком, пока не отобьешь у неприятеля. Покажи врагам, что думка твоя не о жизни, а о славе и чести донского казака. Запомните, честь дороже жизни. Кто забудет – голову оторву.

Постоянные учения, постоянная гонка, постоянные стрельбы. На шорох учил стрелять…

– Ты что думаешь? Он тебе покажется? Не-ет, брат, ты его должен издали угадать, по шороху…

Все это, однако, было для Бакланова подготовкой к настоящему учению, которым он признавал только бой. На Линии после Даргинской экспедиции держалось затишье, и Бакланов со своими казаками рыскал в поисках противника, благо леса он не боялся, с детства к нему привык. В разъездах, в разведках обучал:

– Если ты верхом, то в лесу не заблудишься. Мы ж коней не зря в Куринском овсом кормим. Кони все запоминают. Если видишь, что заблудился, брось поводья, лошадь сама вернется туда, где ее овсом кормили. Так что об этом не думай. Ты главное лес изучай. Все заметь, ничего не моги проглядеть, а тебя чтоб никто не видел.

Разведка… Глаза и уши… Обучая казаков, Бакланов никогда не забывал об агентурной разведке.

Много чеченцев к русским выходит. Бегут с гор те, кто украл у своих, адат нарушил, кровники. Просто любопытные приходят. Есть из кого вербовать. На свой аул они, конечно, не поведут, а на чужой, на соседский…

Начальник штаба Кавказского корпуса Филипсон самонадеянно писал, что лазутчиков русские имели во всех сословиях – от князя до пастуха. Кордонным начальникам безотчетно выдавались экстраординарные суммы на агентуру. Щедрая плата лазутчикам «производила разрушительное действие на нравственность этого дикого народа и могла бы окончательно его развратить, если бы значительная часть этой суммы самовольно не отклонялась от своего назначения».

Бакланов же, как мы знаем, казенных денег никогда не присваивал, и экстраординарных сумм для подкупа лазутчиков ему вполне хватало.

У Бакланова таких агентов было двое. Первый – Ибрагим, из конвоя Шамиля, жил в ауле Ведено, сам он появлялся редко и передавал информацию через верных людей.

Второго баклановского агента звали Али-Бей, он был родом из Большой Чечни, из мичиковского аула Гурдали-Юрт.

Почему они работали на Бакланова? Из-за денег. Они так же продолжали ненавидеть русских, и, передав сведения, некоторые из них на другой день выезжали на перестрелки, тщательно целились и метко стреляли. Возможно, были у них какие-то счеты со своими наибами, возможно, были претензии к самому Шамилю…

Такая агентура стоила не дешево, но здесь окупали себя любые траты. Информация, сообщаемая агентами Бакланову, бывала бесценна и спасла немало казачьих жизней.

Конечно же, лазутчики рисковали. Чеченцы изменников или их родственников пытали. В Автурах брата изменника положили под доски и уселись на них. Так сидели, пока он не умер. Прямо как монголы на русских князьях после сражения на Калке.

В Герменчуке отцу лазутчика выкололи глаза…

Ничего не могло остановить человеческую алчность. Рисковали дети гор ради червонцев и глупо рисковали. Деньги, заработанные за предательство, или тратились на покупку оружия у армян, или шли на покупку украшений на это оружие, или просто зарывались в землю до лучших времен, чтоб соседи, которые все видят и все знают, не заподозрили в связях с русскими.

Бакланов агентов подробнейше расспрашивал. Говорили обычно на кумыкском наречии, считавшемся на Кавказе языком международного общения.

– А Шамиль сам какой?

Шамиля донские казаки видели близко еще в 1837 году, когда в конвое генерала Клюки-фон-Клюгенау ездили к нему на переговоры, и описали всем своим Шамиля подробно. Но Бакланов не уставал о нем расспрашивать, а лазутчики охотно отвечали:

– Э, Шамиль!.. Шамиль с шести лет Коран читал. В цель с первого выстрела попадает. Аварцы его мать просили: «Пойди с нашими стариками. Пусть разрешит сдаваться, а то мы все погибнем». Она пошла. Он говорит: «Кто просит?». Она говорит: «Я тебя прошу». Он говорит: «Кто такое дело просит, тому надо сто плетей бить». Били ее пять раз. Он говорит: «Больше не надо ее бить. Это мая мать. Я сам лягу». И его били 95 плетей…

– А воюет зачем?

– Нельзя по-другому. Шамиль говорит: «Рай есть под тенью шашки, убитый в войне против неверных есть живой и будет он жить в раю, а кто будет бежать – тот есть ничтожный человек, и будущая его жизнь есть ад».

– Довольны ваши Шамилем?

– Нет, не довольны.

– Что так?

– Мурзадеков содержат, мюридов содержат. Весь Дагестан кормят. У кумыков и на Тереке я за рубль пять саб муки продам, а наибы за рубль 12 саб муки забирают. Тавлинцев по аулам поставили, кормить их заставляют. Э-э… Пусть в набег идут, сами себя кормят…

– Отложились бы…

– Куда?

– Замирились бы…

Лица лазутчиков каменели. Ненависть к русским перевешивала недовольство Шамилем. Отвечали по-тюркски:

– Сормагъан – сиз, айтмагъан – биз (Вы не спрашивали, мы не говорили).

– А где сейчас Шамиль?

– В Ведено. Скоро в Шали будет.

– На нас пойдет?

– Нет… Не думаю…

– Ты узнай, куда он собирается идти.

Глава 13. Первые победы и первые потери

Весной чеченцы оживились и погромили на плоскости аул Алхан-Юрт.

Партии их бесстрашно разъезжали по плоскости, и 5 апреля казаки во главе с самим Баклановым вели с ними перестрелку при следовании из Куринского в Амир-Аджи-Юрт. Казаки держались уверенно. Двоих Бакланов после к чину урядника представил – Василия Андреева с Белой Калитвы и Александра Маркова из Верхнее-Новочеркасской. Чеченцы особо не наседали, но и не убегали, ходили следом, как привязанные.

– Что-то задумали. Отвлекают… – сказал Бакланов сотенным командирам после стычки.

Действительно, 12 апреля командующий Левым флангом генерал Фрейтаг получил сведения, что Шамиль со всем войском прибыл в Шали, а оттуда выступил в сторону Военно-Грузинской дороги. Все пешие и худоконные двинулись под Владикавказ, а сам Шамиль с 5 тысячами лучшей конницы и 3 орудиями направился в Малую Кабарду. Из Воздвиженского и Урус-Мартана сообщили, что полчища чеченцев и лезгин прошли под стенами укреплений и устремились на запад.

Фрейтаг попытался движение имама перехватить, но потерял Шамиля из виду. Обнаружился Шамиль лишь 16 апреля в Кабарде.

Выяснилось потом, что человек десять кабардинских князей и уэрков звали Шамиля в Кабарду и обещали общее восстание против русских. Никакого восстания на самом деле не получилось. Ни кабардинцы, ни абадзехи, к которым Шамиль тоже посылал своих людей, имама не поддержали. Примкнули к нему 37 человек из кабардинской знати.

Алибей потом объяснил Бакланову, что у Шамиля с Кабардой никогда ничего не получится:

– Там князья всем владеют. Им шариат не нужен. По шариату все мусульмане равны перед Кораном, кровь каждого ценится одинаково. Князь узденя убил или уздень князя – плата одна. А по адату у них кровь князя дороже крови узденя. Поэтому у них князья адат любят, а у нас уздени шариат любят.

Увидев, что восстания и поддержки нет, чеченцы начали грабить. В Малой Кабарде они пожгли аулы князя Бековича-Черкасского и вывезли 500 арб пленных и добычи. Пришлось Шамилю назначить наиба Саибдулу с 1000 конных и 2 орудиями охранять возникший обоз.

Русские (Куринский полк) Саибдулу догнали, обоз и пленных отбили (освобожденные пленные рассеялись по лесам). Чеченцы не успокоились и ограбили аулы Эльхотова. Русские их снова догнали и отбили 2500 голов скота и новых пленных.

27 апреля Шамиль, уклоняясь от боев, вернулся на Сунжу, перешел ее у укрепления Казах-Кичу и вступил в Малую Чечню. Здесь он распустил чеченцев, а с тавлинцами остановился в Бача-юрте у Гехов.

В Кабарде после ухода Шамиля начались гонения на узденей, сочувствовавших имаму. 25 февраля 1847 года в приказе № 2 по Войску Донскому встречаем: «Производятся… Донского казачьего № 11 полка урядник Иван Любченков в хорунжие со старшинством с 11 мая 1846 года (время совершения подвига – А. В.) за отличие, оказанное при истреблении узденя Большой Кабарды прапорщика Кожакова, передавшегося Шамилю» [34]34
  ГАРО, ф. 344, оп.1, д. 534, л. 3.


[Закрыть].

Вроде бы все удачно закончилось, но Воронцов был страшно недоволен – Шамиль ушел из Кабарды безнаказанно, хотя окружили его там со всех сторон. Князь Голицын растерялся, выпустил его оттуда. Это раньше Голицын блистал. В 1824 году у графа Мусина-Пушкина за одну ночь два миллиона выиграл. А теперь стар стал, ленив стал, растолстел…

Вернувшись из Кабарды, имам попытался ворваться на Кумыкскую плоскость. Вот тогда для Бакланова и Донского № 20 полка наступили горячие дни.

9 мая – отражение нападения на Куринское. Григорий Кружилин, писарь полковой, отличился, был произведен за этот бой в урядники.

24 мая – Сусловский бой. 7 казаков и хорунжий Алёшин, стоявшие на посту в Амир-Аджи-Юрте, участвовали в нем.

Сусловсий бой – событие заметное. Началось с того, что Фрейтагу лазутчики донесли о скором прибытии Шамиля из Дагестана в Чечню, в Шали. 22 мая перехватили записку: «От имама Шамиля братьям моим Атабаю, Саибдуле, Дубе и Талгику. Желаю вам мир и предписываю собрать всю чеченскую кавалерию к будущему четвергу в шали. Вы должны быть там с партиями до моего прибытия. Если Бог позволит, я в тот же день буду и сам в Шали» [35]35
  К. Обзор событий… с. 457.


[Закрыть]. Дополнительно лазутчики вызнали, что Нур-Али-муллу Шамиль пошлет от Шали к Камбилеевке, сам пойдет на Старый-Юрт отвлекать русские силы, а новый наиб, кабардинский князь Магомет-Мирза Анзоров, с конницей будет прорываться в Малую Кабарду.

Фрейтаг всю Линию поднял по тревоге, стал дорогу на Кабарду загораживать. Но 23 мая поздно вечером новый лазутчик сообщил, что Шамиль в Шали не приехал, а собравшаяся чеченская конница из Шали пошла к Мичику, где ждет ее конница из Ичкерии, Ауха и Салатавии.

Стал Фрейтаг войска двигать, чтоб прикрыть Кумыкскую плоскость. Командиру Гребенского полка подполковнику Суслову приказал идти на Амир-Аджи-Юрт, а полковнику Меллеру-Закомельскому – с двумя батальонами из Грозной к Умахан-Юрту и оттуда, в случае налета, двигаться к Кара-су и Слепцова с гребенцами взять с собой.

24 мая утром Суслов в Червленной, не получив еще приказа от Фрейтага, узнал от прискакавшего станичника, что чеченцы напротив станицы Шелкозаводской собирают жителей аула Акбулат-Юрт и хотят вывезти их в горы. Весь свой подвижный резерв он, не раздумывая, послал к Шелкозаводской и сразу же получил приказ от Фрейтага идти к Амир-Аджи-Юрту. Туда, согласно приказу, он и двинулся с оставшимися, имея с собой всего несколько десятков всадников.

В Амир-Аджи-Юрте караульные сообщили, что только что 400 арб с переселенцами прошли от Акбулат-Юрта в сторону гор.

Догнать и вернуть 400 арб казалось делом не сложным. Суслов взял из АмирАджи-Юрта пост донцов Алёшина, и еще к нему присоединились 7 офицеров и один местный помещик, отставной капитан Холстатов. Погнались. Всего поскакали человек 90.

Арбы как сквозь землю провалились. Зато в 8 верстах на цепи курганов увидели чеченские пикеты и расслышали крик: «Русские!». Из-за курганов хлынула чеченская конница…

По официальному донесению, чеченцев было тысячи полторы. Потом уже пошли легенды, что Суслов нарвался на 4 тысячи, которые отдыхали за холмами. Попали казаки в безвыходное положение. Кони устали, не уйдешь… Приказал Суслов: «Режь коней!»… Так 5 часов отбивались.

На самом деле до чеченцев было еще далеко, и при желании казаки ушли бы. Но разгоряченные погоней офицеры бежать не пожелали. Спешились, решили отбиваться. И коней, конечно, не резали. Зачем их резать? А вдруг пронесет? Их просто сбатовали – связали попарно головами к хвостам, а могли и просто на землю положить, был такой прием. В общем, прикрылись лошадьми, как живым щитом.

Чеченцы подскакали, окружили, дали залп и – в шашки. Казаки – в ответ залпом их встретили. Чеченцы схлынули и снова кинулись. Снова их отбили. Бой затянулся. Разозлились. Стали по лошадям стрелять. Казаки – по чеченским, чеченцы – по казачьим. Валились казачьи лошади, а разбежаться не могли, так связаны, что не побежишь. Подсчитали потом, что в каждую казачью лошадь в среднем по 8 пуль попало. Живой щит превратился в замкнутый вал из конских трупов. Всего одна лошадь уцелела.

Но и чеченцам это не на руку. Кинутся они в шашки, а их лошади упираются, на убитых лошадей идти боятся.

Так отбивались два часа. Но и этого хватило. Патроны кончаются, заскучали казаки. Вспомнили, что несколько лет назад здесь же перебили чеченцы три казачьи сотни полковника Волжинского. Офицеры их подбадривали. Помещик увязавшийся соломенной шляпой отсвечивал, но держался молодцом.

Тут от Амир-Аджи-Юрта помощь показалась. Всего 25 казаков. Но поняли чеченцы, что по всей линии тревога началась. И от Куринского Бакланов с двумя сотнями спешил, а за ним три роты Кабардинского полка, и два орудия на ухабах подпрыгивали.

Ускакали чеченцы. Бакланов преследовал.

У казаков потери – 5 убитых, 49 раненых. Чеченцы своих пораженных с собой увезли, сколько их было – Бог весть.

Алёшина произвели в сотники со старшинством с 24 мая 1846 года. Из его людей погиб всего один казак – Андрей Степанцов из Манычской станицы. Потом еще Антон Дьяконов из Махинской станицы от ран скончался.

В Акбулат-Юрте осталось всего 36 семейств, 150 ушли в горы. Аул важный, связывал плоскость с крепостью Грозной. Пришлось ставить туда роту пехоты с орудием и 25 кумыков-милиционеров.

В начале лета, как обычно, дожди начались.

Бакланов с командой казаков был в отряде командира Кабардинского егерского полка генерал-майора Козловского при заложении им укрепления Хасав-Юрт на речке Ярык-Су в 11 верстах от Внезапной.

Заложение крепости – шаг солидный, капитальный и бесповоротный. И поручено надежному человеку.

Известный всей Линии Козловский оказался человеком среднего роста, плотным, сам темно-русый, усы щеткой, нос грушевидный, глаза серо-голубые. Мундир носил лоснящийся, по швам заметно потертый, зимой одевал какое-то серо-синее пальто и черную папаху с желтым верхом, шею повязывал длиннейшим шерстяным шарфом, крест-накрест перетягивал им грудь, им же подпоясывался, и концы шарфа свисали сзади, как у форменного. Но при всем этом держался Козловский величественно и к солдатам был щедр. Бывало, после боя спросит:

– Это Кабардинский полк?

– Кабардинский, Ваше Превосходительство.

– А что ж вы, братцы, не пьянствуете?

– Не на что, Ваше Превосходительство.

А он им из кармана – 50 рублей…

Строили крепость на месте вымершего от поветрия аула Хасав-Юрт и название оставили старое.

19 мая прибыл туда Козловский с тремя ротами 1-го батальона своего полка и двумя орудиями. Из Герзель-аула и Куринского потребовал по 50 казаков. Приказал на месте аула лагерь разбивать, чтоб потом превратить его в крепость, и уехал к полку.

20 мая еще две роты, 8-я и 9-я егерские, из Внезапной к Хасав-Юрту выступили. И еще две роты, 3-я карабинерская и 7-я егерская, под командой майора Рудановского отправились вниз по речке Ярык-су на фуражировку.

В тот же день столкнулись с чеченцами. Ауховский наиб Гойтемир шел в набег на бата-Юрт и Байрам-аул и наткнулся на русский лагерь. У Гойтемира – 300 конных, 600 пеших и 1 орудие. Решил он с этими силами русский лагерь атаковать. Но тут сообщили ему, что от Внезапной две русские роты идут.

Гойтемир оставил против лагеря своих пеших, а с конницей и орудием бросился к Внезапной, навстречу двум ротам. Разделился.

По частям его и разбили. Подполковник Тиммерман, замещавший Козловского, взял 1 орудие, роту пехоты и сводную сотню казаков полка № 20 и поспешил вслед за Гойтемиром. А Рудановский с фуражирами заторопился к лагерю. Гойтемира зажали на дороге меж двух отрядов, и он, не принимая боя, ушел в горы, а пеших его у лагеря Рудановский разогнал, как только из пушки приказал стрелять.

Потери за весь день – 4 солдата ранено, 1 казак контужен и 1 казачья лошадь убита.

Дошло до чеченцев, что плохо дело – русские на месте лагеря крепость возводят, еще один путь на плоскость перекрывают.

23 мая снова явился Гойтемир и с 9 часов утра устроил перестрелку с солдатами, которые вокруг лагеря кустарник вырубали. И на следующий день то же самое.

24 мая на подкрепление во Внезапную явился полковник Косоротов с двумя ротами Апшеронского полка, двумя ротами Дагестанского, двумя орудиями и сотней Донского полка № 28.

Из Внезапной, услышав стрельбу, Косоротов двинулся к Хасав-Юрту, а Гойтемир, узнав о приближении свежих русских сил, пошел им навстречу. У Воровской балки встретились и начали через балку перестреливаться. И снова Тиммерман взял 3 роты, 1 орудие и, поспешив вслед за Гойтемиром, ударил ему в спину.

Гойтемир бежал в горы. Русские потеряли 1 офицера убитым, 4 солдат ранеными и 5 контуженными.

25 мая вернулся Козловский. Косоротова с его пехотой вернул в крепость внезапную, а сотню донцов из полка № 28 оставил у себя.

На Линии ходил тревожные слухи, что Гойтемир держит русский лагерь в осаде и ждет самого Шамиля. Кумыки притихли, на полевые работы не выезжали, ждали нашествия Шамиля. Начальство Козловского соответственно накрутило и направило на помощь в Хасав-Юрт из Баташ-Юрта 2 орудия Донской № 1 батареи, а из Внезапной – запас снарядов и две роты Подольского егерского полка.

Козловский, потерявший на линии волосы и зубы, чувствовал, что Шамиль вряд ли явится. Приказал он дальше кусты вокруг лагеря вырубать. Однако от помощи не отказался.

26 мая Гойтемир снова явился под Хасав-Юрт (стан его был неподалеку, в Аджи-Гирей-Юрте, в 4 верстах) и загнал рубщиков и казачьи пикеты в лагерь. Зато с другой стороны к лагерю подошли молодцеватые батарейцы из Донской № 1 конной артиллерийской роты.

Скучающий Козловский казакам обрадовался:

– А давайте, как, бой устроим!

Слово «как» он к месту и не к месту употреблял, чаще всех других слов. А на бой смотрел, как на представление, на театральную импровизацию. Солдатами восторгался, как артистами восторгаются. Выезжал – «Здорово, мои любимые! Здорово, красавцы!». Отслеживал каждый выход, каждый сольный или коллективный номер. Несут кого-нибудь, а он – радостно: «Ага! А вот и раненые!».

Как-то без него началось. Прискакал он, стал с обстановкой знакомиться, войска объезжать, с солдатами здороваться.

– А это, как, у вас что?

– Стрелковая цепь, Ваше-ство.

– Ага! Здорово, стрелки! Здорово, как, любимые мои!

Те оглядываются, скалятся, отвечают со смехом.

– А там?

– Чеченцы, ваше-ство, и лезгины.

– Так! Молодцы! Правильно, как, стоят, – и чеченцам – ручкой.

Поехали дальше.

– Так. А это что?

– Резерв, Ваше-ство.

– Молодцы! Ты смотри, и резерв, как, у вас есть. Здорово, ребята! Здорово, орлы!

Дальше едут.

– А там, как, под деревом что за люди?

– Убитые и раненые, Ваше-ство. Сносим их туда.

– Здорово, убитые и раненые!..

Любил Козловский повоевать и в других то же самое предполагал. Мерещилось ему, что все в бой так и рвутся.

Рассказывали, что пожгли, истребили какой-то аул, стали уходить. Чеченцы, как обычно, насели. Арьергард бой ведет. Едет Козловский, видит, на дороге свежая колонна стоит.

– Кто такие?

– №-й батальон, Ваше-ство. В резерве стоим.

– В ауле, как, были?

– Никак нет.

– Так вы, как, значит, так и не повоевали? Нехорошо! Эй! Взять, как, аул обратно! Вперед, ребята! – и сам повел их на развалины…

И теперь под пение егерских рожков и барабанный бой вывел Козловсий из лагеря 9 рот с тремя орудиями и развернул их по всем правилам. За пехотой в два эшелона развернул конницу, сам уселся на пригорке, навел зрительную трубу:

– Красиво стоим. Давайте, как, начнем…

По знаку первый эшелон конницы – сотня полка № 28 во главе с войсковым старшиной Бирюковым – проскочил в интервалы между ротами и с гиком, свистом и стрельбой поскакал прямо на чеченцев. Те шарахнулись в разные стороны. Бирюков лихо проскакал 4 версты, дальше был стан Гойтимира, и казаки так же быстро поскакали обратно. Чеченцы злой сворой помчались со всех сторон на перехват…