Текст книги "Приглашение в Ад"

Автор книги: Андрей Щупов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Что с Кабаном делать будем?

– Будем? – Артур удивленно шевельнул бровью.

– Ну да! Копает ведь, паскуда!

– Пусть копает, мне-то что?

– А я думал…

– А ты не думай, – у Артура зачесались руки. Не слишком сильно – этак на средней величины затрещину. В самом деле, что-то ведь надо делать с такими. С теми, значит, кто наушничает и одновременно почитает тебя за хозяина и опекуна. Отогнать пинком? Противно. А слушать и кивать – не противно?…

– Ладно… – выдавил он из себя. – Что-нибудь придумаем.

У Суслика в готовности вскинулась голова, глаза просияли восторгом и преданностью. Он ждал. Команд, повелений, приказов.

– Ты это… Тихо и незаметно собирай манатки. А поутру двинем отсюда.

– Насовсем? – даже на Суслика это произвело впечатление. – А куда?

– В город, – Артур снизил голос до шепота, покосился в сторону сидящих у костра. – Здесь уже недалеко. Особенно, если по прямой. Короткий марш-бросок, и будем дома.

– По прямой… По прямой нельзя, – испуганно залепетал Суслик. – Там же это… Синее Болото.

– Ничего, – Артур хмыкнул. Живы будем – не помрем, а суждено утонуть, так и так утонем.

Не слушая больше Суслика, он неторопливым шагом вернулся к костру. Взглянув на шампур в руках, без особого удовольствия принялся глодать остывшие грибы.

* * *

Обойти часового не составило труда, но только шагах в ста от лагеря Артур позволил себе чуточку расслабиться. Достав кружку, приблизился к ручью, зачерпнул, но тут же и выплеснул. От ручья тянуло ядовитым смрадом. Артур перепрыгнул водную дорожку, зло сплюнул. А ведь ничего не скажешь по виду. Вода – как вода. Блесткая, прозрачная, – все камушки на дне видать. А на деле – вонь. Не зря лесная братва окрестила ручей Гнилым. Гнилой и есть.

Артур присел на трухлявый пень, озабоченно взглянул на часы. Шестой час, как договаривались. Пора бы и Суслику объявиться. Поминали именно об этой поляне. Впрочем, своим часам Артур не особенно верил. Могли и врать. Но привычка сверяться со временем сохранилась. К слову сказать, в Бункере распорядок поддерживали строгий, – все шло и раскручивалось четко по расписанию. Даже пробудившись среди ночи, каждый мог точно сказать, сколько проспал и сколько еще коротких минут осталось до подъема. То же было и днем, поскольку временными интервалами начинал интересоваться желудок, а этот будильник работал у всех исправно. Завтрак, обед, ужин… Жили не умом, – инстинктами. И только здесь, наверху, вдруг выяснилось, что со временем происходят явные нелады. То есть, суточный цикл на первый взгляд сохранился прежним, но это только на первый взгляд. Как говорила лесная братва, появились «резиныши» – дни, в которых блеклое сияние неба растягивалось чуть ли не на все сутки. А порой случались такие же безразмерные ночи. Щеголь авторитетно говорил что-то про озоносферу, и ему не перечили. Звучное словцо воспринималось с тем же пиететом, что и «радиация». Артур давно заметил: людям важна не столько причина, сколько ее название. Все равно, как с безымянной природой. Определят тебе, что это лиственница, это липа, а это осина, и на душе спокойнее. А ведь ничего не изменилось. Незнание по сути осталось незнанием.

Артур напряг слух, осторожно опустился на землю. Кто-то шагал, раздвигая ветки. Суслик или не Суслик – это еще надо поглядеть. Артур притаился. Увы, опасения его оправдались. Озабочено крутя головой, по лесу двигался Щеголь.

«Стало быть, Суслика повязали, – спокойно сообразил Артур. – Жаль. Вдвоем было бы веселее. Даже с таким обормотом, как Суслик.»

Крадучись, он переместился за спину Щеголю, неспешно выпрямился.

– Кого-нибудь ищешь? – ствол пэтчера ткнулся под левую лопатку атаману.

– Да вот тебя, – просто ответил Щеголь. – Тебя ищу, Артурчик.

– Ну что ж, вот он я. Говори что надо и шагай досыпать.

– Не спать некогда. Я за вас в ответе, Артурчик. А ты не дело затеял. Ой, не дело! Вспомни, как мы тебя приняли. По-человечески, со всей душой… А ты нас бросить вздумал?

– Ничего, переживете. Вы мне тоже кое-чем обязаны. Так что квиты. – Артут фыркнул. – Что с Сусликом?

– Что с ним может быть? Ничего, – Щеголь медленно обернулся, с опаской взглянул на массивное рыло пулемета. – Видишь ли, не понравилась парню твоя идея. Засомневался он. Помаялся с часок, да и пришел с повинной.

– Врешь ведь!

– Зачем мне врать? Как есть, так и говорю. Не за ту вешку держался ты, Артурчик. Трухлявенькая опора попалась, а ты и не понял. Суслики – они ведь дружить не умеют. И преданность сохраняют до поры до времени. У кого козыри на руках, тем и прислуживают. Так что сдал тебя твой Суслик. Поплакался, погоревал и сдал. За что и был удостоен нашей милости, – Щеголь зловеще улыбнулся.

– Что молчишь? Удивляешься? Зря, Артур. Зря… Кто он тебе, если разобраться? Не брат и не сват. Да и человек он разве? Так, вошь невзрачная…

– А ты? – Артур тяжело дышал. – Ты не вошь?

– И я вошь, – легко согласился Щеголь. – Только рангом покрупнее.

– Дерьмо ты покрупнее! Понял? – Артур качнул стволом пулемета, и Щеголь попятился.

– Ты что, спятил, Артурчик? Я же с тобой, как с товарищем, все честно. Да знаешь с какой радостью тебя Кит примет! Он человек широкий. Мы такие дела завернем!..

Артур крутанул пэтчером, и тяжелый приклад ударил Щеголя в челюсть. Вожачок кулем рухнул на землю.

– Вот это ты сделал совершенно напрасно.

Артур стремительно развернулся. На том пне, на котором еще совсем недавно сидел он, теперь расположился Кабан. С жестковатым песочком в глазах, снисходительно улыбающийся, помощник Щеголя глазел на давнего недруга, как крот на угодившего к нему в лапы мышонка. Артур стиснул зубы. Этот увалень, надо отдать ему должное, умел подкрадываться! Даже обувку не поленился снять. Так и красовался перед ним – босой, с неразлучным автоматишком на коленях.

– Только ты челюстью-то не ворочай, не испугаюсь! И пулеметик свой опусти, – Кабан махнул волосатой рукой. – Эй, парни! Выходь наружу!

Из кустов показалось еще трое. И, конечно, с оружием наперевес.

– Вот так, джигит, – широкомордый бандит солнечно прищурился. – Жизнь – она, понимаешь, вертлявая, зараза. Сегодня ты на коне, а завтра – кто знает…

Босыми ногами он с видимым наслаждением почесался о ершистую землю. Темные обломанные ногти на его пальцах вызвали у Артура приступ отвращения. Морщась, он отвел глаза в сторону. Следовало соображать и как можно быстрее. Четверо перед ним и, наверняка, парочка за спиной. Они его знают и тоже за так рисковать не будут.

– Ладно, Кабан. Твоя взяла, – он с видимой небрежностью забросил пэтчер на плечо, стволом поворотив назад. – Обставил ты меня, а силу я тоже признаю.

– Еще бы!

– Как думаешь, Щеголь не станет на меня дуться? Пару зубов я ему точно вышиб.

Кабан хлопнул себя по ляжкам, громко рассмеялся. Он откровенно радовался мирному исходу дела и непрочь был пошутить.

– А вот этого я, Артурчик, не знаю. Он у нас памятливый – Щеголь-то. И синяков не любит. А уж тем паче – выбитые зубы не простит. Так что всякое может случиться.

– Я ведь несильно.

– Зато он сильно. Видишь, какую борозду носом пропахал… Сизый, давай-ка за нашатырем. Есть там у нас еще в аптечке запасец.

Позади хрустнули ветки, кто-то помчался к лагерю. Самый подходящий момент! Потому что расслабились, потому что одним меньше…

Решаться на стрельбу было безумием, и они это понимали. Но именно поэтому Артур даванул гашетку. Не снимая пэтчера с плеча и резво провернувшись на месте. Мельком отметил про себя немо распахнутый рот Кабана. К автоматишку своему босоногий разбойничек даже не притронулся. Оно и понятно. Это только в фильмах тотчас открывают ответный огонь. Наяву, когда начинают греметь выстрелы, первым делом спешат укрыться и как минимум залечь. Примерно то же наблюдалось и здесь. Секунды, пока, ошеломленные его наглостью, бандиты плюхались на землю, не прошли даром. Продолжая поводить за спиной грохочущим пэтчером, Артур в пару прыжков достиг ближайших кустов и головой вперед нырнул в сумрак листвы. Именно так в стародавние времена отстреливающиеся тачанки уходили от погонь. Боком он ударился о гибкую березу, грудью боднул шероховатый ствол. Ноги работали, как у чемпиона в тройном прыжке. Сердце и легкие разогревались вдогон.

Он уже лежал, когда над головой ливанул огненный шквал. Этого следовало ожидать. Разумеется, они опомнились. Не та это была братия, чтобы долго рассуждать. Как говорится – не в парламенте! Воздух загудел от гулких очередей, на землю полетели срезанные ветки, щедро сыпануло древесной шелухой. Артур перекатился в сторону, на четвереньках отбежал еще на добрый десяток шагов. Теперь пули прошивали пространство на безопасном расстоянии. Вот и пусть! Вот и ладушки! Теперь только шальной свинец, а более никаких шансов. Стреляйте, бегите, догоняйте… – в общем, что хотите, то и делайте. Юркнув за кряжистый, поросший заплесневелыми струпьями ствол, он выпустил скупую очередь навстречу злым огонькам автоматов. Пригнувшись, стремительно перезарядил магазин. Ох, накажет вас Щеголь, когда очухается! И правильно, между прочим, сделает. Потому что давно пора. Еще в детстве надо было начинать – в шаловливом и солнечном. С ремешка и крапивы…

Повесив пулемет за спину, Артур ринулся в лес – напролом через кусты. Процесс становился привычным… Свобода! Полная и безоговорочная!.. Праздник под этим пьянящим названием он праздновал уже во второй раз.

Глава 10

Появление Вадима встретили смешливым гвалтом. Застолье, а застолья Поль устраивал практически каждую неделю, было в полном разгаре. Столы в зале оказались сдвинуты в единую, крытую простынями шеренгу, по правую и левую стороны от столов вразнобой красовались диваны, табуреты и стулья. Там где сидений не хватало, клали доски, образуя подобие скамеек.

– Медведь, к тебе гостенек!

– О! – взревел Поль. – Вот так коллизия! Вадька, морда рваная, наконец-то! И как вовремя! Дай же тебя облобызать, друг мой ненаглядный…

Взгромоздившись на стол, утопая в табачном дыму, он пополз на четвереньках к Вадиму. Вся его пестрая команда грянула дружным гоготом. Вождю городской анархии поощрительно кричали. А Поль продолжал ползти, тяжело переставляя колени, опрокидывая бокалы и стаканы, оставляя за собой давленный след. Спрыгнув на пол рядом с Вадимом, он порывисто обнял товарища.

– Милый ты мой, до чего же я рад!

– Но-но! Не так сильно. У меня тут дырка.

– Неужто подранили? Извини. – Поль разжал объятия, потянул приятеля за стол. – Хочешь, доктора своего кликну? Есть тут у нас асс. Не хуже вашего Бори. Хоть аппендицит, хоть что другое вырежет…

– Нет, Поль. У меня к тебе разговор. Буквально минут на пять.

– Господи, Вадик! Ну какие могут быть разговоры? В кои веки-то свидились! Ты посмотри, какие вокруг яства.

– Уверен, все добыто честным и непосильным трудом?

– Ясен пень! А ты сомневаешься? Раздраконили один складик бульдожий. Ты же знаешь, как они жируют. Мы бормоту гоним, а они до сих пор вина марочные трескают! Надо было тебе Егоршу с собой прихватить. Он хоть и чумазый, а винцо хорошее, я знаю, ценит.

– У Егорши зубы болят.

– Так это ж от зубов и от всего на свете! Лучше любого полоскания! Ты погоди… Я тебе сейчас такого налью – обалдеешь! Вон того с вишенкой. И девочку в момент организуем. Не обдергайку какую-нибудь, – ясен пень, королеву! Если хочешь, конечно.

– Не надо, – Вадим поморщился. – Давай начнем с разговора. А там поглядим. Может, и до вина дело дойдет.

– Какой приятный мальчик! Прям обожаю!..

К Вадиму сунулась дамочка в трусиках и бюстгальтере. Пьяное раскрасневшееся личико, оплывшее тело, грязноватые подтеки ресничной туши. Чуть пониже левого угла губ красовался фрагмент какого-то салатного угощения, но сама девочка собственной непривлекательности явно не ощущала – атаковала фронтально и напролом. Шагнув к гостю, попыталась обнять, но Вадим перехватил ее за потный стан, с силой усадил на чужие колени.

– Остынь, маркиза. Не до тебя.

– Медведь! Если этот фраерок…

– Не тявкай! – оборвал заступника Поль. Взмахом отмахнувшись от горланящей оравы, ткнулся разгоряченным лбом в лоб однокашника. – Ладно, Вадя. Хочешь говорить, – пошли. Пусть пока побузят без нас.

Они выбрались в коридор, касаясь стен, двинулись вперед. Шагать было непросто. Приходилось внимательно глядеть под ноги, стараясь не наступить на лежащих. И все же временами спотыкались и наступали – на чьи-то ноги, может быть, даже головы. В одном из попутных кабинетов тоже гуляли. Чей-то хриплый голос тщетно пытался запеть:

– Как-то раз прищурил глаз

И увидел нос свой,

Весь покрытый оспой.

А прищурился сильнее

Разглядел и шею,

Ох, какая шея, братцы, у меня!..

Поль захлопнул дверь, разом оборвав пьяную разноголосицу, кивком указал на диван.

– Мой кабинет, Вадя. Здесь тихо, так что присаживайся.

Прежде чем сесть, Вадим приблизился к огромному трюмо и вновь промокнул платком странные царапины. Подобная процедура начинала его утомлять. А хуже всего было то, что лицо, по всей видимости, стало чуточку опухать. Не занес ли он часом какой инфекции?… Отвернувшись от зеркала, Вадим окинул скептическим взором пыльную, заставленную фасонистой мебелью комнатку, не без яда в голосе произнес:

– Стало быть, теперь это уже клуб воинствующих поэтов?

Поль устало мотнул космами, почему-то уселся прямо на пол. Ноги сложил по-казахски.

– Брось, Вадик, надоело! Наперед знаю все, что скажешь. Поэты, чокнутые и так далее… Не надо!.. Нормальные парни, нормальные девочки. Хочется жить – вот и живем. Не так уж долго и осталось. Ну, тряхнули немножко блатарей, что в том плохого? Что делать, если душа просит!

– Ага, вроде хлыстов, значит. Предаюсь томящего мя ради духовного очищения.

– Пошел ты!..

– Пойду, когда закончим разговор, – Вадим вздохнул. – Не то время, Поль. С «бульдогами» надо бы повременить, понимаешь? Дело в том, что мы пытаемся устроить переговоры с Китом.

– Переговоры? С Китом?

– Вот именно. И потому не следует давать ему лишних козырей.

– Это каких еще козырей?

– А таких… Ты не маленький – сам все прекрасно понимаешь. «Бульдоги» – его главная опора. Это он ведь их подпаивает и подкармливает, опять же марихуаной снабжает. А они ему рыжье гонят, девочек. Кто-то на днях к Ганисяну наведался. Картины взяли, побрякушки. Думаю, тоже их работа.

– Тогда чего ты мне лапшу на уши вешаешь? – Поль вскинул голову. – Что-то я, Вадя, недопонимаю. Они же главные мародеры в городе! Да их же за это вот так надо! – он стиснул кулак. – Чего тут коллизии разводить? Хочешь, начнем вместе! Обещаю, уже через неделю в Воскресенске не останется ни одной патлатой морды!

– Не хочу.

– Почему?!

– Да потому, Поль. Все это пьяная болтовня и не более того. Начнем по-серьезному воевать, – океан крови прольем. И как всегда больше достанется гражданским. А тот же Кит, не сомневайся, «бульдогов» обязательно поддержит. Вот и выльется твоя неделька в год, а то и поболе.

– Эх, моя бы воля, да дотянись я до Кита!..

– В том-то и загвоздка, что не твоя воля, и руки у нас коротки. Одно дело – патрули по улицам гонять, совсем другое – воевать в открытую. Ты сам знаешь, что это уже не гоп-компания. У «бульдогов» и оружие, и склады, и даже свои идеологи.

– Тогда к чему ты призываешь? – глаза Поля несогласно потемнели. – К бездействию?

– Нет, Поль. Я взываю к твоей интуиции. А это так – информация к размышлению, – Вадим призадумался, глядя на лоснящееся лицо однокашника. Увы, кажется беседа оказалась не слишком плодотворной. Он это чувствовал. С Полем следовало работать тоньше, деликатнее.

– Ну?

– Что, ну?

– Ты вроде насчет вина хвалился? С вишенкой. Не передумал еще угощать?

* * *

Вадим дал добро, и великое свершилось. Поманив притихшего и ставшего удивительно покладистым подростка в главный и единственный кабинет башни, Панча не без некоторой торжественности выбрал из груды оружия револьвер поменьше, хмурясь и шепча губами, прочитал на его стволе марку и название.

– Вот, Шуркаган, первое твое боевое оружие!

Скакнув от порога, Санька робко и все еще не веря в привалившее счастье, протянул руку. Чуть поколебавшись, Панча отдал ему револьвер. С Вадимом они говорили недолго, но оба пришли к единому мнению: малый калибр, револьвер-самовзвод, лучше импортный и полегче. Одно дело – пулять из Кольта или Макарова, усилие при спуске у которых достигает нескольких граммов, и совсем другое – добротный револьвер. С этой игрушкой особенно не набалуешься, и самопроизвольные выстрелы напрочь исключены. Всякий раз, чтобы выстрелить, Саньке придется чуточку поднатужиться. Может, для прицельного боя это не столь уж хорошо, но для личной безопасности десятилетнего пацана вполне подходяще.

– А патроны? – Санька успел уже выщелкнуть барабан и теперь жадно заглядывал в ствол. – Без патронов-то как?

– Заряжай, – Егор со вздохом выложил на стол коробочку с блесткими патронами.

– Такие маленькие? – в голосе Саньки проскользнуло разочарование, но он тут же забыл обо всем, с увлечением взявшись снаряжать револьвер.

– Первое, – голосом самозванного учителя начал лекцию Панча. – Никогда не наводи оружие на людей.

– На людей? – Санька удивился. – А как же тогда в них стрелять? В людей?

Вопрос был сугубо практического толка, и Панча озадаченно потер переносицу.

– Люди людям – рознь, – рассудительно произнес он, поставив ударение в слове «людям» на последнем слоге. – Я говорю, в смысле – не играйся без причины. Будет, стало быть, ситуация щекотливая, – наводи, а нет, зря не балуйся.

– Это понятно… – Санька щелчком поставил барабан на место и тут же навел револьвер на Егора. – А ну-ка, ручонки вверх, чумазоид!..

Егор тотчас отобрал у него оружие. Рассердился он не на шутку.

– Все… Урок отменяется!..

– Ну, Егор! Ну, миленький! Я же пошутил. Чес-слово, больше не буду!..

А через несколько минут они уже тренировались в нижней части башни, и, расставив ноги, мучительно щурясь, Санька целил из револьвера в прибитую к стене коробку из-под сигарет.

– Ох, тяжелый! Прямо плечо ноет…

– А ты как думал, постреленок! – сложив руки за спиной, Панча начальственно прохаживался возле двери. – Слушай пока и запоминай. Это штука – американского производства, модель «Патфиндер», калибр двадцать два. Всего-навсего. Тридцать восьмой или сорок пятый тебе в момент выстрела будет и не удержать. Мал еще.

– Ну да?

– Вот тебе и ну да… Стреляй, чего тянешь?

– Я сначала отдохну, – Санька со смущенной улыбкой опустил руку. Скрипнули ступени, сверху спускался больной и изможденный Лебедь. Увидев у парнишки оружие, вздрогнул.

– Видал? – Санька хвастливо продемонстрировал ему револьвер. – Вадим разрешил. Самый настоящий! Калибр двадцать два, модель – «Патфигнер»!.. Кстати, Егор, а как это – двадцать два? В смысле чего двадцать два, патронов-то всего шесть!

– Это, как бы тебе сказать, – Панча наморщил лоб, но на помощь ему неожиданно пришел Лебедь.

– В России калибр измеряется в миллиметрах, определяет диаметр ствола или пули. Американцы калибр измеряют в сотых долях от дюйма, англичане – в тысячных. Правильнее было бы говорить – калибр ноль двадцать два. Умножаем на дюйм, то есть – два с половиной сантиметра, и получаем российский аналог – пять и шесть десятых миллиметра. Калибр тридцать восемь соответственно приближается к нашим девятимиллиметровым пулям, а знаменитый сорок пятый калибр – это одиннадцать с половиной миллиметров. Почти как у пулемета Дегтярева.

– Вот, – Панчугин кивнул. – Мотай на ус, Шуркаган!

– Ага, а почему у него стволик такой короткий? – Санька яростно почесал нос. По достоинству оценив монолог вечно задумчивого Лебедя, на этот раз он спрашивал уже не у Панчи.

– Уличное оружие, как правило, длинного ствола не требует. – Учительским тоном объяснил Лебедь. – Попасть в цель из револьвера на расстоянии более сорока шагов – дело практически невозможное…

– Это смотря какая цель, – перебил Панча.

– Я говорю о том, что висит у вас на стене, – Лебедь кивнул на сигаретную пачку. – Поскольку Александр учится стрелять не из винтовки, то все, что вам нужно это готовиться к дистанции в десять-пятнадцать метров. А для этого хорош и короткий ствол.

– Точно, – поддакнул Панча, несколько уязвленный тем, что пальму первенства в Санькином обучении у него отнял Лебедь. Но Саньке было не до подобных нюансов. Вскинув оружие, он рванул курок, и грохот ударил по ушам присутствующих.

– Класс! – лицо подростка просияло.

– Какой же класс! Тоже мне, класс… – приблизившись к стене, Егор не сразу отыскал пулевое отверстие, а, отыскав, захихикал. – Сам посмотри, чуть ли не на метр выше. И это с расстояния в пять шагов.

Но Саньку известие ничуть не огорчило. Казалось, он даже рад был этому самому метру. Главное, что он вообще попал в стену. Из самого настоящего револьвера и самой настоящей пулей. Все остальное было чепухой.

– Давай еще, – Егор вернулся к своему наблюдательному посту у двери. – Курок не рви, и гляди на мушку.

Пространство башни вновь содрогнулось от выстрела, и при каждом новом грохочущем всплеске Лебедь продолжал вздрагивать. Ни Санька, ни Егор, увлеченные стрельбой, так и не заметили его ухода. А он поднялся к себе и, улегшись на топчан, накрыл голову подушкой.

* * *

Разумеется, они пьянствовали. В общении с Полем это было вполне нормально. Иного подхода к вождю лохматых и непричесанных, наверное, уже и не существовало. Хочешь побеседовать с гориллой, опустись на четвереньки. Нечто подобное требовалось и для конструктивного диалога с лидером городских анархистов. Поль и сам ходил в чем попало – вечно встрепанный, в рубахе на выпуск «а ля Волошин», щедро заросший густым черным волосом. Собственно говоря, за свою лохматость он и получил кличку «Медведь». Правда, медведю положено быть сильным, а Поль только казался таковым, не умея гнуть пятаков с гвоздями, не ломая даже самых пустяковых подков. Впрочем, и слабаком он тоже не был, частенько бахвалясь, что одним ударом свалит с ног любого «недруга». Этих самых недругов у Поля насчитывалось преогромное количество. «И справа хватало, и слева, а в центре так и плюнуть было некуда…» На вопрос – где же он сам, Поль лукаво улыбался. «На месте, Вадим. На своем законном месте. Я самостиен – и тем интересен. Как великий Махно и как Коля Бердяев.» Самостийность его действительно вызывала подчас серьезную озабоченность. Поль не был за кого-то и против кого-то, он был сам по себе.

Когда-то они учились с Вадимом в одном классе и даже в институт думали поступать один и тот же. Вспоминая те времена, Вадим неверяще вздыхал. Господи! Тогда в стране были еще институты!.. Как бы то ни было, но в институт они поступили, и, едва став абитуриентом, Поль тут же снискал первую порцию славы. На вопрос администратора, умеет ли он красить, Поль ответил бодрым кивком, после чего тут же был послан на институтскую крышу с двумя ведрами, в одном из которых плескалась олифа, в другом же – густая, больше похожая на тесто краска. День был жаркий, но Поль потрудился на совесть. Когда завхоз лично вылез на крышу с проверкой, молодой абитуриент жизнерадостно отрапортовал:

– Все в порядке. Хватило ровно на половину крыши!

– Как на половину? – ахнул завхоз.

– А так. Олифой покрыл, осталось чуть подождать, а потом – краской.

Завхоз заглянул в ведро, где подсохшая за день краска напоминала уже не тесто, а твердокаменный лед, и схватился за голову.

– Надо же было смешать! Смешать, понимаешь? Олифу с краской. И хватило бы на всю крышу. Остолоп! А говорил, красить умеешь!

– Сами вы остолоп! – дерзко ответил Поль. – Красить-то я умею, а про смешивание вы ничего не говорили…

На том учеба Поля в институте и завершилась. Слово завхоза тоже имело вес. Позднее, от той же покраски Поль пострадал вторично. Открывая банку с ацетоном, чтобы оттереть краску с рук, он находчиво применил зубило. Ацетон оказался хорошим, металл дал искру, вспыхнувший растворитель опалил лицо изобретательного маляра… В больнице его навестил Вадим, заботливо просунув в щель между бинтами папироску, услужливо поднес зажигалку. Разумеется, бинты воспламенились. Пришлось лить на раненого воду из вазочки. Поль сначала орал, потом кашлял, захлебываясь. Так вот они и мужали, учась на ошибках, ошибками гордясь, об ошибках повествуя, как о славном и лучшем в их жизни.

К краскам Поль более не прикасался, а вот функционером неожиданно стал, обнаружив в себе поразительный талант организатора. Давняя неприязнь полковника и Поля глубоко расстраивала Вадима. Но и здесь Поль вел себя с презабавной вычурностью. Если уж случалось ему столкнуться с Пульхеном, то приветствие его начиналось неизменной цитатой из богатой на едкое классики: «Да будет целью солдатской амбиции – точная пригонка амуниции!» – громко вещал он, воздевая руки. Пульхен на подобные шуточки ничем не отвечал и вообще держал себя так, словно Поля рядом не было. Хотя давалось ему это непросто. Издевки Поля зачастую били точнехонько в цель. Строгий, всегда собранный, Пульхен действительно тратил немало времени на то, чтобы привести свой полковничий китель в безукоризненный вид. Расхристанного Поля подобное поведение откровенно потешало. Читал он, кстати, много и беспорядочно, легко заражаясь вычитанными мыслями, и такую же беспорядочную дружбу заводя со всеми встречными-поперечными. Воинство его было пестрее пестрого, вобрав в себя философов-недоучек и таких же недоучек-поэтов, черносотенцев, перекрасившихся в национал-урбанистов, просто лишних и никчемных людишек, о которых с неподражаемым пафосом Поль любил повторять: «Никчемных людей, Вадим, нет. Мы – все, кто тут есть, – все до единого гении-самородки, пушкины и малевичи. В этом наша правда!..» Разумеется, подобные речи встречались репейниковым воинством на «ура». По слухам Поля привечал на Горке даже сам Кит. Впрочем, и он по прошествии времени поспешил вежливо спровадить буяна, посчитав, как объяснял впоследствии Поль, чересчур опасным конкурентом. «Кит – мыслитель-молчун. Если что и говорит, то только тет-а-тет. Я же другое дело. Я – оратор от народа. Может быть, второй Маяковский!..» Сам Вадим в знакомство Кита с Полем не верил. Поль любил выдумки. Вся его бурная биография была облеплена подобными легендами, как добрый геолог лесной шелухой. Навряд ли он вообще приближался к Горке, однако занятную историю в народе раздули, а теперь рассказывали уже и вовсе несуразное – вроде того, что на Горку Поль летал на личном самолете, и тот же Кит встречал его с непокрытой головой, лично поднося хлеб и соль.

А в общем жизненным перипетиям «второго Маяковского» можно было позавидовать и посочувствовать. Сразу после школьной скамьи, взлетев благодаря хорошо подвешенному языку и обаятельной (тогда он еще причесывался и брился!) внешности на начальнический верх, будущий вождь художников без колебаний взялся за реорганизацию полученного во владение треста. Сходу поувольняв половину штата, он упразднил в пару месяцев чуть ли не всю бухгалтерию. «Считать деньги – сволочизм, – провозглашал он. – Настоящая радость – неподучетна!» Но тогда он еще не был вождем, и краснобайство его встретили с осуждающим холодком. Тучи сгустились над его кучерявой головушкой, но, не замечая этого или не желая замечать, Поль продолжал гнуть свою линию, ведя хозяйство стихийно, на глазок, с людьми обращаясь максимально просто, ломая иерархические лестницы в труху и даже на разборки с уголовными авторитетами являясь совершенно без оружия, веря в одну лишь силу своего словесного дара. С поражающей окружающих легкостью директор треста мог отправиться в кабачок с рядовым сотрудником организации и с той же фамильярностью высокопоставленные чины получали от него тумаки за выявленные недостатки и просто в силу каких-либо антипатий. В конце концов случилось то, что и должно было случиться. Трест обложили жужжащим роем многомудрые налоговые инспекторы, и после стремительной финансовой проверки молодого директора посадили. «Самый главный из них, – объяснял потом Поль, – хотел содрать с меня куш. Даже намекал, какие приблизительно суммы могут спасти положение. Свидетелей не было, и я вломил ему правой. А пока он лежал вылил ему на ширинку графин. Нет ничего позорнее для мужика, чем обмочиться во время потасовки. Такую вот славу я ему и смастерил. Естественно, меня посадили. Могли, наверное, расстрелять, да статьи нужной не подобрали…»

Освободившись в разгар эпидемии, Поль и тут не потерялся. В короткий срок перебрав все фракции и партийные группировки, сколотил собственную команду, вооружился и, став силой, перестал кого-либо слушаться. Вадим, добрый его однокашник и в чем-то даже соратник, оставался последним мостиком между муниципалитетом и «командой неуправляемых». К задачам, выполняемым работягой-Пульхеном, Поль неизменно подключался. Правда, с некоторым опозданием и обязательно «заходя с другой стороны». Единственное время, объединившее всех и вся, было месяцем войны с Дикой Дивизией. Но до этого и после Поль предпочитал существовать со всем миром врозь.

Словом, народ бражничал, бражничали и они. Заведомо хитря, Вадим пропускал рюмки, недопивал порции, и все-таки в конце концов захмелел. Очень уж неуемно ему подливали. Поклонники вольного изыска сидели в особняке, некогда принадлежавшему графу Татищеву, однако вели себя совершенно не по-графски. Сотрясали воздух гулким хохотом, мясо хватали руками, а рыгали так, что отбивали у Вадима последний аппетит. Под потолком напряженно и неустойчиво мерцали лампы, за окном размеренно гудел движок машины ГАЗ-60, работая на старенькое динамо. Поль любил комфорт, Поль любил свет. Обняв Вадима за плечи, огромный и лохматый, в самом деле напоминающий медведя, Поль басил в ухо приятеля, в такт словам размахивал свободной рукой, пальцами изображая слова – и порой более точно и выпукло, нежели языком:

– …Ты пойми, Вадя, я ведь не сторонник стоицизма, но учение Зенона из Китиона мне нравится, понимаешь? Вот чую, что прав старикан, только доказать связно не могу. Ведь все земные события о том свидетельствуют. Лучше всяких экспериментов, – вместо точки Поль выдал в конце фразы громкий ик. Взметнув ко рту флягу, жадно глотнул. – Земля, Вадик, не планета и не космический камушек. Она – живой организм – с животом, задницей, щеками, глазами. Но главное для нас, что она – организм женского рода! Смекаешь?… И однажды она уже была беременной. Откуда, думаешь, Луна взялась? С неба ухнула? Хрена!.. Вот оттуда – из океана и выплыла. Из Индийского… А если так, значит, что? Значит, с ней, с Землей, нужно, как с женщиной, – мягко, ласково, бережно. Нам бы сейчас опомниться да по зонам ее эрогенным пройтись – ладошечкой, а мы наоборот – снарядами ее кромсаем, химией травим. Вот она и мстит нам, зараза!..