Текст книги "Рубеж (Сборник)"

Автор книги: Андрей Дышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Будь же достоин великой исторической миссии, которую возложила на тебя наша Родина – Союз Советских Социалистических Республик. Помни, что по тому, как ты будешь себя вести в этой стране, афганский народ будет судить о всей Советской Армии, о нашей великой Советской Родине».

Как легко мы укладывали свои самоуверенные представления о чужих странах и путях их развития в привычные стереотипы «вечно живого учения»…

На заре афганской эпопеи – об этом мало кто знает – по чьему-то верховному распоряжению понадергали из разных военных газет несколько офицеров-журналистов. Решено было создать газету 40-й армии. В течение месяца-полутора эти люди жили в Ташкенте, ждали приказа, но так и не дождались: газету, так и не выпустившую ни одного номера, прикрыли, редакцию распустили. В числе тех офицеров-журналистов был и я. По приказу Главпура я скоропостижно сменил Южную группу войск на самый южный округ. В тот последний для редакции день полковник Стуловский официально объявил: «Газета приказала долго жить». Мобилизованные газетчики частично вернулись в родные редакции, другие заняли вакансии в полупустом «Фрунзевце». Меня же подстерегала иная судьба. Накануне на приватной беседе с редактором Стуловским в качестве варианта службы я выбрал «заграницу», а не «Фрунзевец» и вообще довольно упрямо уверял, что хочу и буду в ДРА. В результате же за строптивость был послан в К. Это был чудесный гарнизон. И до меня, и после в тамошней многотиражке послужило немало по разному поводу проштрафившихся газетчиков. И я, слегка избалованный службой в благодатной Венгрии, по достоинству смог оценить, как прекрасна своим разнообразием жизнь.

Менее чем через два года мне было суждено вернуться в Ташкент. Там я вновь встретился с Глезденевым, которого не видел с училищных времен. Он оставался тем же деловитым бодрячком, непоседой и все же изменился.

Редактором газеты Туркестанского военного округа, как уже говорилось, был полковник Владислав Васильевич Стуловский – человек увлекающийся, склонный к эпатажу среди подчиненных, но скорее словесному, и вполне лояльный для начальства. Как у редактора, у Владислава Васильевича было несомненное положительное качество: он искренне хотел сделать газету интересной. В условиях жестких рамок цензуры, мощного прессинга политуправленческих чиновников, ничего не смыслящих в газетном деле, но заправляющих самоуверенно и жестко, орудующих чудовищными инструкциями политпросвета, – это было нелегким делом.

Первая заповедь нашего редактора гласила: пишите очерковым языком. Даже заметку. К тому времени Стуловский уже опубликовал две или три небольших книжечки, которые всем показывал («разошлись в течение нескольких дней»). Он сам писал в газету, что для редактора довольно редкое явление, подавал нам неплохой пример наблюдательности, работы над словом, темой. Именно при нем газета сделала тот рывок вперед, который обеспечил «Фрунзевцу» славу лучшей окружной газеты в Вооруженных силах. Конечно, нас вели афганские события. Ввод войск, обустройство, новые условия жизни, незнакомая страна с удивительными обычаями и культурой и, самое главное, начавшиеся боевые действия – вся эта захлестнувшая информация была чрезвычайно интересной, волнующей, будоражащей умы. Конечно, по-прежнему приходилось втискивать этот обновленный поток в рамки проблематики партийной и комсомольской жизни, соцсоревнования, интернационального и всякого другого воспитания.

В первоапрельском номере 1982 года во «Фрунзевце» вышел материал, который стал знаменательным в творчестве Валерия Глезденева. Очерком «Живи и помни. Сказ о матери солдата» он заявил о себе в коллективе как яркий и незаурядный журналист. Он доказал, что и в окружной газете могут и должны появляться серьезные, глубокие материалы, газетчик должен уметь исследовать суть проблемы, существо трудного, запутанного дела. Глезденев взялся расследовать причины бюрократических проволочек, тормозящих сооружение бюста Герою Советского Союза Александру Мироненко, который одним из первых получил это звание в Афганистане – подорвал себя и душманов, чтобы не попасть в плен.

Очерк вызвал небывалый резонанс. Мы поздравляли коллегу с несомненной творческой удачей. Но самое главное было в том, что газета и Валера Глезденев победили бездушие и черствость: памятник был установлен. Редакция получала письма со словами благодарности автору.

Не стану настойчиво утверждать, что журналист Валерий Глезденев дни и ночи напролет сидел за столом или пропадал в командировках. Отнюдь. Он был не чужд радостям жизни и в этом тоже считал своим долгом быть в первых рядах. Любил выпить в компании друзей – с песнями и весельем, бывало, волочился под настроение. Рядом с редакцией возвышается здание с щемящим душу названием «Россия» (сейчас переименовали).

– Скажите, как пройти в Россию? – с самым серьезным видом вопрошает Глезденев у встречной смугляночки.

Та начинает добросовестно разъяснять, думая, что нужна гостиница.

– Да нет, я имел в виду республику, – щерится Валерка, довольный собственной находчивостью.

Девица улыбается: майор-летчик такой непосредственный и обаятельный.

«Россия» была излюбленным местом «фрунзачей». Летом во дворе варился плов, а в ресторане можно было заказать ледяную окрошку. Общим же местом сосредоточения компаний были гостиничные этажи, где располагались по-застойному щедрые буфеты с цыплятами табака, свежезажаренным толстолобиком, формочки слюдяного холодца, узбекской самсой с мясом и луком, душистыми лепешками, зеленым чаем, сладостями, ну а кроме того, коньяком и сухим столовым вином, которое мы именовали «добрым старым бургундским».

В моей старой деловой тетради есть хулиганская запись-диалог, написанный во время какого-то собрания или совещания. Характерный глезденевский почерк:

– Пить пойдем?

– Бухать?

– Буль-буль!.. Легенды нет? Приехала комиссия из Москвы – вот и вся легенда. Надо было встречать, устраивать, ублажать…

Он мог «забурить» куда-то на целую ночь и появиться утром слегка небритым и уставшим. Впрочем, это считалось в порядке вещей. Где-то в чужой компании он мог и приврать, прихвастнуть, «навешать лапши на уши», впрочем, без конкретной какой-то для себя выгоды. Однажды он прицепил на бланк душманского удостоверения, захваченного среди прочих трофеев на операции, свою фотокарточку и подписал фамилию. Подобные шутки доставляли ему несказанное удовольствие.

Эпоха корчилась от фарса… Генеральный патриарх, собравши силу в дряхлеющей деснице, получал под аплодисменты Золотое Оружие.

Мы все дурачились. Валерка копировал бровеносца. Было до колик похоже. В какой-то странной компании ему сказали: «Ох и погоришь, ох и доиграешься!»

Наши застолья были вполне человеческим проявлением схватить от жизни как можно больше. Глезденев балагурил, смеялся, с пол-оборота заводил компанию, но всегда помнил о третьем тосте. Он так и говорил: «Ребята – третий тост!» И все смолкали, вставали молча, и если кто-то забывшись или по незнанию протягивал руку со стаканом, чтобы чокнуться, Глезденев аккуратно останавливал: «Погоди». Третий тост был за погибших в Афганистане. Эта традиция была священной во всей 40-й армии. Чтили ее и мы.

Глезденев заболел Афганом сразу и навсегда. «Афганцы» были для него если и не святые, то все почти герои, люди, которые живут по высшей шкале. И для Валерки, который очень ценил дружбу и всегда был надежным как друг, фронтовое братство являлось священным и высокочтимым. Он хотел быть, как «афганцы». Вскоре он пробил себе командировку, спешно экипировался в полевую форму с портупеей, получил у своего подчиненного Саши Краузе пистолет Макарова с патронами (тот заведовал выдачей оружия), выслушал наставления Юры Попова: «Выбери один гарнизон. Стань там своим человеком». И рано утром отправился на военный аэродром.

О дальнейших событиях мне рассказал Николай Иванов, который в то время служил в десантной дивизионке в качестве ответственного секретаря.

– Получилось так, что я прибыл в Афганистан, а через пару месяцев в Ташкент распределился Глезденев.

Потом произошла наша встреча… Позже я просмотрел свои дневниковые записи. И вот нашел фразу: «Прилетел Валерка…» Это было 4 декабря 1981 года, пятница…

Сам же я прибыл в ДРА 24 июня 1981 года. Помню, мы летели через Ташкент. В Тузеле у нас была посадка – всего на два часа для заправки, поэтому Валеру я не увидел. Вылетали же мы с чкаловского аэродрома под Москвой. Это была как раз первая замена. Мы меняли тех, кто первым входил в Афганистан. Шла эта кампания централизованно, собрали около 300 офицеров, объяснили ситуацию, что, как и почему. Меня вызвали из Прибалтики, где я служил ответсекретарем.

И вот тот день 4 декабря.

Встреча произошла, как сейчас помню, у палаток комендантской роты. Обнялись, сразу град вопросов: куда, насколько… У Глезденева, как всегда, конечно, тысяча планов: побывать, полетать, посмотреть. И уже на следующий день он отправился с вертолетчиками на боевой вылет. И вот такое получилось совпадение: первый бой был на вертолете и последний тоже на вертолете. Причем летал оба раза с вертолетчиками одного и того же полка.

Я волновался за него, но не отговаривал, потому что нельзя отговаривать журналиста, который специально прилетел сюда, чтобы увидеть Афганистан воочию, а не отсиживаться в холодке. Хотя были и такие журналисты, которые отсиживались в модулях, наши офицеры на них косо смотрели. У Валеры же характер был не такой. Я знал, что он полетит в любом случае, обязательно пойдет туда, где жарко. Улетел он утром, часов в 10, а появился, как и всегда, внезапно, к обеду. Разреженность воздуха была большая, и днем особо не летали. У меня как гора с плеч свалилась, мы снова обнялись. И первое, что он показал мне, – это свои руки. Они были исцарапаны, в крови. «Как это у тебя получилось?» – спрашиваю. «Коля, я стрелял!» – выпалил он. «Подожди, где стрелял, как?» Оказалось, когда они летели над горами, по вертолету открыли огонь. Они открыли ответный. Борттехник стрелял из пулемета, который, как обычно, устанавливается в проеме двери или в хвосте, а Валера помогал снаряжать пулемет лентами, подавал их, затем сам стрелял и вот этими лентами в суматохе исцарапал себе руки.

Немного придя в себя от возбуждения, он достал блокнот и показал какие-то торопливые записи.

Еще не остыв, он отправился в модуль: «Погоди, Коля, я все это сейчас запишу, чтобы не забыть». Полтора часа он не показывался, набрасывал, расшифровывал свои торопливые записи. Потом уже пошли на обед… Вот так состоялось у него боевое крещение – 5 декабря, в субботу. Он был страшно доволен этой вылазкой. Потом Глезденев поехал в штаб армии представляться, ездил по Кабулу. Жил он с нами в комнате и потом, когда приезжал, останавливался всегда у нас. Летал он в командировки в одной и той же полевой форме, в фуражке, портупее с пистолетом. Когда же вылетал на операции – получал у нас в дивизии автомат и всюду ходил с ним.

Он был безотказен: если его просили взять передачу, посылку, письма и переправить потом домой – никогда не отказывал. Валеру нагружали, как афганского ишака, по самую макушку. Сохранился снимок: мы вдвоем с Валерой стоим возле нашей редакции в Кабуле. Я держу его военное пальто, а он с двумя свертками – вечными передачами.

У него было много друзей в дивизии. Я кого-то еще не знал, а он уже махал рукой, кричал: «Здорово!»

Когда я летал в командировки через Ташкент, естественно, тоже заходил во «Фрунзевец» и останавливался у Глезденева.

У него постоянно кто-то жил, останавливался по пути. Квартира его была чем-то вроде перевалочной базы для его многочисленных друзей и знакомых. Однажды на каком-то празднике собралось у него, наверное, семей восемь – товарищей по работе. Спросил тогда у Наташи, его жены: «Тяжело тебе с такой компанией?» А она мне: «Такое очень часто бывает. И пусть, лишь бы приходили люди в этот дом…»

К Глезденеву, как уже говорилось, постоянно кто-то приезжал; он постоянно о ком-то заботился, беспокоился, ссуживал деньгами, доставал билеты… Кстати, до тех пор, пока не открыли на военном аэродроме специальную кассу для «афганцев», их беззастенчиво, нагло обирали подонки обоего пола из касс «Аэрофлота», проходимцы и мерзавцы, спекулирующие на билетах, – знали ведь, как рвались домой люди, пришедшие с войны…

Однажды Глезденев буквально ворвался в редакцию – взъерошенный, от волнения заикается:

– Представляешь, до какого свинства дошли! Сволочи! Стоит в очереди раненый из Афгана, на костылях, его, бедного, оттерли, затолкали, а он, бедняга, стоит, мнется. Я растолкал всех: совесть есть у вас? Человек раненый! Повел его без очереди к окошку: бери билет!

Был случай, когда Глезденев вступился за пожилого человека, на которого напали грабители. Дело было ночью. Глезденев возвращался с дежурства, услышал крики о помощи. Как всегда, не раздумывал: человек в беде. Хулиганам пришлось ретироваться. Потерпевшим оказался отставной полковник. 14 мая 1982 года капитан Глезденев вылетел в Кабул. Днем раньше в Афганистан вылетел я и майор Эдуард Беляев, в то время начальник отдела боевой подготовки нашей газеты. Он направился к десантникам, мне же был предписан Кундуз. Бортов не было, на почтовый вертолет меня не взяли. Попутчик мой – пожилой майор – посоветовал не расстраиваться, вытащил из чемодана 0,75-литровую бутылку водки, тут же, на ребристой взлетке, налил, выпил, крякнул, плеснул и мне. Я не отказался.

На следующий день, переночевав на знаменитой пересылке, отправился на аэродром ждать самолет. Там неожиданно встретил Глезденева. Он был вместе с редактором десантной газеты майором Макаровым. Накоротке перебросились вопросами: «Куда? Откуда?» Он собирался в Шинданд, и я показал на только что отъехавший грузовик с людьми: они как раз ехали к самолету. «Попробуй, может, успеешь!» Макаров тут же остановил какую-то машину, и они помчали к самолету. Позже узнал, что Глезденев успел. Не знаю, сколько он пробыл в Шинданде, но в Баграме, где во время операции располагался штаб армии, Глезденев появился раньше меня. Там он сразу направился в авиаполк, в который приезжал в свою первую командировку.

Панджшерская операция мая 1982 года была одной из кровопролитнейших за всю историю афганской войны. Своей целью операция ставила разгром самых крупных сил мятежников – по данным того времени, до 75 процентов от всех формирований. Помимо этого, войска должны были овладеть рудниками: алмазными, лазуритовыми, золотыми приисками. Разгром группировки и тыловой базы открывал возможность установления прочной правительственной власти в районе. Ущелье, где были сосредоточены склады, укрепрайоны, базы продовольствия и вооружения, тянулось на протяжении 120 километров. Его поделили на основные направления ударов. Витебские десантники высадились на востоке, с запада шла бронегруппа, а в центре были усажены мотострелковые подразделения, а также командос, пехота афганских вооруженных сил.

В репортаже «Десант в горах», опубликованном позже в «Красной звезде», Глезденев, насколько позволяла цензура, рассказал о тех днях, о встречах с летчиками, с командиром полка полковником Виталием Егоровичем Павловым, будущим Героем Советского Союза, генералом.

Погода в тот день неожиданно испортилась. Задул резкий горячий ветер, все заволокло пылью. Павлов обеспокоенно посматривал на часы: операция развернулась полным ходом, горы требовали подкрепления. За пыльной пеленой горы были почти не видны.

Глезденев представился Павлову, тот коротко кивнул, как старому знакомому, пожал на ходу руку, мол, смотри все сам, а мне недосуг.

«Наблюдаю за Виталием Егоровичем, – писал позже в репортаже Глезденев, – вспоминаю первую с ним встречу. Тогда так же дул свирепый ветер, пылью хлестал по палатке, в которой собрались авиаторы. В тот день отличившимся вручали награды… Построение из-за непогоды отменили. Но в брезентовом "актовом зале" обстановка была приподнятой, торжественной. Когда назвали фамилию первого награжденного, в палатке негромко зазвучала магнитофонная запись фронтовых песен. Под волнующие, дорогие сердцу мелодии вручали награды майорам Н. Полянскому, А. Сурцукову, П. Луговскому, капитану А. Садохину, И. Ульяновичу, А. Ибрагимову. Запомнилось мне, как после вручения наград выступал Павлов. Он говорил о преемственности славных боевых традиций, о верности молодых авиаторов делу отцов и дедов. Говорил взволнованно, горячо. Чувствовались в его словах твердая командирская воля, бойцовский характер советского летчика».

Строй стоял на краю аэродрома. Вертолетчики в голубых комбинезонах – в шеренгу, десант цвета хаки – в колоннах, лицом к вертолетным экипажам.

Между строями стояли огромный, как горилла, Павлов, начпо авиаполка, общевойсковые командиры. Распределяли по экипажам.

А впереди неприступной стеной возвышались горы. Там громыхала война, пожирая все новые людские массы. И потому ущелье продолжали «фаршировать» войсками.

День уже перевалил за половину. Вылетела первая группа под командованием подполковника К. Шевелева, за ней вторая – майора Н. Полянского. С Полянским как-то доводилось летать и Глезденеву. А сейчас журналист стоял у «радийки», из которой, пропущенные через громкоговорящую связь, доносились команды, доклады, радиопереговоры. Он сразу заметил боевой листок в черной рамке. «Сегодня, 17 мая, до конца выполнив воинский и интернациональный долг, погибли геройской смертью майор Грудинкин Ю. В., капитан Садохин А. К., капитан Кузьминов В. Г…» Валера отчетливо вспомнил веселого, неунывающего замполита Сашу Садохина, тот день, когда ему вручали орден. Глезденев сжал кулаки и с болью глянул на горы, чернеющие за аэродромом. Там нашли смерть люди, которых он знал, которых успел полюбить, которым верил как никому другому.

В пыльной круговерти вертолеты поднимались и уходили вверх, другие же, сбросив живой груз, плыли, облегченные, обратно.

Глезденев бросился к вертолетам, которые только-только сели. Из одного принимали раненых. За распахнувшейся курткой одного из них мелькнули сине-белые полосы. «Десантник», – понял Валерий. Он видел, как осторожно выгрузили и положили на носилки еще одного, которого тут же накрыли простыней. И шагал от вертолета стремительный худощавый человек в черной кожанке:

– Срочно мне борт! – хрипел он со злостью в голосе.

На его почерневшем лице, в остановившемся взоре, как казалось, остались только дикая и неуправляемая одержимость, отчаяние последнего шага.

Глезденев с трудом узнал заместителя командира эскадрильи майора Анатолия Сурцукова, которого в тот далекий день тоже наградили – орденом Красного Знамени – за спасение экипажа капитана Степанова и эвакуацию с поля боя раненых.

– Сурцуков! – Навстречу шагнул Павлов. Голос его властно громыхнул: – Успокойся, возьми себя в руки! – Он положил огромную ладонь на покатое, щуплое плечо Сурцукова. – Вот пресса на нас смотрит.

Сурцуков отрешенно глянул сквозь Глезденева.

– Сволочи! Из-за железок людей на смерть посылают! – Он повернулся к Глезденеву. – Демонтировать сбитые вертолеты под огнем. Ильича убили и еще одного ранили… Такой мужик погиб! Попов Владимир Ильич, старший лейтенант, начальник группы РЭО. 35 лет, еще холостяк…

Он отвернулся, потом сел на землю, достал сигареты, жадно затянулся дымом. Подошел незнакомый Глезденеву офицер.

– Слушай, у меня и этот борт не потянет уже, – задыхаясь, проговорил Сурцуков.

– Давай на «девятку», Толя…

Сурцуков кивнул, раздавил окурок.

– Пошли, Борис, – кивнул он летчику-штурману Шевченко.

Глезденев хотел напроситься на вылет, но тут же решительно отбросил эту идею. Сурцуков летел за ранеными, и каждое место на борту было равноценно спасенной человеческой жизни.

Офицер кивнул в сторону удаляющихся:

– Четвертый борт уже сегодня меняет вместе с Борей Шевченко. Они в ПСС ^[7]сегодня… На пределе возможного летают. Прилетают в дырах, как дуршлаг, ветер свистит… Сутки уже макового зернышка во рту не было…

Офицер извинился, сославшись на дела, и ушел. Из радийной машины продолжали доноситься доклады, торопливая, искаженная громкоговорителем речь.

– Не могу снизиться… Сильный огонь… Здесь ДШК бьет…

– Уже врукопашную пошли!..

Валерий стоял рядом, жадно прислушивался к радиопереговорам. Панджшерская операция стремительно развивалась.

Тем временем вертолеты поочередно вздрогнули, движки взревели на пронзительной ноте, машины зависли на какой-то миг над землей, опробуя свои силы, почти исчезли в облаке пыли, вновь опустились на землю и опять взлетели, уже решительно набирая высоту.

Глезденев следил за «вертушками», пока они не превратились в прозрачные пылинки, плывущие в небе, и не скрылись за горным хребтом.

Он дождался прилета Сурцукова. Из вертолета опять выгружали раненых. Сурцуков руководил, голос его был усталым, негромким. Он уже снял шлем с плексигласовым забралом, надел запыленную фуражку с голубым околышем. Вместе с вертолетчиками Глезденев вновь вернулся к «радийке», там сели в грузовую машину и на ней доехали до расположения. По дороге Сурцуков неохотно рассказывал, отвечая на вопросы журналиста, продолжал думать о чем-то своем. В лице его, потемневшем, в пыли, будто запеклись горечь и боль. Глезденев слушал отрывистый голос зама комэска, сочувственно кивал.

День, а вернее, все сутки были тяжелыми и страшными. Сурцуков рассказал, как сбили машины комэска майора Грудинкина и замполита эскадрильи капитана Александра Садохина.

– В первый вылет забрали экипаж капитана Садохина. Они только высадили десант, стали взлетать, и на взлете их подбили. Садохин сразу был убит, вертолет упал, летчик-штурман Петя Погалов успел выскочить, а вертолет покатился. Бросился он туда, вытащил борттехника Витю Гулина, потушил горящую одежду… Огонь был плотным, крошили нас со всех сторон, со всех нор – за шесть вылетов, считай, четыре машины сменили… Потом за экипажем Грудинкина полетели. Командир был убит выстрелом в голову, Слава Кузьминов придавлен двигателем насмерть, а техник, Толя Страфун, тот в шоковом состоянии был, застрелиться хотел, еле пистолет отобрали. Выгрузили убитых, связного тоже, взяли с собой уцелевших десантников. Третий и четвертый раз летали за подполковником Шевелевым и уцелевшими десантниками. А пятый и шестой – за ранеными… А сейчас вот еле зацепился на вершине. Раненых брали. С освещенной стороны горы – нисходящие потоки, прижимают к склону. И ветер сильный был, попутный, чувствую, падаю, падаю, как лист.

– А когда садились, – включился в разговор Шевченко, – сплошная пыль, взлетки не видно…

Потом вместе с летчиками Глезденев прошел в большой ангар – столовую. Сели за столы. Всем принесли ужин. Кто-то достал флягу со спиртом, плеснул в стаканы. Все встали, молча выпили. Сурцуков поморщился, копнул вилкой макароны. Он был непьющим и никогда не искал утеху в вине, но сегодня был особый случай.

– Не верится, что ребят больше нет…

Анатолий Васильевич вздохнул, проглотил кусок хлеба. Острый кадык дернулся на его худой шее.

«Никогда бы не подумал, что этот невзрачный с виду, сухощавый парень с продолговатой, как яйцо, головой, бесцветными волосами и жиденькими усами – один из асов полка», – Валера по профессиональной привычке незаметно оценивал Сурцукова, вспомнил слова начальника политотдела: «Настоящий воздушный боец». Глезденев еще украдкой посмотрел на руки летчика – и вот они-то говорили обо всем. Это были руки музыканта – он уже знал, что Сурцуков играет на десяти музыкальных инструментах и когда-то, еще в отрочестве, сделал окончательный выбор между музыкой и небом, стал летчиком. Тонкие нервные пальцы, удивительно чуткие и одновременно сильные. Эти руки в сочетании с хладнокровным характером позволяли асу сажать машину там, где больше никто не посадит, пролететь там, где никто не пролетит…

Глезденев смотрел на Полянского, Наумова, Шевченко, Ларина, на их скорбные и безмерно уставшие лица и думал, что события, которые захлестнули и его, несомненно, войдут в историю, что нет ничего святей, чем непритязательная и жестокая фронтовая жизнь, где все подлинно – и смерть, и враги, и скрепленная кровью дружба людей, никому не известных и не нужных в Союзе; все это нельзя предать забвению, и долг журналиста – сказать правду об Афганистане, о тех, кто погиб, выполнив долг до конца…

Но правду сказать не дали… В репортаже, опубликованном спустя месяц в «Красной звезде», в самых последних строках названы фамилии отличившихся – а на самом деле тех, кто уже не вернется из Афганистана: подполковника К. Шевелева, капитанов А. Садохина и В. Кузьминова…

В Баграм я прибыл на следующий день, 18 мая, вместе с бронегруппой Кундузской дивизии. Марш совершили благополучно, попав всего под один обстрел. Остановились недалеко от аэродрома. Я пролез через колючую проволоку и пошел на КП. Здесь царило обычное оживление. Ущелье продолжали «фаршировать пушечным мясом». Переговоры с вертолетными экипажами, команды. Десятки вооруженных, хмурых, грозных, скучающих, хохочущих, жующих людей самых различных национальностей.

Мне показали начпо авиаполка. Он был, как и все, в голубом комбинезоне.

– Одни журналисты нас жалуют, – встретил он меня словами.

Я заинтересовался, кто это мог быть тут до меня.

– Небольшого роста такой… Э-э… Глезденев фамилия.

– А где он?

– Кажется, отправился с десантниками.

Я понял, что коллега меня обошел.

Потом меня представили Павлову, благосклонно выслушали мое желание полететь на высадку десанта с лучшим экипажем – с целью написания очерка о вертолетчиках. Разрешили и порекомендовали экипаж Сурцукова.

– Как, будем его на Героя представлять? – спросил начпо у командира.

– Будем!.. – коротко ответил Павлов. …С Валерой мы встретились уже в редакции – оба полные впечатлений, эмоций, переживаний. После той командировки, уже в июле, он написал материал: «Три саженца на память» под рубрикой «На дальней "точке", у границы». Хотя правильней было бы сказать «…за границей». Радиотехнический батальон ПВО, в котором был Глезденев, находился в Афганистане. Но сей факт пришлось скрыть. Он рассказал о нелегкой службе на краю пустыни, о том, как с нуля, на голом месте налаживалась жизнь и быт, как в неимоверно трудных условиях офицеры, прапорщики и солдаты несли боевое дежурство. И самое поразительное, трогательное – люди сумели вырастить здесь деревья и не жалели никаких сил, чтобы сберечь их.

Однажды в этих дальних краях побывал генерал армии Ю. П. Максимов, в то время командующий войсками Туркестанского военного округа. Об этом случае напомнил Владислав Васильевич Стуловский: «Уж очень командующему понравилось, что тут, в голой пустыне, был выращен настоящий сад и декоративные деревья. "Я к вам журналистов пришлю, – сказал он. – Из "Фрунзевца". – "А он уже был у нас", – отвечают и показывают нашу газету: «Три саженца на память".

Все дальше и дальше в историю уходит примечательное время, в котором мы жили. Будто затмевается, покрывается густым илом, поднятым со дна перестройкой. Время славных исторических решений, так и не ставших реальностью, незаметно подступающего, словно приливная волна, кризиса в экономике и политике, разрастающегося, как опухоль, дефицита товаров, усугубленного афганской войной, снижения темпов развития. Все это, как помнит читатель, пытались «лечить» многочисленными постановлениями «о дальнейшем улучшении идеологической, политмассовой работы», «усилением воспитательных воздействий». То было время директив – они стали «кумиром» власть имущих, движущей силой, указующим перстом, рычагом и т. д. На местах тоже буйно процветала практика удельных указов, распоряжений, циркуляров. «Несть им числа…» Любопытно прикоснуться к омертвевшим приказам, директивам, сдуть пыль и взглянуть на пожелтевшие листки, дышавшие некогда грозной «исходящей» силой. В моей тетради остались разрозненные записи этих документов за 1982 год. В них – время.

Приказ командующего войсками ТуркВО № 16 о смотре культпросветучреждений. Проводить в два этапа. Приказ № 14 – от 5.02.82 – об осуждении рядового Курганова за контрабанду. Провез 1 кг наркотиков из ДРА. ИТК – 7 лет.

Приказ МО СССР № 60 – об улучшении военно-охотничьего хозяйства.

Д-22/62 – командующего войсками ТуркВО. Позорные факты краж из военторга в Термезе.

Приказ МО СССР № 300 – о зачислении Л.И. Брежнева почетным курсантом учебного танкового полка.

Директива министра обороны и нач. Главпура № 9 – о подготовке к 60-летию образования СССР.

Цитата из выступления члена военного совета округа. Фамилия в данном случае не имеет значения. «Братский союз наций и народностей СССР, их совместный воинский труд, прогрессирующее сближение, взаимообогащение национальных культур – важные факторы укрепления воинских коллективов и всего народа СССР в целом… Следует умело пропагандировать советский образ жизни, фундаментальные ценности социализма. Магистральная задача – пропаганда среди молодежи исторических выводов XXV съезда КПСС…»

«Чем ближе день, когда в Москве откроется XIX съезд ВЛКСМ, тем активнее становится борьба армейской молодежи за его достойную встречу…»

Привожу эти выдержки не для ерничанья и без всякой снисходительной усмешки. Подобные идеологические клише заполняли страницы всех газет, и чем недобросовестнее были журналисты, тем чаще они использовали заученные обороты. А сколько молодых журналистов загубили свой талант, намертво приучившись к «железобетонной» фразе… Однажды наше местное руководство во главе с генералом из политуправления сильно переживало из-за досадной ошибки. «Вот замечательно, ничего не скажешь, хорошо осветила газета работу партконференции. Но всю работу смазали "шапкой": "Народ и армия – едины". Ведь надо же было: "Народ и партия – едины"!»

Впрочем, сейчас уже сомневаюсь, как должно быть правильным, может, как раз и наоборот…

Тяжелей всего переносились недомолвки, а то и откровенная ложь, когда приходилось писать о событиях в Афганистане. Каким-то непостижимым образом на месяц цензура вдруг ослабла, а верней, не совсем внятно было отдано разрешение на показ ответных боевых действий – к примеру, во время нападений душманов на колонны и воинские городки. Что тут началось! В первый же день «свободы печати» прямо в полосе завтрашнего номера вычеркивались ненавистные кавычки в словах «противник», «бой». Репортажи запахли порохом и кровью. Кончилось все это довольно быстро. Последовал грозный окрик из Москвы. На имя командующего, редактора газеты и военного цензора пришла бумага (а возможно, на командующего и начштаба округа – суть не в этом). Содержание бумаги сводилось к тому, что «Фрунзевец» своими публикациями способствует разглашению военной тайны, наносит ущерб государственным интересам. Прочитав сей документ, командующий вызвал полковников на ковер и провел соответствующую разъяснительную работу. После этой «встречи в верхах» военный цензор Евгений Петрович Назуков пожелал встретиться с коллективом. Был он слегка навеселе, очевидно, разгонял душевную тоску, но бдительности не терял. Свою речь он начал словами: