332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Рейман » Тени над Эрдеросом. Рука со шрамом (СИ) » Текст книги (страница 17)
Тени над Эрдеросом. Рука со шрамом (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2017, 14:00

Текст книги "Тени над Эрдеросом. Рука со шрамом (СИ)"


Автор книги: Андрей Рейман






сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава XVIII


Миниатюрная эльфийка с розовой кожей и черно-белыми волосами сидела одна в маленькой комнатушке на втором этаже корчмы «Дубок – Шептунок». Сидела на старенькой скрипучей кровати, повидавшей многие виды и не одну сотню постояльцев. Сидела, подобрав под себя ноги, и в свете доживавшей свой век свечи, вглядывалась в побуревшие от времени страницы старого волшебничьего фолианта «Коментариев» к «Толкованию «Sauiquro ed Oniljimаggie Oborienti[1]»». Правда, продуктивным чтение назвать было сложно. Эннамаэль изо всех сил вглядывалась в изящные руны, но мысли ее были далеко от мыслей автора «Коментариев», и смысл прочитанного раз за разом ускользал от нее. Голова эльфийской волшебницы была занята мыслями совсем другого толка. Вот-вот, с минуты на минуту курьер торговца запрещенными товарами должен постучать в ее дверь тремя частыми и двумя одиночными постукиваниями. Она просунет через щель под дверью несколько серебрянных монет, а ей в ответ передадут заветную колбочку с Белым Дурманом – старинным эльфийским медикаментом, который люди усовершенствовали, сделав его более эффективным, но в то же время, спровоцировав нецелесообразное и непотребное его применение совсем не в медикаментозных целях.

Эннамаэль закрыла бесполезную книгу и швырнула ее на тумбочку. Взгляд ее теперь безраздельно падал на дверь. Каждый шорох, каждая тень, промелькнувшвая за дверью, заставляла ее с трепетом задержать дыхание и сжать кулачки, но когда желанный гость так и не соизволял появиться, девушка сердито сопела и в нетерпении подергивала пальцами на ногах.

Вынужденное воздержание от Белого Дурмана давало о себе знать. Эннамаэль то и дело облизывала и покусывала зудящие губы сухим и потерявшим чувствительность языком. Она знала, очень скоро ей станет еще хуже. Начнется ломота, резь в глазах, слабость и озноб. Спасти ее от этого кошмара будет способен лишь чудесный серебристый порошок, который нехорошие людишки все никак не хотели приносить.

Прошло полчаса. За это время Эннамаэль сумела отсчитать целых восемь, но в конце концов, эльфийка услышала долгожданный стук. Схватив кошелек, она рысью метнулась к двери. С той стороны зашипели:

– Товар у меня, гони сорок нециев.

– Что? – возмутилась эльфийка. – Откуда сорок, договорились же о тридцати?

– Извини рыбка, инфляция, риски, туды-суды. – хрипло засмеялись за дверью. – Теперь сорок. Выкладывай, да поспеши, мне еще много клиентов обойти надо.

– Ты безумен! – в голос воскликнула Эннамаэль. – Ладно, тридцать пять и по рукам, согласен?

– Э, нет, – вновь засмеялся делец. – Ты не в том положении, чтобы торговаться, зайка. Либо сорок, либо я пошел дальше. Решайся быстрее, пока я еще не поднял, – После этих слов Эннамаэли нестерпимо захотелось сжечь его на месте, и при этом разнести пол-корчмы. Ценой немалого волевого усилия, она убедила себя, что этот мерзавец, как бы он ни был нагл и подл, того не стоит. Тем более, что вместе с ним будет уничтожен и его драгоценный товар. А таким нехитрым обманом он лишь зарабатывает себе деньги, ведь шестеркам вроде него  настоящие брахманы платят сущие гроши. Эннамаэль высыпала деньги на пол, отсчитала сорок серебряных монет и пододвинула кучку к щели под дверью. Ловким, наметанным движением, курьер сгреб деньги в свою котомку, в ответ швырнув в ту же щель эльфийке крохотную колбочку, будто кость собаке.

– Наслаждайся, – бросил он и стремительно затопал прочь.

– Будь ты проклят, скотина! – Закричала ему вслед Эннамаэль, роняя слезы от бессильной ярости и нестерпимой обиды. Того количества порошка, которое ей продали за такие деньги, не хватит и один раз как следует заправиться. И вдруг в ее голове ожил голос Йорвина, который говорил: «Ты так и будешь всю бесконечность существовать, от случая к случаю зарабатывая крохотные деньги, а затем просаживать их на дурманящие порошки. Набираться до беспамятства, а когда дурман сойдет, и ты окажешься одна в пустой комнате среди мусора и собственных испражнений, будешь искать новые способы добыть заветный наркотик, и все повторится снова, а потом еще и еще и так до бесконечности. До тех пор, пока дурман не заменит тебе хлеб, а удовольствие от этой дряни не растворится как лед в кипятке, оставив после себя только пустоту и боль».

Эннамаэль упала на кровать лицом в подушку и заревела. Ей было очень больно не столько оттого, что ее подлейшим образом обманули, сколько оттого, что Йорвин, говоря о ее будущем, был абсолютно прав. И, несмотря на все свои странности, он был единственным за многоие сотни лет, кто действительно, искренне желал ей добра.

Задыхаясь от нестерпимой досады, Эннамаэль лупила кулаком подушку, не прекращая промакивать ее слезами. Она даже не заметила, что свеча, стоявшая на тумбочке около кровати, перестала освещать пространство вокруг, а затем веселый огонек и вовсе куда-то пропал, погрузив комнату в кромешную тьму. То же самое случилось и внизу, где за костями, картами и выпивкой отдыхал от будничных проблем простой рабочий люд. Плавно, но стремительно все светильники погасли, и все помещение погрузилось во тьму. Тьма была настолько беспросветная, что даже тот, кто неплохо видит в ночном мраке, не смог бы ничего увидеть дальше своего носа. В корчме мгновенно началась паника, гвалт и гомон. Перепуганный народ стремился удрать от наваждения, по ходу опрокидывая столы, сбивая с ног и затаптывая друг друга. Обезумевшие люди ломали и крушили на своем пути все, лишь бы добраться дотуда, где, как им казалось, была дверь из проклятого трактира.

Эннамаэль, услышав гвалт внизу, оторвала заплаканное лицо от мокрой подушки, и поняла, что натворила. Тут же, как по приказу, черная мгла рассеялась, свечка на тумбочке вновь осветила маленькую комнатушку своим скромным светом.  Свет вернулся и в кабаке. Желудь осторожно вылез из под стойки и с ужасом огляделся. Весь пол был завален обломками мебели, битой посудой, остатками еды и выпивки. Весь народ разбежался, кроме тех, кто был задавлен или затоптан. Три тела, красных от крови лежали на полу, не подавая признаков жизни. Еще несколько человек корчились и стонали, лежа с перебитыми конечностями, пробитыми головами и переломанными ребрами. Голова Желудя от щек до лысой макушки сделалась пунцовой. Он знал, с кого спросить за это.

Кейн плюхнулся на соломенный лежак своей камеры, и только в этот момент понял, как вымотался. Мгновенно все конечности налились свинцом, веки сами собой начали склеиваться. Но не успел стихнуть отзвук лязгающих замков, как дверь в темницу снова была потревожена. Двое городских стражников в синей форме, с яйцевидными шлемами тащили обмякшее тело с мешком на голове. Кейн приоткрыл фиолетовый глаз и заметил, что тело с мешком на голове имеет мохнатый хвост. Сон мгновенно как рукой сняло.

Стражники открыли пустующую камеру напротив Кейна и швырнули тело внутрь, предвартельно сняв с головы мешок. Кейн узнал Юрки. Тот лежал, не подавая принаков жизни, и Кейн смачно выругался. Стражники громко хлопнули железной дверью и залязгали замком.

Вдруг, в темном углу темницы, в крайней камере напротив Кейна раздались шорохи. Кейн любопытства ради придвинулся к решетке посмотреть. В крайней камере на другом конце каземата через щель в решетке просунулась маленькая, но лохматая голова. Увидев, что на него смотрят, узник расплылся в широкой улыбке, демонстриря отсутствие половины зубов.

– О, компания! – воскликнул он и засмеялся, – Уж три дня тут ни души, окромя мышей. Я чуть со скуки не помре! Я Кампо, а тебя как звать?

– Кейном, – ответил горбун.

– Кейн? – зашевелил бровями Кампо. – Погоди-ка, я тебя знаю, ты гробовщик кладбищенский, – Кейн кивнул. – Как же тебя сюда угораздило-то? За что же ж?

– Подружился не с теми, – сухо ответил Кейн. – А ты что напорол?

– Я-то? Да бродяга я, вот и угодил сюды. Хотя, честно если – вор я. Жрать нече, вот и спер. Посадили на месяц. Отсидел, вышел. Опять жрать нече, опять упер – посадили опять. На полгода топереча. За редедив. Через три седьмицы выйду.

– И опять красть? – хмыкнул Кейн. – Не пробовал ремеслом заняться?

– Не, ремесло – это не мое. Я пыталси, так что знаю. И сапожником быть пробовал, и плотником, и кожевником, и много кем еще. Только кривые у меня руки. Ни чертика не вышло. Все мастера меня взашей выгоняли. Вот так и бродягой стал. Потом тута очутилси. И знашь, в целом я доволен. Кормить – кормют, поить – поют, парашу меняют. Чего-то дельного не требуют. Зимой – снег чистию, летом – травку вокруг казарм щипаю. Истекет срок – и да, опять красть. А как же иначе ж? Как-то жить, да надо ж. Кому как. Кто за лошадьми убират, кто гробы сколачиват, а я вот эдак. Украл, поел – в тюрьму. Украл, поел – в тюрьму.

– Сомнительная романтика, – покачал головой Кейн. – А ты не боишься, что тебя на третий раз так не пожалеют? Башку отрубят, и дело с концом.

– Нет. Вот эдак точно не будет. Граф указал, чтоб убивство ток за убивство полагалоси. За присвоение чужого – лишение собственного. Кому нече отдать – плотют свободой. Так-то. Посему мне ничего не грозит, покуда граф жив, доброго ему здоровица.

– К несчастью, его светлейшество недавно приставился, – сказал Кейн. – Так что не знаю, стоит ли в третий раз испытывать судьбу. Я бы не стал.

– Ты не шуткуешь, друг? – побледнел Кампо. Кейн отрицательно помотал головой.  – Ой, плохо. Плохо. Плохо – плохо. Знаешь, что-то мне нехорошо стало, я пожалуй, полежу. – Кампо вытащил свою голову из решетки и скрылся из виду, ничем больше не выдавая своего присутствия, лишь изредка шмыгая носом.

Прошло какое-то время, и морферим зашевелился. Юрки сипло засопел, поднялся на четвереньки и привалился к стене, болезненно схватившись за левую ногу. Ему неплохо досталось от стражников. Один глаз заплыл, сломанное ухо обвисло тряпкой, а раненная нога оставляла на полу кровавые полосы. Увидев Кейна, Юрки нисколько не удивился.

– Ты здесь, – констатировал он. – Значит, мы потерпели поражение.

– Сплюнь, лохматый, – парировал Кейн. – Я сделал то, зачем пришел. Но как тебя угораздило им попасться?

– Черные двуноги неплохо стреляют, – судорожно схватился Юрки за раненную ногу. Арбалетный болт попал в бедро и только чудом не задел кость. Юрки оторвал кусок от своей штанины и стянул рану давящей повязкой. – Они подстрелили меня на крыше. Я свалился со второго яруса, и как раз подоспели эти. Синие. Накинули сеть, протащили несколько улиц по земле, затем накинулись с дубинами и бить стали. Потом по голове стукнули, и я уснул. Проснулся здесь.  И знаешь, что было больнее всего? Никогда не видел, чтобы кто-то веселился так, как те воины, которые побивали меня дубинами. Я краем глаза успел заметить, сколько радости было на их мордах. Они бы с удовольствием забили меня до смерти, если бы черные не осадили их. Теперь я понял, почему мой народ ненавидит лысых двуногов. Отец с сестрой всю жизнь твердили, что мы на вас наговариваем. Что не так страшен леший, как его рисуют. Но я здесь видел гораздо больше, чем слышал там. Люди – худшие из тварей, что бродят по земле. Их тлетворное влияние разлагает все, к чему они приближаются. Пока лысошкуры не появились в Яаскелайнен, все было славно. Мой народ любил друг друга, хранил заветы, чтил предков. А как в наше селение привели людей – все то незыблемое, что веками двигало мой народ вперед, было опорочено и растоптано. Мой брат пытался выжить меня и убил моих родителей. И такое же мерзкое отношение я вижу здесь каждодневно. Даже не к тем, кто не люди, об этом я молчу. Даже друг друга они готовы мучить и убивать потехи ради.  Не будь я обязан Йорву жизнью – лапы моей бы здесь не было.

– Как же ты можешь хаить людей, если твой лучший друг из их племени? – хмыкнул Кейн.

– О, слава Праматери, это не так, – воскликнул Юрки. – Йорвин – не человек.

– Как это – не человек? – вытаращил глаза гробовщик. – Кто же он, коли не людского племени?

– Он – дракон, – глядя Кейну в глаза ответил Юрки.– И его истинное имя – Назулдан.

– Ха, дракон! – рассмеялся Кейн. – Ты еще скажи Фея Крестная.

– Ты не веришь мне, человек? – оскалился Юрки.

– А ты сам себе веришь? Дракон это... Тьфу, бабкины бредни. Это что же, он сам вам это сказал?

– Я видел, – ответил Юрки. – Йорв делал такие вещи, которые смертному не под силу. Он владеет Истинной Силой. А она владеет им. Я не знаю, как объяснить человеку.

– Я полутролль, – цинично усмехнулся Кейн. – А про драконов сказоньки рассказывать брось, пока я не осерчал, смекаешь?

– Ты зря пытаешься меня напугать. Что ты можешь, сидя в клетке? Ты сейчас ничем не лучше меня. Я лишь надеюсь, что Йорв убережет мою сестру от нашей участи. Пока черные двуноги не знают, где они скрываются, моя душа спокойна.

– Вообще-то знают, – почесал бороду Кейн. – Я сказал им.

– Что? – мигом ощерился Юрки. – Да как ты посмел, лысошкурый предатель! Я оторву твою лживую голову! Моя сестра верила тебе, убогий горбун, а ты нас сдал! Ох, не будь этих решеток, я порвал бы твои потроха! – Юрки рычал и брызгал слюной на этот раз по-настоящему. В бешеном оскале Юрки Кейн заметил отсутствие клыка на нижней челюсти, что делало Юрки еще более устрашающим. Кейн удивился, что обычно флегматичный полулис способен на такую необузданную звериную ярость. Юрки рычал и скалил челюсти как заправский волк и дергал прутья решеток с такой силой, что Кейн почувствовал холодный укол в животе. А Юрки и не думал униматься. Он рычал и громыхал дверями клетки с такой силой, что  в темницу зашел надсмотрщик с полным ведром воды и без предупреждения окатил Юрки с головы до пят.  Юрки не удержался на больных лапах и, поскользнувшись на осклизлом мокром полу, рухнул навзничь.

– Еще раз услышу здесь галдеж, кто-то отдохнет в карцере. Поняли, выродки? – гаркнул страж и вышел, из соображений приличия хлопнув железной дверью. Юрки кое-как уселся на корточки, уперся руками в пол и энергично затряс гривой, стряхивая воду. Ведро холодной воды действительно немало остудило его пыл. Гневно сопя и содрогаясь то ли от холода, то ли еще от ярости, Юрки отполз в угол камеры и, обхватив колено руками, сердито буравил Кейна взглядом единственного открывающегося глаза. Кейну не хотелось ему ничего больше говорить. Он сам до конца не был уверен, что поступил правильно.

Наступило утро. Небосвод встретил солнце молочной облачной пеленой, и на поверхности земли заметно потеплело против прошедшей морозной ночи. По всему городу и за его пределы разошелся слух, будто Его Превосходительство, Граф Силод Рыжий безвременно скончался. Известно также стало широким массам, что убит он был безродным мужиком, непонятно как проникшим в охраняемый замок. Гвантанский градоправитель, временно исполнявший обязанности графа, объявил во всем графстве Златолесья всеобщий траур. Он обязал всех жителей в знак траура повесить над дверями своих домов черные флажки, но жители не разделили этого страстного порыва, и вместо черных флажков двери домов украсили вымоченные в смоле тряпки, подвешенные на гвоздь, либо просто перемазанная сажей ветошь, что смотрелось больше жалко, чем траурно. Но народ нельзя было за это винить. Мало кто из них мог назвать хотя бы пару причин вспомнить усопшего графа добрым словом. Граф Силод, правивший Златолесьем последние тридцать два года, запомнился как нещадный поборник налогов, которые больше копились в его сокровищнице, чем уходили на какие-либо общественные нужды. А также непримиримым ненавистником нелюдей, под страхом смерти выставившим из графства всех представителей иных рас вместе с теми, кто им пособничал или укрывал. Уж на этом он средств не экономил. Так или иначе, эта чистка не самым приятным образом коснулась абсолютно всех жителей графства. Но как бы ни старался Силод очистить златолесские земли от нелюдей, самые ушлые и пронырливые все равно нашли способ остаться.

Эннамаэль шла по сонной улице, закутавшись в меховую накидку Зуали, с небольшим узелком в руках. Шла, надев капюшон, который был ей так велик, что ее голова полностью утонула в нем, и кроме торчавших из-под него черных и белых прядей ничего  видно не было. Ни розовой кожи, ни острых ушей, ни того, что ее опухшее от слез прекрасное личико было перемазано слезами и соплями. После того, что она учинила в трактире «Дубок – Шептунок», его хозяин, пивовар Желудь, выставил эльфийку на улицу, на сей раз окончательно. Вдобавок, отобрал у нее все оставшиеся у нее деньги в качестве компенсации ущерба. Она могла бы заставить Желудя обо всем забыть, помутив ему рассудок, но ей претила сама мысль об этом, ведь Желудь был прав. Он как радушный хозяин простил ей все неадекватные выходки и позволил спокойно жить дальше ровно для того, чтобы она опять испортила ему кровь. Оставшись без крова, Эннамаэль провела ночь в кабаке «У Мунгуса», размышляя о том, как жить дальше. «У Мунгуса» не было постоялых комнат, а у Эннамаэли не было денег. Даже на еду не было ни цзанги. Эльфийке повезло уговорить хозяина разрешить ей провести ночь на полу около камина. Там она и проспала, завернувшись в ту же меховую накидку. Утром проснулась с голодным комком в животе и на глазах вновь выступили слезы. Гордыня эльфа еще сопротивлялась, но интуиция вкупе со здравым смыслом настойчиво твердили, что Назулдан – единственный, кто может согласиться ей помочь. Долго гордыня не продержалась.

Эннамаэль по памяти нашла улицу, на которой находился искомый дом. Однако, уходя оттуда, эльфийка ни разу не обернулась, поэтому как выглядит нужное строение не знала. Наблюдая серую нескончаемую череду однотипных безликих построек, она решила применить чутье, благо волны магической энергии, исходившие от Истинного дракона-полукровки, почувствовал бы и людской хиромант. Чутье привело ее к старому двухэтажному дому, натолько тесно затесавшемуся между двумя более крупными собратьями, что казалось, еще немного и его стены затрещат под давлением соседских. Изнутри доносилась настолько концентрированная энергетическая пульсация, что у эльфийки слегка зашумело  в ушах и закололо щеки. Сомнений быть не могло. Назулдан – там.

Эннамаэль постучала костяшками пальцев в мощную дубовую дверь, но ее нежная ручка не издала и толики звука, необходимого, чтобы с другой стороны услышали. Тогда она постучала кулаком, а потом, для приличия, еще и двинула пару раз ногой. Через тонкие щели в заколоченных окнах на втором этаже Эннамаэль заметила какое-то движение, и первым долгом подумала, конечно, на морферимку Зуали, которую не так давно лечила. Уж она-то должна сообщить Назулдану, что снаружи стоит и ждет друг. И действительно, дверь приоткрылась и в проеме показалась та самая долговязая фигура, которую эльфийка хотела увидеть.

– Здравствуй, Назулдан, – первой поздоровалась Эннамаэль.

– И тебе доброго здоровья, – вежливо ответил Йорвин, но в его голосе и выражении лица эльфийка заметила немалое напряжение. – Не ожидал тебя вновь увидеть. Ты с каким-то делом?

– Да. То есть нет. То есть да, но не совсем.

– Интересно. Как так?

– Может, ты впустишь меня? Или так и будем в дверях стоять?

– Ах, конечно. Заходи, – улыбнулся Йорвин и посторонился. Эльфийка вошла, и он закрыл за ней дверь. Затем жестом пригласил ее присесть на топчан, – Ну, расскажи свое дело.

– Назулдан... Знаешь, ты бы прав.

– Насчет чего?

– Насчет меня. Ты сказал, что нельзя так жить – постоянно набираться дурманов, бесконечно отравлять сознание. Не иметь корней и стержня. Ты прав и я больше так не могу жить.

– Похвально, – сумрачно ответил Йорвин. – Но если ты пришла в поисках работы, то, боюсь, ты не вовремя. У меня нет денег, чтобы оплатить твои услуги. Вся моя кампания под вопросом. У меня пропали двое товарищей, без которых я как без рук. А вечером сюда может нагрянуть банда головорезов и я не знаю, что буду им говорить.

– Уже выгоняешь, и даже не выслушаешь? – закинула ногу на ногу эльфийка. – А как же это великомудрое изречение, что мы в ответе за тех, кого приручили? Нехорошо приволочь девушку к себе домой, а потом разворачивать ее с порога на следующий день. Даже для человека это низко. Я думала, драконы более возвышенные создания, – Йорвин ждал, что Эннамаэль встанет и уйдет прочь, хлопнув дверью, но та и не пошевелилась, лишь обиженно смотрела Йорвину в глаза.

– Извини, – виновато пробубнил Йорвин. – Я тебя слушаю.

– Я, между прочим, не торговаться к тебе пришла, а, скорее, наоборот. В этом городе у меня не осталось друзей. Даже комнату мне больше снять не дадут, – Йорвин слушал и молчал, глядя эльфийке в разноцветные глаза, которые сперва заблестели, а потом наполнились слезами. – Идти мне, по сути, некуда. И я подумала, что с тобой отправиться навстречу опасности все же лучше, чем сдохнуть бесславной смертью среди отбросов. А я уверена, что именно такой конец меня ждет в недалеком будущем. Эта... эта дрянь, которую я употребляла последние полвека заставляет меня давиться ей снова и снова, иначе без нее я словно отравленная. Тело перестает меня слушаться, и разум словно наполняется расплавленным железом. Я не знаю, как скоро силы покинут меня окончательно, но я не хочу даже думать о том, чтобы умереть в одиночестве. Прошу тебя, Назулдан, не прогоняй меня. Я знаю тебя всего пару дней, но ты самый близкий мне не-человек из всех живых на свете. Будь со мной в мои последние мгновения.

– Не говори так, – прошептал Йорвин, присев рядом. – Ты из Бессмертного народа, а вы гораздо более стойкие ко всем отравам, нежели люди. Я уверен, что мы найдем лекарство от твоей зависимости, если твой организм сам не сможет ей противостоять.

– Черные воины! – закричала Зуали со второго этажа. – Идут прямо к нам, – Йорвин вскочил и спешно запер входную дверь.

– Не к добру, – констатировал он и взял в руки один из клинков, выкованных им для Юрки. В дверь постучали латной перчаткой, и по спине Йорвина пробежал холодок. Сверху спустились Зуали с Эйнари. Зуали – с луком, Эйнари – с лезвием от косы. Йорвин жестом велел им затихнуть, а сам встал возле двери и стал вслушиваться в происходящее на улице. В дверь снова постучали.

– Именем короля, открывайте. Нам известно, что в этом доме живут нелюди, укрывающиеся от закона. Если не подчинитесь, то мы применим силу. Открывайте немедленно! – Йорвин недолго подумал, затем жестом велел морферимам опустить оружие и отомкнул щеколду и убрал засов. Дверь немедленно открылась, и через порог переступили четверо солдат королевской полиции во главе с офицером высокого чина, как понял Йорвин. Едва офицер переступил порог, как он опустил клинок ему на плечо, лезвием к шее. Тот ни капли не смутился, но его подчиненные достали мечи из ножен, а Зуали снова натянула тетиву своего лука.

– Вы же не поднмете меч на безоружного? – поднял руки офицер, снизу вверх глядя на Йорвина, который только сейчас заметил, что на поясе у него нет меча, – Так, может, мы сначала поговорим, а потом будем бить и резать друг друга?

– Пусть остальные тоже бросят мечи, – указал глазами Йорвин на солдат с мечами в руках. – Тогда поговорим.

– Это невозможно, – твердо парировал офицер. – Но я могу оставить их снаружи на время переговоров.

– Эти, как ты выразился, нелюди, весьма нервны. Не опасаешься за свою жизнь?

– Я – генеральный префект Митриумской судебной префектуры Его Королевского Величества. Председатель Пленума Верховного Совета Внутренней Безопасности. Я рассчитываю на их рассудительность, ведь в случае моего подлого убийства, уже к полудню тут будет целый гарнизон королевской полиции.

– Пускай выйдут, – кивнул Йорвин в сторону солдат в черном. Префект отдал приказ и те бесприкословно подчинились. Как только за спиной последнего закрылась дверь, префект тотчас изменился в лице.

– Вчера поздно вечером на крепость Гвантан напали двое преступников. Один из них проник в покои графа и убил его. Это случилось буквально на моих глазах. Сейчас эти двое пойманы и заключены в подземелье крепости. Взгляните, я думаю, они вам знакомы.  – Префект достал откуда-то из под плаща обрывок объявления о розыске, на котором красовались два не очень качественных, но довольно убедительных портрета Кейна и Юрки. Сердце Йорвина упало в пятки с грохотом наковальни. Зуали не выдержала и тоже подошла взглянуть на бумагу. От увиденного вся ее шерсть встала дыбом.

– Как же мне надоело видеть эти мерзкие бумаги! – сквозь зубы выдавил Йорвин, вырвал из рук перфекта бумагу, скомкал и кинул в сторону печи.

– Значит, знакомы, – заключил префект. – Но смею вас успокоить. Судьбе было угодно, чтобы с одним из них я сам был давно в тесном знакомстве.

– Что? – поднял брови Йорвин.

– Как это? – спросила Зуали.

– Человек, обозначенный в этом объявлении как гробовщик Кейн, на самом деле является сэром Кайганом Валесским, прозванным на родине также Несгибаемым. Рыцарем одрена Мельтидов, Хранителем венценосного клана Лотвардов, Лордом – распорядителем Северной Гестории и Малой Стании. В Гестории его личность являлась легендарной, если не сказать культовой. Ныне же покрыта множеством противоречий. Сэр Кайган был вынужден бежать из Гестории, будучи обвиненным в измене и убийстве государя, – У всех присутствующих от услышанного отвисли челюсти. Слишком уж сильно это обилие титулов контрастировало с привычным им образом старого гробовщика. Эннамаэль подняла скомканный кусок бумаги и рассмотрела изображеннные на ней физиономии.

– Эй, а я видела его, – сказала эльфийка. – Буквально вчера. Мертвецки пьяного, вонял дымом и конюшней. Вы ничего не напутали?

– Никак нет! – поднял палец рыцарь, – Я сказал, я отлично знаю его. Много лет назад он был моим сюзереном. Я принес ему клятву вассальной верности пятьдесят четыре года назад и верен ей до сих пор в той же мере, что и в день моей присяги.

– Допустим. И что с того? – спросил Йорвин. – О чем ты хотел с нами договориться?

– Я призываю вас сложить оружие и сдаться на милость Его Величества. В Митриуме вас ждет суд, где есть шанс, что вас оправдают. По крайней мере я, как верный подданный некогда сэра Кайгана, использую для этого все свое влияние.

– Отказываюсь в это верить, – помотал головой Йорвин. – Слишком уж все это удивительно и невероятно. А самое главное – нескладно. Хочешь сказать, что ты сперва, в молодости, дал клятву верности Кейну, который тогда уже был из рыцарского сословия Гестории, несмотря на свою фиолетову кровь. А потом ты дал клятву верности королю Глимкара, за что он наградил тебя таким чином, так?

– Так.

– А не попахивает ли это двойной изменой? Сперва отчизне, а теперь Глимкару?

 – Моя отчизна обвинила меня в преступлении, к которому я не имею никакого отношения, – с подавленым раздражением ответил префект. – Для нее я хуже, чем мертв. А сэр Кайган всегда был моим другом, помимо того, что был и остается моим сюзереном. Много лет назад мы одномоментно лишились всего, и каждый должен был выживать, как мог. Ни его, ни моей вины нет в том, что сейчас мы оказались по разные стороны баррикад. А вам, всем вам следовало бы быть мне чуть более признателными, так как я иду с вами на мирные переговоры только потому, что так попросил меня сэр Кайган. Вам я ничем не обязан. Особенно эльфам.

– Не жди, что мы купимся на эту наспех сколоченную байку. Ты хитришь, господин генеральный префект, – покачал головой Йорвин.

– Верить, или нет – ваше дело, но на своих ногах вы из города не выйдете. Сэр Кайган, правда, ожидал, что моим словам вы не поверите, так что передал вам кое-что сказать. Он попросил вас захватить ему выпивки и сигар.

– Очень на него похоже, – заметила Зуали.

– Действительно, это в его духе. Просить курева и выпивки, сидя в холодном подземелье, с петлей на шее, – взгляд Йорвина на мгновение сделался отстраненным. Он завернул клинок Юрки в тряпицу, где был и его брат – близнец, и кинул префекту под ноги. Его примеру неохотно последовала и Зуали, а потом и гигант Эйнари. –  Что ж, Митриум, так Митриум.

– Я с ними! – вскочила Эннамаэль, встав между Йорвином и префектом. – Меня тоже вяжите!

– Я ни капли не сомневался, – покачал головой префет. – Умферт, Клай –  ко мне! – В дом вошли двое солдат и подняли забрала своих топфхельмов. – Несите кандалы. Для леди эльфа тоже.

Через секунду «черные» вернулись со связкой кандалов. Йорвин охотно протянул руки, позволяя себя заковать. Морферимы тоже не сопротивлялись, когда на их покрытые мехом руки надевали железные браслеты. Когда Эннамаэль увидела, что собираются надеть на нее, ее розовые щеки побледнели, ибо солдат держал в руках кандалы, выкованные из редчайшего в Эрдеросе металла – солнечного серебра. Солнечные лучи, отраженные от зеркальной поверхности этого металла, расщеплялись, отсвечивая всеми цветами радуги. Металл этот имел космическое происхождение и был единственным материалом, имеющим свойство стопроцентного рассеивания магических полей любой силы. С такими браслетами даже самый могущественный маг или колдун не представляет никакой угрозы. Определенно, «черная» полиция Его Величества не была сворой безмозглых солдафонов. Они отлично знали, с кем и как они должны бороться. А просьбу Кейна выполнять никто не собирался, так как все до одного понимали, что это не более чем фирменная шутка старого гробовщика.

Забрав у арестованных оружие и ценные предметы, королевская полиция повела закованных арестантов под конвоем по улицам Гвантана. Во главе этой разномастной вереницы шел Йорвин, замыкала строй Эннамаэль. Силы окончательно покидали ее. Походка становилась более шаткой и косолапой, спина согнулась, и не столько от тяжести оков, которые действительно были выкованы из весьма тяжелого металла, сколько от отравляющего воздействия белого дурмана, которое усиливалось с каждой минутой воздержания. Наконец, ее колени подкосились, и она упала на грязный снег улицы. Йорвин тут же заметил это и нарушил строй, дабы помочь эльфийке подняться, но тут же получил удар в печень рукоятью меча. «Куда!» – рявкнул конвоир и твердой рукой швырнул Йорвина обратно. Тем не менее, Зуали, которая шла перед эльфийкой тоже среагировала оперативно, поставив обессилевшую Эннамаэль на ноги, до того, как ей бы занялись стражи.

Вдоль улиц на протяжении маршрута конвоирования стал потихоньку скапливаться народ. Люди выкрикивали ругательства и проклятья то в адрес нелюдей, то хаили их черных стражей. По левую руку в общем гуле отчетливо было слышно, как кто-то заорал: «Нелюдь засратая! Выродки звероложския!» Этому вторил раскатистый бас: «Горите, ублюдки!» С другой стороны улицы выкрикивали: «Руки прочь от нелюдей, говноеды митриумские!», «Даешь власть без предрассудков, суки!» Вдруг на дорогу перед конвоем выскочил неопрятного вида мужик и, спустив штаны, стал потрясать перед морферимами голым задом со словами: «Ну, куси, зараза!», но получив тяжелый пендаль от конвоира, улетел обратно, в толпу. Больше на пути конвоя никто оказаться не спешил, но со всех сторон стали лететь тухлые яйца, гнилые овощи, куриные потроха и лапы, комья снега и грязи.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю