Текст книги "Ласка (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Андрей Белянин
Ласка

…Я купил билет на рейсовый автобус и уехал в село. В самое дальнее, что только было в нашей области, практически на границе с Казахстаном. В любом случае, именно казахи составляли здесь основное население.

О причинах своего решения здесь говорить не хочу. Обида и одиночество порой толкают людей на странные поступки. Я уехал в село не жить, не работать, не отдыхать и не прятаться от проблем. Не знаю. Быть может, просто потому, что на данный момент это всего лишь показалось мне отличным решением. Ни к чему никого не обязывающим и всех устраивающим.

Водитель высадил меня на остановке, обозначенной в степи двумя столбами с ржавым козырьком. До самого села пришлось еще около часа идти пешком. Никаких гостиниц там, разумеется, не было, о чём ещё по пути мне счастливо сообщили две старушки-казашки.

Однако, где-то устроиться на пару недель в августе всегда можно, рядом протекал широкий Бузан, куда привозили на рыбалку десятки московских гостей, поэтому найти жильё казалось реальным.

По крайней мере, сначала.

На самом деле я обошёл не менее пятнадцати дворов, пока одна женщина не согласилась сдать мне летний домик во дворе. Честнее было бы назвать его сараем: глинобитные стены, земляной пол, старая шиферная крыша, узкий топчан, табурет и грязное окно с треснувшим стеклом. Сто рублей в день, цена решила все вопросы.

К тому же я не затем уезжал из города, чтобы капризничать. Бросил прямо на пол рюкзак, достал из него блокнот и две гелевые авторучки, и ушёл за село к реке. Там было тихо, там плыли облака, качались камыши и гуляли кони. С этого всё и началось…

Пристроившись у какого-то пня, я рисовал, наверное, не менее часа, пока сзади кто-то не дыхнул горячим ветром в затылок. Я обернулся, за моей спиной стояла невысокая рыжая лошадь с белым пятном на лбу и смешной чёлкой. Общеизвестно, что лошади очень любопытны по своей природе, а эта, видимо, была ещё совсем молодая, с круглыми фиолетовыми глазами, умными и наивными одновременно. Если, конечно, такое бывает.

Я улыбнулся и, не делая резких движений, из боязни спугнуть животное, отложил блокнот на траву, чтобы ей было лучше видно.

Она благодарно, как мне показалось, кивнула и вдруг стала осторожно, одними губами, переворачивать страницы. На мгновение я даже испугался, что она сейчас будет жевать их, но лошадь не корова, ей просто было интересно, что я делаю с бумагой. Хорошо, мне не жалко, смотри.

Видимо, ранее ей не доводилось видеть, как кто-то рисует. Она критически оценила графичный пейзаж с излучиной реки, неудовлетворённо фыркнув, не понравилось. Потом долго перебирала два-три наброска с пасущимися лошадьми и подняла взгляд на меня, словно бы уточняя моих ли это рук дело?

– Я художник. Учился с детства.

Она моргнула.

– Хорошо, объясню проще, берёшь ручку, карандаш, фломастер, что угодно пишущее, и изображаешь на бумаге то, что видишь. Разумеется, творчески переосмыслив, выбрав место, свет, композицию и… Так ещё сложнее, да?

Лошадь кивнула.

– В общем, я умею рисовать, – всё ещё не отдавая отчёта, как это могло бы выглядеть со стороны, я забрал блокнот, закрыл его и спросил, – А ты сама откуда?

Она пряднула ушами и повела мордой влево, там, ближе к чахлой рощице, пасся ещё один небольшой табун, голов в семь-восемь.

– Значит, ты местная.

Рыжая снова кивнула.

– Ну и как там? – спросил я чисто для поддержания разговора.

Лошадь неопределённо дернула плечиком и вдруг скорчила такую смешную физиономию, скосив глаза к переносице и высунув язык, что я невольно рассмеялся. Она тоже разулыбалась во весь рот и даже запрыгала, кружась на одном месте.

Не думаю, что подобное поведение было характерно для лошадей, но, наверное, солнце и свежий воздух, насыщенный кислородом, сделали своё дело – всё происходящее казалось мне абсолютно нормальным и естественным.

– А ты можешь вот так постоять пару минут без движения? Я тебя нарисую.

Рыжая лошадка удивлённо повела ушами. Я взглядом указал ей на небольшой кустик в трех метрах и снова взялся за блокнот. Она неуверенно отступила на два шага назад и картинно замерла, словно бы вытянувшись в струнку.

Я помотал головой, на пальцах объясняя ей, что как изваяние стоять не надо, просто расслабься, правая передняя нога чуть вперёд, левая задняя чуть назад, голову на меня, да, примерно, вот так. Умничка.

Лошадь исполняла все мои просьбы, как неопытная натурщица, в первый раз вставшая на подиум. Быть может, неуверенно и даже чуть неуклюже, но она очень старалась. Я сделал три рисунка с разных точек и предложил ей посмотреть.

Рыжая метнулась ко мне с такой прыгучей резвостью, что едва не сбила меня с ног, её глаза горели, а ноздри шумно раздувались, она была похожа на ребёнка, которому пообещали включить мультики. Посмотрев на все три рисунка, то есть, заставляя меня раз шесть-семь переворачивать листы, рыжая лошадь вдруг кротко всхрапнула и ткнула мордой в блокнот.

– Этот? – уточнил я, – ты считаешь, что вот этот лучше?

Она очень медленно кивнула и подняла на меня умоляющие глаза. Мало соображая, что я делаю, потому что всё происходящее было слишком нереально даже для меня, человека широких творческих взглядов, я молча вырвал лист и протянул его ей. Она осторожно прикусила его за край, всё еще не сводя с меня внимательных глаз.

– Бери, бери. Это твоё.

Рыжая лошадка с белым пятном на лбу уже решительно приняла рисунок из моих рук, развернулась на месте, чудом не задев меня задним копытом, и, задрав хвост, дунула к своему табуну. Я посмотрел ей вслед, затылок раскалывался от жары, и решил, что мне тоже пора.

Возвращаясь в село, я обернулся ещё раз, но моей новой подружки видно не было. Домохозяйка тётя Нюра, прямолинейная и немногословная женщина, уже вечером сказала, что лошадей на селе много, держат их казахи, продают на мясо, а тот табун, что я мог видеть у реки, наверняка алимхановский.

– На мясо?

– А на что ж их держать – то? Верхами никто не ездит, в телеги не запрягают, чего уж.

Уснул я быстро и легко, хоть и в незнакомом месте. Комары почти не доставали, фумигаторов в доме, конечно, не было, но был марлевый полог над топчаном. Утром, едва умывшись и выпив пару стаканов воды, я схватил блокнот, сунул в карман полпачки солёных галет и поспешил к излучине Бузана.

Я сел там же, у реки, оглядываясь по сторонам и ища её взглядом. Рыжей лошади с белым мазком на лбу нигде не было видно. Ни на берегу, ни у перелеска, ни за рекой, сегодня вообще не было видно лошадей. Но ведь вчера были!

Сначала я даже как-то огорчился, однако уже через минуту смеялся сам над собой. Неужели кто-то всерьёз мог подумать, что встретит тут, на окраине какого-то там маленького села тихое домашнее животное, понимающее человеческую речь?!

Ах да, ещё охотно позирующее неизвестному художнику и забравшее авторский рисунок себе в галерею, на доски какого-нибудь кустарного стойла в общей конюшне. Если, кстати, это стойло у неё вообще есть. Лошадей, которых разводят на мясо, обычно держат на вольном выпасе и в загоне, смысл им устраивать сколько-то цивилизованные условия жизни.

Но вскоре за моей спиной раздались острожные шаги, а потом тёплый выдох, пахнущий травой и конским потом, коснулся моей шеи. Я улыбнулся ещё до того, как повернул голову.

– Пришла.

Она обнюхала мою руку и ткнулась тяжёлым лбом в плечо.

– А я сижу тут, думал уже уходить. Ваших ведь не видно нигде. Ну я и…

Лошадь подняла на меня удивлённый взгляд, к чему-то принюхалась, раздувая ноздри и отступила на шаг. Её глаза явно косились на мой карман.

– А-а, вспомнил! Прости. Галеты будешь?

Я достал принесённое угощение и протянул ей на раскрытой ладони.

Рыжая вежливо, быть может, даже чрезвычайно деликатно взяла одну галету бархатными губами, вытянув шею вверх, задумчиво прожевала, кивнула и по очереди съела целых три. Четвёртую она неожиданно вернула мне. Да, именно так, коснулась храпом, подумала и слегка толкнула мою руку обратно.

– В смысле… это мне?

Она серьёзно кивнула.

– Возьми себе!

Лошадь отрицательно покачала головой.

– Хорошо, – согласился я, – Пополам?

Разломив галету, я сунул половинку себе в рот, а вторую часть протянул ей. Рыжая лошадка радостно схрумкала свою долю и, потянувшись вперёд, коснулась плюшевым храпом моей щеки, словно бы неуклюже поцеловала, как девчонка-пятиклассница.

– Хочешь завтра ещё принесу?

Она пожала плечами. Потом воровато оглянулась и подмигнула мне. Я не очень понял, что бы это могло значить, поэтому подмигнул ей.

Рыжая указала кивком головы на перелесок.

– А-а, типа хочешь прокатить меня туда? – я шагнул вперёд, взял её за холку и прыгнул вверх, пытаясь по-ковбойски взлететь на лошадиную спину.

Полёт удался. В том плане, что летел я ещё метра три, подброшенный мощным крупом, и приземлился носом в траву, кажется, чудом ничего не сломав и не вывихнув.

– Боюсь, что мы неправильно поняли друг друга, – сипло пробормотал я, вставая на четвереньки. Лошадь виновато всхрапнула, опустив голову и дуя мне в лицо.

– Сам виноват.

Она радостно закивала. Я встал и отряхнул колени, глядя на её веселье. Рыжая тут же остановилась и, осторожно, зубами вытянула две длинные травинки, застрявшие у меня в волосах. Наверное, мне стоило сказать ей спасибо? Ох…

Потом она ещё раз всхрапнула, словно бы боялась лишний раз подать голос, хитро подмигнула и лёгкой рысью рванула к тому же перелеску.

Пробежав метров пятьдесят, лошадь обернулась, явно изумлённая и озадаченная, что я не спешу за ней.

– Мне тоже туда? – уточнил я, потирая ушибленный локоть, – А зачем?

Она нетерпеливо пристукнула передней правой ножкой. Спорить с женщиной, с любой, абсолютно бессмысленно, и более того, чревато. Мне пришлось вспомнить школьные занятия физкультурой и унылые пробежки в училищном спортзале, изо всех сил припустив за своей четвероногой незнакомкой.

Ну, то есть, по идее мы как раз уже второй день встречаемся, но я же всё равно не знаю, как её зовут, а она, в свою очередь, тоже не особо интересовалась моим именем. Хотя ей-то какой в этом смысл, она всё равно не может ко мне обращаться, лошади с нами не разговаривают.

Сколько помню по Джонатану Свифту, это мы, люди, способны обучаться лошадиному языку, а вот они нашему, увы, нет. Попугаев в расчёт не берём, собак и кошек, умеющих говорить «мама», тоже, вот и получается, что…

Додумать что-чего-где-получается-неполучается, я не успел, рыжая взмахнула чёрным хвостом и скрылась в кустах. Мне пришлось точно так же, тем же жестом, махнуть на всё рукой, и ломануться в след. Узкая, едва заметная тропинка вывела меня на небольшую полянку, окруженную высокими деревьями и тростником.

Первое, что бросилось в глаза, так это мой вчерашний рисунок, аккуратно пришпиленный к сучку старой ветлы. Я подошёл ближе, совершенно не представляя, как она смогла умудриться сотворить такое копытами?

Да и всё это место, казалось, производило впечатление ухоженной девичьей комнатки. Лишние кусты аккуратно вырваны, трава разровнена, на земле ни одной сухой веточки и уж тем более, прости Господи, комков конского навоза. А тут ещё этот рисунок, закреплённый так, чтобы его не сдуло случайным порывом ветра…

– Ты очень необычная лошадь, – не оборачиваясь признал я, – Тебе не говорили?

– Нет.

От человеческого голоса, прозвучавшего у меня за спиной, я едва не подпрыгнул. Сердце упало куда-то вниз живота, кровь ударила в виски, но страха не было. Скорее, естественное для любого человека отрицание иррационального.

– Лошади не разговаривают.

– Почему? – спросил тот же голос, и кто-то потянул меня за рукав, заставляя развернуться.

Передо мной стояла довольно милая девушка с круглым лицом, синими глазами и копной рыжих волос, спадающих на плечи. Крепкая, словно модель Майоля, лет восемнадцати-девятнадцати. И да, она была абсолютно голой.

– Почему не разговаривают? Я же говорю с тобой.

– Ты… говоришь, – чуть запинаясь, кивнул я, ища глазами рыжую кобылу, – А… ты тут лошадь не видела? Только что стояла здесь, рядом, такая, с белым пятном на лбу.

Девушка недоумённо посмотрела мне в глаза. Я чувствовал себя полным идиотом.

– Это ты.

– Я. Меня зовут Ласка, а тебя?

Язык отказывался мне повиноваться. Я дважды глубоко вздохнул-выдохнул, стараясь выровнять ритм сердцебиения, понял, что ни фига эти разрекламированные практики йоги и ци-гуна не помогают в подобной ситуации, и тупо опустился на землю, прислонясь спиной к дереву.

– Боишься? – поняла девушка и беззаботно устроилась рядом со мной, – Не бойся, ты же мой человек, я тебя не обижу. Ты никогда раньше не видел лошадей?

– Я никогда не видел, чтобы лошади превращались в людей.

– А в кого же ещё? – смешно фыркнула она, – В бабочек или динозавров, что ли?

– И много вас? Таких вот…

– Раньше было больше, – к моему удивлению, она правильно поняла, что я имею в виду, – Кентавры, полулюди-полукони, а правильнее и то, и другое в одном.

– А-а…

– Потом люди менялись, дружба уходила, нас убивали, мы приучились скрываться… эй! – рыжая девушка неожиданно толкнула меня в плечо, – Ты чего?

– В смысле? Я слушаю.

– Ты не смотришь на меня, ты всё время отводишь взгляд.

– Ну… ты же голая.

– Со мной что-то не так? – она резко встала, выпрямившись передо мной, – При чём тут одежда, если ты не смотришь мне в лицо. Так нечестно.

– О, женщины, – устало пробормотал я и тоже встал, стягивая с себя рубашку, – На!

Ласка охотно нырнула в неё, погладила ткань, обнюхала рукава и улыбнулась. Моя рубашка доходила ей до середины бедра, как знаменитые платья Коко Шанель.

– Ты красивая.

– Наверное, да, – удовлетворённо потянулась она, – Теперь у меня есть одежда.

Мне впервые стукнуло в голову, что девушка восприняла это как подарок…

Мы проболтали почти до вечера, и я стал приходить каждый день. В каких-то вещах она была крайне наивной, но легко училась, схватывая информацию буквально «на скаку». В каких-то вопросах, наоборот, ей удавалось ставить в тупик меня, просто потому что мир людей гасит такие чувства, как искренность, доверчивость, чистоту взглядов, доброту ко всему живому на свете.

Нет, она не идеализировала мир лошадей, в её понимании это были прекрасные стадные животные, живущие не разумом, но инстинктами. Ласка была другой, её цепкий, человеческий ум интересовало всё вокруг, и она ничего не боялась.

Например, язык наш она выучила в три дня ещё будучи жеребёнком, просто слушая разговоры пастухов и доярок. Причём, прекрасно понимая, какие слова литературные, а какие нет. Читать она тоже умела, а вот в умении писать не видела практического смысла.

Как-то в разговоре она обмолвилась, что год назад в селе была иностранная делегация, что-то обсуждали и планировали на будущее, так вот, за неделю она выучила английский и немецкий язык.

– Вообще все языки похожи. Чтобы понимать, не обязательно знать, в большинстве случаев хватает просто интонации. Вот я всегда знаю, чего хочет человек от меня, на каком бы языке он ни говорил. Это легко.

Ласка не понимала, как я рисую. То есть, она отдавала себе отчёт, зачем – в конце концов, изображения окружающего мира, это очень полезная штука. Но вот как именно у меня это получается? Почему, если она берёт в руки карандаш и рисует меня, то у неё получается кривоногий уродец с точками вместо глаз, а у меня она выходит, как живая?!

Я три или четыре раза рисовал её портрет, и в человеческом, и в лошадином обличье. Она честно отбирала самые лучшие рисунки себе, старательно развешивая их на дереве своей поляны. Или, наверное, уже правильнее, нашей поляны, раз она сама привела меня сюда. Наша дружба крепла, мы доверяли друг другу.

Рыжая больше никогда не встречала меня раздетой, она с гордостью носила мою мятую рубашку и знала, что мне это приятно. Я пытался таскать из сельпо всякие сладости, но она быстро остановила меня – лошади едят и хлеб, и чипсы, и галеты, и сахар, и пряники, но это им не полезно. Кстати, девушкам тоже.

Попытка угостить её сыром или колбасой тоже провалилась, Ласка была убеждённой вегетарианкой, сыроедкой, фанаткой исключительно растительной пищи. Зато яблоки и морковь любила до безумия! Апельсины опять нет.

А ещё у неё была изумительная память. Она знала, помнила и могла рассказать о самых старых преданиях её народа.

– Да, кони-людоеды в Греции были, мы сами боялись их. Это печальная страница истории лошадиного племени. Люди вырастили их такими, люди сделали их кровожадными уродами и в конце концов те люди же их убили. Это было очень давно, но я могу перечислить тех коней по именам.

Она не умела считать, но, то есть, если бы захотела, так научилась быстро. Просто ей казалось нелепым пересчитывать по головам, например, количество лошадей в табуне, если она и так всех их знает в лицо. То же самое и со звёздами на небе. Ей незачем было их считать, она их просто знала. Причём каждую видимую звезду она могла назвать тремя-четырьмя именами от глубокой древности до наших дней, на разных языках…

– Считается, что мы пришли сюда вон с той звезды, вы зовёте её Сириус. Там наша родина. Вместе с нами были люди-кошки, люди-собаки, люди-дельфины, люди-слоны, люди-медведи. Мой народ не одинок во Вселенной.

– Но этот мир принадлежит человеческому роду.

– Верно. Вам проще, вам не надо жить в двух обличьях, вы выбрали одну сторону. А такие как мы пытались соединить в гармонии человека и природу…

– Получилось?

– Нет. Трудно идти, если твои дороги раздваиваются. Когда убили последнего единорога, все мы почувствовали укол в сердце. Кто-то навсегда решил остаться зверем, кто-то наоборот попытался найти себе место среди людей. Таких как я сейчас очень мало.

– Так может быть и тебе стоило бы…

– Определиться? Да, конечно, но потом, не сегодня. Я не хочу сейчас.

Мы уже касались этой темы, и она всегда уходила от разговора. Бесхитростно, наивно, даже в чём-то по-детски. Я догадывался, в чём причина, она чувствовала некую ответственность за табун. Этих лошадей она воспринимала как неотъемлемую часть своего мира, прекрасно понимая, что их жизненный путь закончится под ножом мясника. О том, что и и ее судьба может решиться так же, мне думать не хотелось.

Как-то я даже предложил ей уехать со мной в город, в конце концов, со всеми вопросами можно разобраться, но Ласка твёрдо отказывалась.

– Ты добрый, я знаю, – честно объясняла она, – Но поверь, даже люди, пожив друг с другом некоторое время, расходятся. А я лошадь. Зачем тебе лошадь дома? Ты не будешь на мне ездить уж поверь. Мне придётся долго привыкать к вашей кухне, к вашим порядкам, традициям, уборке. Я не говорю, что это невозможно, но это трудно. Зачем тебе?

Тогда мне казалось, что моё предложение великодушно и благородно. К тому же рассказы Ласки несомненно представляют огромный научный интерес, и она точно пользовалась бы успехом у многих профессоров любого университета, не только нашей страны, если быть честным. Задумайтесь…

Её знания могли бы принести огромную пользу всему человечеству! Что было бы выгодно и ей самой, если она всё-таки согласилась бы шагнуть в мир людей.

– Ты добрый, но глупый, – улыбнулась Ласка, дуя мне на лоб, – Всё было бы совсем не так. Я была бы игрушкой. Даже для тебя.

– Нет, ты не понимаешь…

– Не заставляй меня. Пожалуйста.

Наверное, в тот момент мне нужно было её уговорить, как-то настоять на своём. Изменило бы это ход дальнейших событий? Не знаю, не факт, и никто не знает.

Ласка потом объясняла мне, что лошади живут одним днём, они рады дружить с человеком, они способны на настоящую любовь и верность, но, как правило, рано или поздно понимают, что даже самые замечательные люди считают их ниже себя. Всегда ниже. А потом это приводит к окрикам, повышению голоса, тонкому хлысту, железу во рту и шпорам…

– Любая лошадь знает, что дружба с человеком заканчивается рабством. Страх и боль, вот что ожидает нас в вашем мире.

– Это не так. Люди не звери, поверь мне, ты судишь предвзято.

– Тогда зайди в цирк, посмотри на скачки, запишись в любой конный клуб, – пожала плечами она, – Первое чему тебя научат, это доминировать над лошадью. Управлять и властвовать, потому что жизнь человека ценнее, а жизнь животного – всего лишь вес его мяса. Я никого не виню, и не пытаюсь воззвать к твоей совести. Так устроен мир. Но в отличии от тебя, я могу видеть его с двух точек зрения.

– Как ты превращаешься? – я попытался перевести тему.

– Хочешь посмотреть? – Ласка легко вскочила на ноги, одним движением стянула через голову мою рубашку, повесила её на ветку и топнула правой ногой. Практически в ту же секунду передо мной стояла невысокая рыжая лошадь.

– Это невероятно, – пробормотал я, шагнул к ней и обнял за шею.

Она положила голову мне на плечо. Почему-то я никогда не позволял себе обнять её, когда Ласка была в человеческом облике. Что-то останавливало, хотя вряд ли я боялся обидеть её. Как лошадь она очень ценила любой тактильный контакт, могла сама потереться о моё плечо лбом или просто прижаться всем телом, чтобы постоять так хотя бы минуту.

Причина в ином. Я вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не вспоминаю о тех сердечных причинах, заставивших меня всё бросить и искать душевного равновесия далеко от дома. Я добровольно загнал себя в эту сельскую ссылку, тогда мне казалось, что одиночество – это очень хороший выход, скорейшее решение всех проблем. Мне просто необходимо было разобраться в самом себе, просто понять, но что и зачем?! Неважно.

– Мы всегда бежим куда-то, – однажды сказала Ласка, – И знаешь, самое лучшее, это бежать без цели. Не потому что за тобой гонятся или тебе срочно надо куда-то спешить. Нет, лучший бег, когда твои мышцы наполняет сила, грива колышется на ветру, в голове ни единой мысли, а сердце бешено колотится от счастья просто потому, что ты есть! Есть этот мир, небо, поле, трава под копытами, и тебе ничего ни от кого не нужно. Это настоящая свобода…

В тот день она впервые поцеловала меня не лошадиными, а человеческими губами.

Я не ответил на её поцелуй и честно говоря, не помню, о чем мы болтали дальше. Кто-то сказал, что любые отношения сродни книге – пока не перевернёшь одну страницу, никогда не откроется следующая. На тот момент мне казалось, что я спешу её перевернуть. Всё было слишком просто, но именно потому и невероятно сложно. Страх перемен плохой советчик, но идеальный адвокат, как известно, оправдывающий всё…

А наутро я проснулся на своей кушетке от далёкого конского ржания, тоскливого и безнадёжного. Мне не нужно было ничего спрашивать, ни о чём догадываться, я сразу знал, что произошло. Выбежал во двор, рванул калитку, едва успел заметить спускающийся по косогору грузовик. Он направлялся к парому, а в его кузове ржали лошади.

– Ласка, – ахнул я.

Мне повезло, что дорога делала лишний крюк, спускаясь к реке.

Господи, как я бежал…

Падал, поднимался, кубарем катился вниз, раздирая кожу на локтях и коленях. Воздух обжигал лёгкие, кажется, я что-то кричал, не помню, но грузовик притормозил недалеко от места первой встречи с рыжей лошадью.

Из кабины высунулся мрачный небритый шофер, с ним ещё какой-то возрастной мужик казахской внешности. Пока они орали и матерились, я, хромая от боли в разбитом колене, полез открывать борта. Один засов мне даже удалось откинуть, после чего меня грубо оттолкнули в сторону. Я упал на спину, подняться мне просто не дали.

У сельских водителей редко бывает золотое сердце, лишних вопросов они тоже не задают. Пока меня били, Ласка с ума сходила в грузовике. Она дико ржала, лягалась копытами в борта, и её яростное безумие передалось остальным.

Я не боксер, я художник, я лишь пытался закрыть лицо и живот. Если бы я ещё и сопротивлялся, эти двое, наверное, просто забили бы меня ногами. Всё кончилось неожиданно быстро. Помню лишь, что, когда пытался подняться на колени, земля подо мной дрожала. Водитель с напарником остановились, кажется, они боялись пошевелиться.

Вокруг нас стояли кони. Думаю, не менее пятнадцати-двадцати голов. Уши прижаты, глаза горят, зубы оскалены. Они окружили нас всем табуном, готовые затоптать, как топчут волчью стаю. Они услышали Ласку и встали на её защиту все, это было реально страшно.

Шофёр попробовал замахнуться кулаком на ближайшего жеребца, но тот взвился на дыбы, едва не проломив ему череп. Мужик метнулся под колеса своей же машину и притих.

Возрастной казах что-то испуганно спросил у меня. Но я не слышал. Он кричал мне вслед, я не обернулся. Сплюнув кровь, я встал и пошёл к грузовику, кое-как открывая второй засов. Лошади спрыгивали вниз по двое, по трое, толпясь и мешая друг другу.

Ласку буквально вытолкнули, она упала неловко перекувырнувшись, поднялась, потрясла головой и кинулась ко мне. Она стояла молча, смотрела мне в глаза, и её взгляд был полон настоящей боли. Я протянул руку, погладив ее по шее. Потом голова закружилась…

Я ничего не помнил, а она везла меня на себе до автобусной остановки. Нас никто не пытался задержать. Мы ни о чем не говорили. Когда в облаке пыли показался рейсовый транспорт, я отдал ей свою вторую рубашку: паспорт с пятисоткой и ключи от квартиры лежали в нагрудном кармане. Все остальные вещи просто пришлось бросить в селе.

Нам никто не задавал вопросов, разве что какая-то девушка протянула пакет влажных салфеток, чтобы я мог стереть кровь с лица. Люди не звери, просто они разные.

…Соседи говорят моей жене, что у нас на балконе живет лошадь. Её иногда видят ночами, когда в спальне не выключен свет. Ласка смеется, поправляя непокорные рыжие волосы и говорит, что это правда, соседи ей улыбаются. Нас считают хорошей парой.

Она по-прежнему любит яблоки.

А я рисую ее…