Текст книги "Мертвый сезон"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Дивясь тому, какая ерунда порой застревает в памяти, переживая воспоминания о гораздо более значительных и драматических событиях, Глеб подпрыгнул, ухватился руками за верхний край сложенной из светлого местного камня стены, легко подтянулся и перемахнул в сад. Носок его ботинка при этом уперся в сделанную аэрозолем непонятную надпись и оттолкнулся от нее, не причинив надписи ни малейшего вреда: аэрозольная краска сохнет в мгновение ока, и отодрать ее бывает непросто. "Пожалуй, в этом отношении мел все-таки лучше", – подумал Глеб и мягко, по-кошачьи спрыгнул в заросли родной российской крапивы, буйно зеленевшей в угодьях Стаканыча.

Он не обжегся, потому что вовремя заметил опасность и успел поднять кверху незащищенные руки, но на месте его приземления осталась отчетливая проплешина. Глеб подумал, что скажет Стаканычу, если тот заинтересуется ее происхождением, но решил, что это несущественно: судя по тому, как разрослась крапива, сюда никто не заглядывал уже, по меньшей мере, лет пять. Домашнее хозяйство, разные там садово-огородные страсти Стаканыча нисколько не увлекали: найдя себя в искусстве (или решив, что нашел), он с головой погрузился в мир коммерческой живописи.

Продравшись сквозь крапиву, он пошел, низко нагибаясь, под разросшимися, давно нуждавшимися в обрезке деревьями. Подошвы ботинок то и дело скользили, когда Глеб наступал на валявшиеся в высокой траве перезрелые персики или груши. Деревья были старые, корявые и разлапистые, с потрескавшейся, шершавой и грубой корой, в трещинах которой наверняка гнездилось великое множество вредителей. Стаканыч с ними не боролся – ему было некогда, и, по собственному его признанию, он не видел никакого смысла в выращивании фруктов, съесть которые заведомо не способен, а продавать – вот умора! – стесняется. Все-таки в старике было что-то симпатичное, глубоко импонировавшее Глебу, хотя он и понимал, что в наше время стеснительность – это не достоинство, а скорее изъян.

Пройдя садом, Глеб подошел к покосившемуся, кое-как сбитому сарайчику со следами облупившейся голубой краски на щелястых стенах. Внутри, под ржавой жестяной крышей, сквозь которую там и сям проглядывало безоблачное небо, у стены громоздилась наспех сложенная поленница дров. Дрова были еще те – какие-то гнилые щепки, подобранные в саду сучки, обрезки старых досок, ножки от пришедших в окончательную негодность табуретов и прочий деревянный хлам. Впрочем, Стаканыч, коренной обитатель южного курорта, мог позволить себе не напрягаться в плане заготовки топлива. В другом углу темнела кучка бурого угля, больше похожая на груду земли, – уголь в ней растрескался, рассыпался в мелкую крошку, и сквозь него уже успели прорасти бледные от недостатка солнечного света лопухи.

В сарайчике было пыльно и душно, в каком-то углу отчаянно и безнадежно жужжала на одной ноте запутавшаяся в паутине муха. Глеб подошел к поленнице, вынул две скрепленные перекладиной ножки от стула, потом комель сливового дерева толщиной в руку, выбросил из дыры три или четыре трухлявые, рассыпающиеся в пальцах дощечки и поднял кусок грязной полиэтиленовой пленки.

Тайник был на месте и выглядел непотревоженным. Глеб выволок из дыры черный полиэтиленовый пакет. Пакет был увесистый, чтобы не сказать тяжелый; хлипкие ручки сразу начали растягиваться, норовя лопнуть, и Сиверов поспешно поставил пакет на землю, опустившись рядом на корточки.

Деньги хранились в большой жестяной коробке из-под печенья, завернутые для надежности в целлофан. Здесь же прямо поверх денег лежал тусклый вороненый кольт сорок пятого калибра с коричневой деревянной рукояткой и двумя запасными обоймами. Глушитель тоже был здесь, похожий на запаянный с двух концов обрезок водопроводной трубы. Глеб помедлил, глядя на оружие. Насколько все было бы проще, если бы им можно было воспользоваться! Но, если завтра кого-то из компании Аршака Багдасаряна найдут в переулке с простреленной головой, город за каких-нибудь полчаса превратится в растревоженный муравейник...

На улице коротко прошуршали покрышки подъехавшего и резко затормозившего автомобиля. Звука двигателя Глеб не слышал, из чего следовало, что автомобиль, во-первых, импортный, а во-вторых, довольно новый – как выражаются торговцы подержанными иномарками, "свежий". В общем-то, хорошие автомобили давно перестали быть редкостью на бескрайних просторах Российской Федерации, и при других обстоятельствах Глеб не обратил бы на подъехавшую машину внимания. Но сейчас ему следовало держать ухо востро: в конце концов, это мог быть кто угодно, даже менты.

На улице захлопали автомобильные дверцы. Глеб быстро зарядил пистолет, ногой задвинул пакет со своим имуществом в щель между стеной и поленницей, шагнул к двери и, прячась за косяком, осторожно выглянул наружу. С того места, где он стоял, ему была хорошо видна калитка. Поверх калитки виднелась крыша большого серебристого джипа с темными тонированными стеклами. Навинчивая на ствол увесистый набалдашник глушителя, Слепой наблюдал, как в калитку один за другим уверенно, по-хозяйски вошли трое молодых парней ярко выраженной кавказской наружности. "Так быстро?" – удивился он, но потом вспомнил свой разговор с Костей Завьяловым и понял, что бородатый пачкун уговорил-таки свою "крышу" заняться чересчур крутым гостем этого славного города.

"Правильно, – подумал он. – Я ведь сам намекнул этому клоуну на свое близкое знакомство с Гаспаряном. А в свете безвременной кончины уважаемого Ашота Васгеновича такой намек, естественно, не мог остаться без внимания. Тем более что водила и охранник меня видели и, наверное, усмотрели в данном Костей описании моей внешности сходство с тем алкашом, который угодил им под колеса. Однако до чего же четко у них тут все налажено! И город вроде не маленький, а вычислили они меня в два счета. И что с того, что я им немножко помог? Все равно молодцы ребята! Сами пришли, и вылавливать по одному мне их теперь не надо. Молодцы!"

Один из приехавших – высокий, гибкий, как хлыст, молодой армянин с красивым темным лицом, в котором, несмотря на правильность черт и белизну улыбки, Глебу почудилось что-то неприятное, волчье или даже шакалье, – держался немного впереди своих спутников и небрежно, свысока отдавал через плечо какие-то распоряжения. Расстояние мешало разобрать слова, да Глеб особенно и не прислушивался: разговор наверняка велся по-армянски, а этого языка он не знал. Скорее всего эту "делегацию" возглавлял сам Гамлет; в одном из его подручных Глеб без удивления узнал охранника, который сопровождал Гаспаряна в вечер его смерти. Его немного порадовало то обстоятельство, что гости не догадались прихватить с собой Завьялова, дабы устроить опознание по всей форме. В конце концов, Костя был просто жадный дурак, случайно оказавшийся втянутым в серьезные дела, к которым не имел никакого отношения. Убивать его было не за что; Глеб уже не впервые подумал о том, что, если убивать каждого, кто нам не нравится, земля очень быстро обезлюдеет. А с другой стороны, так ли уж это будет плохо? Для человечества, пожалуй, да, зато все остальные обитатели планеты наверняка вздохнут с огромным облегчением...

Остановившись на вымощенной старым, крошащимся кирпичом дорожке, что вела от калитки к шаткому крыльцу Стаканычевой хибары, Гамлет вынул из-под просторной светлой рубашки навыпуск какой-то грязно-белый предмет. Приглядевшись, Глеб узнал в предмете револьвер – судя по внушительному размеру, тридцать восьмого калибра, если не сорок пятого. Странный цвет револьвера объяснялся просто: оружие было старательно и любовно обмотано лейкопластырем от рукоятки до самого кончика ствола, чтобы на нем не оставалось отпечатков пальцев. Глеб усмехнулся: такие меры предосторожности не принимают, когда идут кого-нибудь пугать, опускать, ставить на место и вообще учить уму-разуму. Гамлет явился сюда убивать, и это было хорошо, потому что избавляло Глеба от возможных угрызений совести: самозащита – она и есть самозащита.

Охранник Гаспаряна широко взмахнул рукой, прямо как Василиса Премудрая, и в ладони у него сверкнуло тонкое лезвие неизвестно откуда появившегося ножа. Очевидно, он, как и Василиса, прятал свой сюрприз в рукаве. Охранник повертел лезвие перед глазами, любуясь игравшими на старательно отполированном металле солнечными бликами, и разжал ладонь. Лезвие скрылось в мгновение ока, словно его и не было. "Артист, – подумал Сиверов. – Жаль, продемонстрировать свое искусство он вряд ли успеет".

Третий, полный крепыш, похожий на наполненный жидким салом мешок из коричневой кожи, с живыми бойкими глазами и шевелюрой, имевшей характерный синеватый отлив, свойственный вороненой стали, держал наперевес, как винтовку, увесистую бейсбольную биту. Бита была сработана из крепкого американского ясеня, имела модный серебристый цвет и массу каких-то пестрых, плохо различимых на таком расстоянии наклеек. Это уже было несерьезно; единственная угроза, которую представлял для Глеба коротышка, заключалась в том, что он может не вовремя заорать.

Гамлет деловито проверил барабан револьвера, спрятал оружие под рубашку и двинулся вперед по дорожке. Обогнув угол дома, он без стука толкнулся в дверь. Дверь была заперта – времена, когда люди, уходя на целый день, оставляли свои дома открытыми, давно прошли. Если они вообще когда-нибудь были, эти легендарные времена; что до Глеба Сиверова, то, хорошо зная человеческую натуру, он в этом сильно сомневался.

Как бы то ни было, дверь оказалась закрытой на замок, и, судя по недовольному лицу Гамлета, он этого не ожидал. Посмотрев на часы, он что-то резко бросил своим подручным и вынул из кармана мобильник. Разговор был коротким; сразу же после его окончания стоявший на улице джип тронулся с места и исчез из виду.

"Засада", – понял Глеб, глядя, как гости рассредоточиваются по двору. Гамлет, стоя на крыльце, ковырялся в замке какой-то железкой. У Глеба сложилось впечатление, что он не столько пытается взломать замок, сколько убивает время. Коротышка с бейсбольной битой, обойдя дом по периметру, направился мимо заросших бурьяном грядок в сторону покосившегося дощатого нужника. Левую руку он вытянул вперед – надо полагать, чтобы открыть ею дверь, – а правой занес над плечом биту, явно собираясь пустить ее в дело, если внутри нужника кто-нибудь обнаружится.

Охранник Гаспаряна, ступая с неуклюжей грацией крупного хищника, пошел прямиком к сараю, где прятался Сиверов. Глеб беззвучно отступил от двери. Тут ему пришло в голову, что охранник вряд ли станет тщательно обыскивать сарай, ограничившись беглым взглядом с порога. Значит, валить его тоже придется прямо там, на пороге, и тогда неизбежно поднимется переполох. Поначалу Слепой думал только о том, как бы ему без лишнего шума убрать троих отморозков, явившихся по его душу, но тут в голове у него забрезжили пока еще смутные очертания другой комбинации.

Быстро присев, он не глядя схватил из лежавшего у стены пакета горсть денег и широким жестом сеятеля метнул их на середину сарая. Новенькие стодолларовые купюры беспорядочно рассыпались по грязному земляному полу. Сиверов отступил в темный угол за поленницей и поднял пистолет. Особенно прятаться и маскироваться он не стал – в этом не было необходимости.

В сарае стало немного темнее, когда плечистая фигура охранника заслонила дверной проем. Армянин остановился на пороге, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, и прищурился – после яркого солнечного света царивший в сарае полумрак наверняка показался ему кромешной тьмой. До него было метра три с половиной, но даже на таком расстоянии Глеб уловил исходивший от охранника запах дорогого одеколона. Его снова удивило то, как тщательно кавказцы следят за своей внешностью. Вот этот, к примеру. Ведь приехал он сюда не в гости, и в рукаве у него финский нож на резинке, а одет и надушен так, что хоть сейчас на прием к ее величеству королеве английской. Модельные кожаные туфли на тонкой подошве, костюмчик из дорогого бутика, фирменная рубашечка – такая белая, что режет глаз даже в полумраке, словно сама собой светится, и даже галстук, как будто здесь и впрямь затевается какое-то торжество...

Тут охранник увидел деньги на полу. Поверить в то, что земляной пол стоящего нараспашку дровяного сарая вместо мусора усеян стодолларовыми купюрами, на самом деле было трудновато. Охранник, во всяком случае, не поверил. Шагнув вперед, он наклонился и поднял одну из разбросанных по земле бумажек. Когда он выпрямился, держа деньги в руке, и на мгновение оторвал от них изумленный взгляд, его глаза в полумраке встретились с глазами Глеба Сиверова.

– Иногда случаются странные вещи, правда? – сказал ему Глеб и спустил курок.

Пистолет с глушителем негромко хлопнул в пыльной полутьме сарая. Быстро шагнув вперед, Глеб подхватил падающее тело и бесшумно опустил его на землю. Охранник был мертв. Перешагнув через него, Сиверов осторожно выглянул из сарая.

Гамлет все еще возился с замком, с головой уйдя в это бесполезное занятие. Его упитанный приятель, засунув биту под мышку, стоял спиной к Глебу в открытых дверях сортира и, судя по позе, справлял малую нужду. Эти ребята, похоже, считали предстоявшее им дело пустяковым, иначе вели бы себя совсем по-другому. Сиверов поднял пистолет и выстрелил. Между лопаток у коротышки появилось темное пятно, хорошо различимое на фоне белой рубашки. Бейсбольная бита вывалилась у него из-под локтя, коротышка молча упал вперед, и Глеб услышал, как он с глухим деревянным стуком ударился головой о заднюю стенку нужника. Его ноги в кремовых брюках и светлых кожаных туфлях торчали наружу.

– Э, ара, что такое? – обернувшись на шум и увидев торчащие из сортира ноги, со смехом крикнул Гамлет. – На дерьме поскользнулся, да?

Ответа не последовало. Ноги не шевелились – по вполне понятным причинам коротышка не пытался встать. Улыбка медленно сползла со смуглой физиономии Гамлета, правая рука нырнула под рубашку и легла на обмотанную лейкопластырем рукоятку револьвера. Он начал осторожно, боком спускаться с крыльца, озираясь с видом человека, который уже понимает, что дело дрянь, но все еще не может до конца в это поверить.

Чтобы помочь Гамлету быстрее примириться с суровой действительностью, Глеб шагнул из сарая на солнечный свет, привычным жестом опустив со лба на переносицу темные очки. Гамлет вздрогнул, заметив его, и рывком выдернул из-под рубашки револьвер. Глеб подождал ровно столько времени, сколько понадобилось Гамлету на то, чтобы поднять оружие и взвести курок, а потом, убедившись в серьезности его намерений, выстрелил навскидку.

Крупнокалиберная пуля отшвырнула Гамлета назад, как удар боксерской перчатки. Он ударился спиной о стену, съехал по ней, не в силах устоять на подламывающихся ногах, боком упал на ступеньки и скатился по ним на растрескавшиеся кирпичи дорожки.

Стоя возле сарая с дымящимся пистолетом в опущенной руке, Слепой огляделся. Вокруг была тишина, нарушаемая лишь басовитым жужжанием пчел, как будто на дворе был не октябрь, а июль. Солнце припекало плечи сквозь рубашку; если не смотреть на трупы, картина получалась такая мирная, что хотелось раздеться и позагорать – прямо здесь, в саду, не утруждая себя прогулкой до пляжа.

Глеб вернулся в сарай, собрал разбросанные по полу деньги и убрал пакет со своим имуществом обратно в тайник. На лежавшего здесь же охранника он не обращал внимания – это был просто неодушевленный предмет, мало чем отличавшийся от остального хлама, скопившегося в сарае у Стаканыча.

Покончив с делами, Глеб снова перелез через забор и, обойдя вокруг квартала, вышел на улицу, где стоял джип, на котором приехал Гамлет. Водитель скучал, сидя за рулем. Из открытого окна машины рваными серыми облачками выплывал табачный дым. Внутри играла музыка – что-то национальное, визгливо-ритмичное. Внезапно охватившее Глеба желание поскорее покончить с этим делом было таким сильным, что ему стоило большого труда не ускорить шаг.

Он подошел к джипу и остановился рядом с открытым окном. От нагретого солнцем металла исходило ровное тепло, вблизи машины ощущались слабые запахи бензина, горячей резины и освежителя воздуха. Водитель, молодой кавказец с аккуратно подстриженными усиками, нехотя повернул к Глебу голову и окинул его сонным, равнодушным взглядом.

– Что хочешь, э?

– Халтурка есть, земляк. Надо по-быстрому в одно местечко смотаться. Тут рядом, минут за десять обернемся.

– Не могу, – сказал водитель. – Занят.

– Жаль, – сказал Глеб и поднял пистолет на уровень его лица. – Жаль тебя огорчать, ара, но поехать все-таки придется.

Глава 8

Синица уже взялся за дверную ручку, собираясь уйти домой, когда его окликнул дежурный.

– Тебя Скрябин у себя в кабинете дожидается, – сообщил он. – Вот хорошо, что не забыл! Он бы с меня живого шкуру спустил.

– Угу, – вяло пробормотал Синица. – Радуйся, теперь он ее с меня спустит.

– Ну, а вдруг не спустит?

– Это Скрябин-то?

– Да, – дежурный вздохнул и развел руками. – Ну извини. Сочувствую, конечно, но помочь... Сам понимаешь. Что ты опять натворил-то?

– Не знаю, – сказал Синица. Он все еще держался за дверную ручку, словно раздумывая, не задать ли ему стрекача, пока не поздно. В папке у него лежала бутылка портвейна, и ее приятная тяжесть напоминала о перспективах, которые в данный момент рушились прямо на глазах. – Не знаю, – повторил он. – Сейчас пойду узнаю, а потом тебе расскажу.

Лениво шаркая ногами, майор поднялся на второй этаж. Думал он при этом почему-то не о делах, не о загубленном вечере и даже не о том, чего ради понадобился Скрябину в конце рабочего дня, а о том, что у полковника Скрябина нет клички. Обычно прозвища дают всем, особенно начальству; Синица знал только двух человек в управлении, кого всегда за глаза называли исключительно по фамилии. Людьми этими были полковник Скрябин и он сам. Но если с Синицей все было более или менее ясно – с такой фамилией никакого прозвища не надо, – то к полковнику Скрябину клички просто не прилипали. Помнится, ребята пытались звать его Жабой – за внешнее сходство, которое, увы, имело место, – Скрябой, Скребком... По-всякому пытались, но ни одна кличка не прижилась. Зато со временем было замечено, что самые рьяные острословы стали медленнее продвигаться по службе, а кое-кому и вовсе пришлось уйти из органов по причинам внешне никак не связанным с их повышенным чувством юмора. Остальные, обмозговав это дело, сделали выводы (ясно, что не вслух) и острить в адрес полковника перестали. Так он и остался без клички – товарищ полковник, просто Скрябин или, в случае неслужебного разговора с глазу на глаз, Петр Иванович.

Перед обитой красной искусственной кожей дверью кабинета Синица остановился и как мог привел себя в порядок, то есть поправил галстук, передвинув его слева направо, и попытался застегнуть папку, чтобы горлышко спрятанной там бутылки как-нибудь ненароком не вылезло наружу. Все эти манипуляции ни к чему не привели: галстук, который до этого помещался у Синицы под левым ухом, теперь висел так же криво, но уже справа, а папку он застегнуть не сумел по причине отсутствия собачки на "молнии". Тогда он положил бутылку вдоль папки, прикрыл ее сверху мятыми бумажками и, постучавшись, вошел в приемную.

В приемной никого не было, аккуратно прибранный стол секретаря пустовал. Дверь в кабинет была открыта, и оттуда крепко тянуло застоявшимся табачным дымом. Синица деликатно кашлянул в кулак, а когда это не помогло, приблизился к двери, постучал в косяк и просунул в кабинет голову.

Полковник Скрябин сидел за столом, заполняя своей объемистой фигурой все внутреннее пространство просторного кожаного кресла, и, сдвинув на кончик носа очки в золоченой оправе, с мрачным видом читал какую-то бумагу.

– Разрешите, товарищ полковник? – спросил Синица, решив на всякий случай быть вежливым до конца.

– Ты, Синица? – не отрывая взгляда от бумаг, которые держал перед собой, хмуро произнес Скрябин. – Заходи. Дверь закрой поплотнее и присаживайся.

Синица сделал, как ему было велено, и присел на краешек стула у дальнего от полковника конца длинного стола для совещаний.

– Ближе, – по-прежнему глядя в бумаги, сказал Скрябин. – Что ты корчишь из себя бедного родственника? Я не собираюсь орать во всю глотку.

Синица послушно пересел ближе, пристроил на коленях папку и сложил поверх нее руки. Вид у него был, по обыкновению, скорбный и в то же время сонный, как у обиженного ребенка, который, устав плакать, засыпает прямо за столом.

– Докладывай, – сказал Скрябин, – что накопал по делу Гаспаряна.

Синица подавил вздох. Именно этого вопроса он ждал от полковника.

– Собственно, докладывать нечего, – с неохотой признался он. – Вы все знаете. Аварию на стоянке Гаспаряну подстроили, это можно считать доказанным. Кто-то пробрался в ливневую канализацию со стороны моря, проник в колодец на стоянке и, улучив момент, поработал над тормозной системой "Мерседеса". На дне колодца обнаружены следы ног и остатки вещества, по составу идентичного тормозной жидкости, которая используется в машине Гаспаряна. Все остальное – только предположения. Предположительно, в тот момент, когда машина тронулась, преступник прицепился к днищу, а потом, когда водителю удалось остановиться, сделал вид, что его только что сбили. Гаспарян входил с ним в физический контакт, после чего практически сразу потерял сознание и умер. Можно предположить, что ему сделали какую-то инъекцию – такая возможность у преступника была. Однако введенное вещество, если ему действительно что-то ввели, к моменту вскрытия полностью распалось, не оставив следов. Диагноз – острая сердечная недостаточность – ни у кого не вызывает сомнений. Доказать факт совершения убийства, таким образом, не представляется возможным.

– Конечно, – язвительно вставил Скрябин. – Кто-то раздобыл акваланг, вышел в море, проплыл почти километр в полной темноте по канализационной трубе, потом еще черт знает сколько километров полз под землей, и все для того, чтобы слегка подпортить тормоза? Типа шутка? Розыгрыш? Так, что ли, у тебя получается?

– Не у меня, – уныло возразил Синица. – У прокуратуры. Прокурор не хочет дело возбуждать. Я, говорит, на основании фактов могу возбудить только дело о мелком хулиганстве...

– Мне не дело нужно, – с обманчивым спокойствием произнес Скрябин, глядя на Синицу поверх очков. Синица сидел понурившись и смотрел в стол. – Незакрытых дел у меня и без этого – вагон и маленькая тележка. Мне преступник нужен! Заказчик!

Синица помолчал.

– Заказчик, – сказал он наконец таким тоном, словно повторил не к месту произнесенное полковником грязное ругательство. – О том, кому это было выгодно, можно только гадать. Настоящего заказчика, если он существует, может назвать только исполнитель.

– Я об этом тебе и толкую! Исполнителя надо искать!

– Мы пытались, – вздохнул Синица. – Была проведена работа с аквалангистами. Я вам уже докладывал...

– Докладывал, что ни хрена не нашел. Да и что ты мог найти? Город приморский, здесь этих аквалангов тысячи, наверное. Лежат по кладовкам, по сараям, никем не учтенные... Да в конце концов, зачем исполнителю засвечиваться, беря акваланг напрокат? Проще приехать со своим.

– Так точно. Но отработать эту линию необходимо, и мы ее отработали. Кстати, получен результат – правда, отрицательный.

Полковник изобразил легкое недоумение.

– В день смерти Гаспаряна Мочалов, этот московский лесопромышленник, наведывался в дайв-клуб "Волна", брал акваланг и изъявлял желание сразу погрузиться в море. Его отправили в бассейн для начинающих, и он в этом бассейне чуть не утонул. Что-то у него такое со средним ухом, что ли, я в этих тонкостях несилен... Словом, персонал "Волны" с уверенностью утверждает, что под водой Мочалов не проплывет и десяти метров – хоть с аквалангом, хоть без него. Полностью сухопутный человек.

– Не понимаю, – проворчал Скрябин, – чего ты прицепился к этому Мочалову. Не спорю, повесить на него мокруху было бы приятно, но мне не козел отпущения нужен, а реальный исполнитель!

– Приметы совпадают, – сообщил Синица. – Свидетели дорожно-транспортного происшествия утверждают, что потерпевший, он же подозреваемый, был как две капли воды похож на Мочалова. Лет сорока, сухопарый, темноволосый...

– Чепуха, – отмахнулся Скрябин. – Тоже мне, приметы! Фоторобот сделали?

– Так точно. Похож.

– Значит, фоторобот хреновый или внешность типичная, распространенная... Да видел я этого Мочалова! Тоже мне, киллер... И потом, ты же сам говоришь, он под водой плавать не может!

– Он мог симулировать, – негромко возразил Синица. – Знал, что мы станем проверять все места, где можно достать акваланг, и постарался, чтобы его там запомнили. Я проверял: в момент смерти Гаспаряна Мочалов в своем гостиничном номере отсутствовал. Я подозреваю, товарищ полковник, что он просто водит нас за нос. Если от вас поступит приказ форсировать это дело, я предложил бы установить за Мочаловым наблюдение.

– Забудь про него, – хмуро сказал полковник.

– То есть как это "забудь"?

Синица был настолько удивлен, что на время с него даже слетел сонный вид.

– У тебя новостей по этому делу нет, – сказал Скрябин. – Я тебя специально позвал, чтобы убедиться. Зато у меня они имеются. Плохо работаем, Синица! Исполнитель все это время был прямо у нас под носом, а мы его проморгали. На, почитай!

Он швырнул на стол перед Синицей стопку листков, которые перед этим читал. Проделано это было с такой силой, что, если бы Синица не поймал листки, в последний момент накрыв их ладонью, те непременно рассыпались бы по полу. Скрябин раздраженным движением сунул в зубы сигарету и прикурил от дорогой газовой зажигалки. Стоявшая на столе у его левого локтя пепельница была полна окурков. На Синицу он не смотрел, уставившись в окно, как будто там, за окном, было что-то интересное.

Майор попытался подравнять рассыпавшиеся странички, сразу же смял верхнюю и решил больше не испытывать судьбу. Он стал брать листки по одному и бегло прочитывать. По мере того как он читал, брови его поднимались все выше, как будто твердо вознамерились спрятаться в шевелюре и больше оттуда не возвращаться.

Бумага, которую ему предложил прочесть полковник Скрябин, была протоколом осмотра места происшествия. Происшествие было знатное: в каких-нибудь пяти километрах от города, на дороге, обнаружили разбившийся вдребезги джип, явно сорвавшийся с верхнего витка серпантина. Из джипа извлекли три трупа, и тут выяснилась любопытная вещь: в пропасть они сорвались уже мертвыми. Все трое были застрелены из какого-то довольно мощного оружия. Оружие, армейский кольт сорок пятого калибра с глушителем, обнаружилось здесь же, в машине. Убийца не потрудился даже стереть с пистолета свои отпечатки – очевидно, он рассчитывал, что, упав в пропасть, машина загорится, как это постоянно случается в кино. Однако машина не загорелась, благо дело происходило не на экране, из чего следовало, что убийца – настоящий баран, место которому разве что на шампуре.

Далее выяснились еще более любопытные вещи. Разбившийся джип принадлежал Гамлету Саакяну, который был известен как правая рука покойного Ашота Васгеновича Гаспаряна. Самого Гамлета в машине не оказалось, зато отпечатки пальцев на орудии убийства принадлежали ему, так же как и отпечатки, оставленные на рулевом колесе джипа. Погибшие числились друзьями и коллегами Гамлета Саакяна; один из них к тому же работал охранником Гаспаряна и присутствовал при его смерти.

– Прочитал? – спросил Скрябин, заметив, что Синица перестал бегать глазами по строчкам и уже некоторое время сидит тупо уставившись в последний лист протокола. – Ну, и как тебе это нравится?

– Саакяна задержали? – спросил Синица, тихо кладя бумагу на край стола.

– Конечно! – воскликнул полковник. – Ясное дело, задержали! Сам пришел. С повинной, мать его... Его давно и след простыл!

– Похоже на бандитскую разборку, – ляпнул Синица и сразу же понял, что сморозил глупость. То есть не глупость, конечно, но явную бестактность.

– Ты бы все-таки выбирал выражения, майор, – неодобрительно произнес Скрябин. – Гаспарян был депутатом городского законодательного собрания, Саакян – его доверенное лицо, а эти... ну, убитые – помощники. Люди уважаемые, хорошо известные в городе. Дело может получить широкий общественный резонанс, а ты – разборка... Не хватало еще, чтоб ты журналистам такое ляпнул!

– А, – сказал Синица и замолчал на добрых десять секунд. Он понимал, что пауза получается слишком красноречивая, но намеренно тянул ее, сколько мог. Скрябин ухитрился-таки его разозлить. Уважаемые люди! Сказал бы уж сразу: авторитетные... – А, – повторил он, когда полковник уже приготовился первым нарушить молчание. – Тогда, конечно, да. Раз вы говорите "уважаемые", значит, уважаемые.

Выходка была хулиганская, совершенно возмутительная. Раньше Синица никогда не позволял себе заходить так далеко. Полковник Скрябин набрал в грудь побольше воздуха, готовясь устроить наглецу разнос по полной программе, ноздри его грозно раздулись, кулаки стиснулись и приподнялись, готовые с грохотом опуститься на столешницу. Но тут Синица вдруг поднял на мгновение глаза и посмотрел полковнику прямо в лицо каким-то очень странным, оценивающим, все понимающим взглядом. Это продолжалось какую-то долю секунды, а потом тяжелые веки опустились, погасив плясавший в глазах майора опасный огонек, и лицо его снова приобрело привычное выражение тупой апатии.

– Так, – негромко сказал Скрябин и, в свою очередь, надолго замолчал.

Синица сидел перед ним, сложив руки на потрепанной дерматиновой папке, как всегда понурый и внешне безразличный ко всему на свете. Глядя на него, было легко убедить себя в том, что острый, испытующий и насмешливый взгляд, так напугавший полковника минуту назад, ему просто почудился. Но Скрябин знал, что это не так. Внешность Синицы, делавшая его похожим на бывший в употреблении ершик для мытья унитазов, была его главным козырем: майора мало кто воспринимал всерьез, а он был приметлив и дьявольски умен. Только теперь Скрябину пришло в голову задаться вопросом: а почему, когда все они сидели в кабинете у Аршака, московский факс с ответом на запрос о Мочалове в "Волну" привез именно Синица? Почему он – старший оперуполномоченный, майор – взялся за дело, которое было по плечу любому сержанту?

Полковника обдало нехорошим холодком. Если такой человек, как Синица, всерьез начнет под него копать...

– Вот что, – сказал он, на ходу меняя решение, – скажи-ка ты мне, майор, сколько лет ты в отпуске не был: три года, четыре?