Текст книги "Запрещенный Рюрик. Правда о «призвании варягов»"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

И скандинавы, и эллины жили небольшими общинами, которые управлялись сами собой, демократически. Тинг – народное собрание скандинавов, ничем не отличается ни от русского веча, ни от агоры древних эллинов. В определенные дни месяца и года в условленном месте сходились взрослые мужчины, домохозяева, члены общины. На всякий случай шли с оружием – случалось, сосед нападал на соседа, кровный враг подстерегал в кустах, другая община решала поуменьшить число соседушек, воспользовавшись временем тинга.

Сойдясь и убедившись, что никто не замышляет воткнуть другому общиннику меч в бок, клялись Одином и Вотаном не причинять вреда и обиды друг другу. Разжигая огонь под священным деревом, клялись и священным огнем. Жрецы выкликали имена богов, вешали на дерево свежие жертвы: кур, баранов, диких птиц и животных; случалось, что и людей.

Собирались равные, оказывали друг другу уважение, обсуждали свои проблемы и дела. Совершенно как эллины за полтора тысячелетия до них. Одновременно на тингах могли выступать путешественники, самодеятельные философы, поэты-скальды. Свирепых воинов могло интересовать и отвлеченное, а умение писать стихи восхищало их больше, чем умение жечь города и приводить ладьи, полные добычи и рабов. Эта активность духовной жизни, напряженное желание познавать тоже сближало эллинов и скандинавов.

Даже корабли эллинов и скандинавских дренгиров похожи. Ладья викингов – это такая же огромная лодка без трюма, метров 12–15 длиной и 3–4 метра шириной. Как и у кораблей эллинов, у них не было мощного киля, ладьи викингов можно было вытаскивать на берег. Как и у эллинов, гребли в ладьях не рабы, а свободные люди, воины и торговцы.

Решительные, уверенные в себе люди выходили в море спаянными, смелыми командами, открывали новые земли, завоевывали или связывали торговлей уже открытые.

Похожим было и отношение к морю, сделавшее греков, а спустя почти две тысячи лет после них и скандинавов создателями морской цивилизации. Ведь «вызов моря» действовал на всех живущих на побережье Средиземного моря, но именно эллины лучше всех и раньше всех «услышали» этот «зов». Именно они связали разные берега Средиземноморья, стали главной частью средиземноморской цивилизации. Именно они усеяли своими колониями все берега Средиземного и Черного морей.

Точно так же «вызов моря» слышен был всем обитателям Балтики; но именно скандинавы первыми связали Балтику в единый хозяйственный организм. Колонии именно скандинавов, а не балтского племени пруссов и не колонии финнов появились на побережьях Британии, Франции, Балтийского моря. Из чего приходится сделать вывод: «вызов моря» слышали все, но именно скандинавы «услышали» его лучше других – и приняли. О «морской цивилизации» Севера писали много [51] .

Психология северян

Есть и четвертая причина дренгов и виков, лежащая на стыке истории, психологии и мистики. Это особый психологический склад жителей Севера.

Если можно говорить о «стоянии перед морем», то точно так же можно говорить и о «стоянии перед Севером». Север – особая земля; она «лежит в зоне явлений, способствующих возникновению и развитию психофизиологического «шаманского» комплекса и разного рода неврозов» [52] .

«Шаманский комплекс»… Особое состояние личности, когда становится непонятным, где границы возможного и невозможного, мир реальный и мир потусторонний причудливо смешиваются в сознании.

В Скандинавии краски небес нежные, пастельные – на юге краски закатов и рассветов гуще, определеннее. Летом солнце почти не заходит, зимой почти не восходит. В декабре светает часов в одиннадцать, смеркается к трем часам дня. Если денек серенький, тусклый, то света может почти не быть. И в час дня, и в два ходит человек в серых сумерках, а не в свете, подобающем Божьему дню. Неделю не разойдутся тучи (а так бывает очень часто) – и всю неделю света почти нет.

Конечно, это еще далеко не полярная ночь, но это уже явление, очень ясно указывающее на существование таких ночей, длящихся неделями и месяцами. Человек в Скандинавии оказывается в преддверии таких мест, то есть в преддверии мест, где жить человеку, может быть, вообще не следует.

На Севере на человека воздействует слишком много экстремальных факторов. Север испытывает пронизывающим сырым холодом, темнотой, метелями, наводнениями, коротким летом, удивительными красками на его мерцающем небе, болотами. Жить на Севере – это все время ощущать, что находишься на границе обитаемого мира. Такая «пограничность» вызывает напряженность, психологическое ожидание – вдруг вторгнется чего-то неприятное, опасное.

На Севере все время надо бороться за жизнь. На юге среда комфортна: большую часть года можно ночевать под открытым небом, не надо бороться за тепло. Север все время испытывает расстояниями, ненаселенными пространствами, дефицитом тепла и света. Человеку все время и очень наглядно показывается: ты тут не хозяин! Если для южанина (и на Руси, и в Европе) леса и пустоши – это только «пока не расчищенное» пространство, то из заваленной снегом избушки (пусть в ней вполне тепло и уютно) видится совсем иной, гораздо менее комфортный для человека мир. Мир, для жизни в котором человеку надо затрачивать много сил, времени и энергии (хотя бы избушку топить).

По-видимому, даже коренные жители Севера ощущают, что Север – это экстремальное для человека место обитания. Даже родившись на Севере, даже любя Север как родину, чувствуя себя плохо в любом другом месте, человек одновременно чувствует себя на Севере не так уверенно, не так психологически комфортно, как на юге. Видимо, и северяне, независимо от числа прожитых на Севере поколений, чувствуют – их земля экстремальна для обитания человека. И человек на ней – не единственный возможный хозяин.

На протяжении всей истории Европы Север всегда был источником разного рода мифов о всевозможных неприятных существах, а в античное время рассказывали даже о Севере как области, где действуют другие физические законы.

По миру ходило невероятное количество историй про чудовищ типа одноногих людей, волосатых великанов с наклонностями к людоедству, гигантских троллей, троллей менее зловещих разновидностей, про пульпа, Снежную королеву, Короля Мрака и других невеселых созданий. Эти истории рассказывались в Средневековье, продолжали рассказываться в Новое время и продолжают рассказываться до сих пор.

Интересная деталь, но, судя по всему, мифы о «других» в культуре северных народов живут как-то иначе, чем на юге. В Средневековье рассказы о встречах с «другими» – с разумными созданиями нечеловеческой породы, с нечистой силой – ходили по всей Европе, включая теплые страны Средиземноморья. В Италии и на юге Франции рассказывали на редкость неприятные истории про оживающие статуи (литературную версию такой истории приводит П. Мериме, и, уверяю вас, он опирался на народные рассказы). Карликов, чертей и ведьм, привидения и вампиров видели постоянно и по всей Европе.

Но наступило прозаические скучное Новое время, а особенно тоскливый ХIХ век – век науки, техники и железных дорог. И массового образования. Из народной культуры стремительно стали исчезать фольклорные персонажи, сохраняясь только в самых низовых слоях национальных культур.

А вот на Севере, особенно в Скандинавии и Шотландии, почти не произошло исчезновения этих созданий из самого актуального, повседневного пласта культуры. По страницам далеко не фантастических повестей и романов Сигрид Унсет и Сельмы Лагерлеф постоянно расхаживают то лесные девы, то великаны, то еще кто-то не очень симпатичный. Просто поразительно, с каким удовольствием рассказывают финны всевозможные жутики про водяных, русалок, привидения и встающих покойников! Причем рассказывают вовсе не глупые, не малокультурные люди, а самые что ни на есть образованные и просвещенные. И рассказывают чаще всего в жанре былички, то есть как о подлинных происшествиях.

Этому есть полнейший аналог в России – тот пласт не всегда ушедшего в прошлое фольклора, который жил и сегодня живет на русском Севере. Фольклора, скорее преображенного, чем измененного современной цивилизацией. Уже в ХХ веке для русского северянина леший или водяной были не просто мифологическими персонажами, а совершенно реальными существами – такими же, как сосны или медведи. И современный автор описывает встречи с ними живых свидетелей, с которыми беседовал лично [53] . Любопытно, но ведь таких историй и правда совершенно нет на Юге России, скажем, на Кубани.

Мало кто из жителей побережья общался с жителем фьорда – колоссальным осьминогом-пульпом или вытаскивал из сетей морского змея; далеко не всякий швед видел в хлопьях несущейся метели санки Снежной королевы. Но, живя на краю обитаемой земли, северянин все время ожидает появления «иного». Того, кто живет за пределами человеческого жилья.

Во время природных экстремумов, когда человеческое бытие еще менее комфортно и благополучно, чем обычно (штормы, метели, зимний мрак и т. д.), ожидание «другого» неизбежно усиливается.

Скандинавы жили в особой среде; они и сами не очень понимали, где границы возможного и как разделяется мир реальный и потусторонний. Для жителя большинства стран и земель это показалось бы симптомами сумасшествия.

Дети набеговой системы

Все это – и экономика, и дефицит ресурсов питания, и вражда всех ко всем, и жизнь на Севере – формировало тип сознания, который очень отличался от характерного для большинства земледельческих народов. Ведь земледельцы обычно не только трудолюбивы, но и добродушны. Для них важно воспитать молодежь не только в уважении к труду, но и в миролюбии. Они не склонны мстить и быть жестокими. Земледельческие народы учат детей сотрудничать, а не воевать, искать точки соприкосновения, дружить с соседями, уважать старших, помогать младшим…

У скандинавов же формировались черты характера, очень похожие на черты характера жителей Северного Кавказа. По схожим причинам и в Скандинавии, и на Северном Кавказе общество веками жило в условиях «относительного перенаселения». Проблему перенаселения и скандинавы, и кавказцы решали похожими способами – через набеги на соседей.

Набег позволял жить за счет других, более богатых обществ. К тому же в набегах всегда погибала какая-то часть молодых мужчин; за счет дренгов регулировалась численность населения: даже если дренги и неудачны, все-таки население росло не так быстро, в какие-то периоды даже и сокращалось. Тем, кто остался в Скандинавии, хватало даже оставшихся продуктов.

А главное – система виков сформировала и тип общества, и совершенно определенный человеческий типаж.

Способность участвовать в вечной войне всех против всех воспитывала людей невероятно агрессивных, крайне жестоких, очень равнодушных и к собственным страданиям, и к страданиям других людей.

На протяжении веков самым выигрышным способом поведения была готовность к военным действиям, к бою в любой момент. Сам лично норманн воевал против истинного или надуманного «обидчика»; силами своей семьи – против других семей, живших в их укрепленных хуторах; в составе отряда своего рода или племени воевал против других родов и племен. Война была образом жизни, привычным фоном человеческого существования.

…Один из варягов, служивших Ярославу Мудрому, узнает: другой дружинник – потомок человека, с которым у его рода кровная месть. Убийство совершил не сам его сослуживец, а его прадед, и совершил давным-давно, в другой жизни – в Скандинавии. Но мстить-то «необходимо»! Ночью варяг привалил бревном дверь избы и подпалил ее с нескольких сторон. Вместе с «врагом» погибло еще несколько человек… Ну и что?! Варяг действовал в полном соответствии с нормами своего общества.

«Только раб мстит сразу, только раб – никогда» – так говорили норманны. Действительно – сразу мстит тот, кто не умеет сдерживать себя, выжидать благоприятного времени. Кто не верит в себя и, соответственно, в то, что возможность отомстить вообще будет. Тот, у кого нет будущего. Кто не умеет подчинить себя – себе, кто живет в плену сиюминутных импульсов.

То есть раб.

Никогда не отомстит человек, который и при самом благоприятном стечении обстоятельств никогда не решится на месть. Кто всегда придумает множество благовидных предлогов, чтобы не искать, тем более не создавать этих благоприятных обстоятельств для отмщения. И даже если жизнь сама преподнесет ему возможность на блюдечке с голубой каемочкой, сумеет объяснить самому себе и окружающим, что еще не время, что риск чересчур велик и что «как-нибудь в следующий раз».

То есть трус.

Все в высшей степени логично.

Для европейца, вообще для человека старой земледельческой культуры трудно понять нечто подобное. Но для скандинавов, а спустя столетия – и для горцев Кавказа многие поколения подряд были важны именно эти качества: агрессивность, неуживчивость, неустойчивое настроение, непредсказуемое поведение, готовность драться с кем угодно при любом перевесе сил, рисковать жизнью даже из-за пустякового каприза. Эти черты не просто присутствовали сами по себе – скандинавы воспитывали их и тщательно поддерживали в детях, так же тщательно, как земледельцы с теплой южной равнины воспитывали в детях трудолюбие, аккуратность, доброжелательность к другим людям.

Не проявляя агрессивности, не становясь выносливым и беспощадным, скандинавский (и горский) подросток вызывал у окружающих сомнения в том, что он правильно развивается. Юноша вызывал сомнения в своей приспособленности к жизни. Вик оказывался не только доходным мероприятием, выгодным дельцем, но и важным общественным институтом, способом проверки обществом своих членов.

Только приняв участие в вике, юноша и в собственных глазах, и с точки зрения соплеменников из «совсем большого мальчика» превращался в члена сообщества взрослых мужчин, потенциального жениха и хозяина в доме.

Набег был проверкой личных качеств скандинавов, подтверждением их общественного статуса. Во все века и у всех народов обязанностью взрослого мужчины было кормить семью. В Скандинавии умение воевать, набегать на чужую землю и возвращаться, грабить поверженного врага, похищать и продавать рабов было ценнейшими качествами хозяина – ничуть не меньшими, чем в обществе земледельцев было умение быть сельским хозяином, а в современном обществе – умение выполнять квалифицированную работу.

Так вик и дренг оказывались важны не только с экономической точки зрения, но и краеугольным камнем для любых морально-этических оценок. Норманны всерез, не «в порядке бреда», считали грабежи и убийства веселым молодечеством и полезнейшим видом спорта, без которого мальчик попросту не вырастет мужчиной.

В одной из скандинавских саг рассказыается, как поспорили два брата: один из них слишком часто выигрывал у другого в кости. Проигравший, девяти лет, незаметно снял со стены секиру, подкрался к одиннадцатилетнему брату со спины и разрубил его чуть ли не пополам.

Реакция отца? Вовсе не ужас: папа подхватывает сына на руки, поднимает к небу, благодарит богов за то, что они послали ему такого замечательного сына.

Рай норманнов

Представления о загробном мире характеризуют людей даже полнее, чем их погребальные или брачные обычаи. Викинги так своеобразно представляли себе свой рай – Валгаллу, что об этом имеет смысл рассказать особо.

Начнем с того, что в какое-то хорошее место попадают исключительно воины, павшие на поле боя. Тот, кто умер своей смертью или избегал участия в сражениях, попадает в страшную снежную пустыню, царство невероятного холода и мрака. Там он и будет ютиться вечно, в хижинах из ребер гигантских ядовитых змей.

Такова судьба нидинга, то есть труса. Что же до героев, павших на поле боя, то им открывается рай – царство Одина, Валгалла. Едва умирает воин, как к нему на белом коне слетает пышная красавица – валькирия. Она подхватывает душу павшего и уносит ее прямехонько в Валгаллу. Там убитый оказывается на пиру Одина, и собравшиеся за столом приветствуют его криками и звоном щитов.

Сам бог Один сидит во главе стола; на его левом плече сидит вещий ворон, у правого колена – ручной волк. По знаку Одина герою подают кубок пива; с первым же глотком он делается бессмертным и садится за общий стол. Всю ночь викинги едят и пьют, а с первым лучом света вещий ворон издает крик. С этим звуком сидящие слева от Одина бросаются на сидящих справа. Весь день рубятся они, как только могут, а с первой звездой волк начинает выть. Тут раны заживают, мертвецы поднимаются и все опять садятся за пиршественный стол. И так вечно.

Что, не понравился рай? Ничем-то на вас не угодишь.

Да! В этот рай, разумеется, не допускаются ни женщины, ни дети, умершие маленькими. Исчезают ли они без следа или тоже обречены на том свете мучаться от холода в ужасной снежной пустыне, в хижинах из костей огромных змей – не знаю. Но что в Валгаллу их не пустят – это точно. Вот собак и боевых коней в Валгаллу берут, и они радуются жизни вместе с хозяевами.

Интересно, в какой степени викинги на том свете остаются мужчинами чисто физиологически? Если да – то любопытно, кто и как удовлетворяет их половые потребности и что именно от них рождается. Впрочем, об этих интереснейших подробностях скандинавский эпос – ни гугу. А жаль, было бы очень интересно.

Иррациональное

Сейчас на Западе модны «викинговские» фильмы – что-то вроде «ковбойских» фильмов, но на материале не Нового Света – Америки, а Старого Света Европы. Кое-что из этих фильмов временами крутится и в России. В этих фильмах викинги спрыгивают со стен высотой в 20 метров, поднимают целые корабли с экипажем, взбираются на башни по секирам, которые метнули с невероятной силой и ловкостью и воткнули в деревянные стены башен… Их приключения так напоминают действия американского сверхчеловека-Бэтмана, что источник вдохновения делается понятен – это, конечно же, Голливуд.

И конечно же, бесконечно романтические разбойники, ничуть не больше похожие на реальных исторических викингов, чем индейцы из вестернов – на реальных сиу и могауков.

Но так же неточны представления о викингах как о примитивных грабителях. После Второй мировой войны «разоблачение» викингов стало идеей фикс для некоторых российских ученых и писателей – в дренге викингов им явственно мерещилась грозная поступь группы армий «Центр», атаки эсэсовцев, бомбежки Смоленска и Москвы. Прозрачных аналогий очень много хотя бы в книге В. Иванова – вплоть до попыток приписать викингам расовую теорию [54] .

Но наивно считать норманнов средневековыми национал-социалистами, эдакими примитивными рационалистами: шли, чтобы грабить, и все. Нет, все несравненно сложнее.

Находя в болотах клады времен викингов, ученые долгое время делали выводы: клады золотых и серебряных монет, драгоценных камней и золота оставляли на «черный день», закапывали между походами. Наверное, слишком многие викинги, оставив клад, просто не имели возможности его выкопать, потому что погибали на чужбине…

Постепенно ученые замечали – клады часто захоронены так, что их при всем желании нельзя было извлечь при жизни хозяина. Да и какой смысл захоранивать клад, если его содержимого хватило бы на всю жизнь владельцу и осталось бы детям и внукам?

В сагах викинги достаточно откровенно объясняли, почему они делали такие клады: добыча для них вовсе не была только материальной ценностью. Боги послали добычу, тем самым они показали, что наделяют владельца добычи удачей, выделяют его из других людей. Для викинга было еще не известно, что важнее – потратить добытое или навеки сохранить его так, чтобы знак удачи викинга, его связи с богами навсегда остался с ним – так, чтобы никто и никогда не смог отнять.

Даже для гораздо более поздних и цивилизованных времен, для Средневековья Франции ХI – ХIII веков, ученые приходили к выводу – феодал дарил сокровища не просто как дорогие и ценные вещи, но как знак его собственной удачи, мистического превосходства. Дарились знаки этой удачи, разделялось мистическое могущество [55] . Так священник не просто кормит прихожан хлебушком и поит вином, а совершает великое Таинство.

…Какое же здесь тупое стяжательство? Тут сложнейшая система ценностей, очень далекая и от современной, и от системы ценностей Века Рационализма – ХVIII и ХIХ веков.

Среди викингов огромным уважением пользовались люди, которых называли берсерками или берсеркидерами. Эти викинги опьянялись самым фактом боя, а чтобы опьяняться повернее, пили пиво в невероятных количествах, жевали мухоморы.

Перед боем и в бою берсерки жевали края щитов и металл мечей, выли страшными голосами и выкрикивали строки из саг. Они не жалели себя и не хотели сохранения собственной жизни и потому с такой яростью бросались на врагов. Им было безразлично, что их ранят, искалечат или убьют – лишь бы добраться до врагов. А врагов они рубили на части, прямо на поле боя рассекали им вены и пили теплую кровь еще живых людей или вырезали и поедали дымящуюся печень.

Некоторые берсерки были так ужасны, что плавали в отдельных ладьях – их боялись даже свои: никто не знал, что именно и когда придет в голову берсерку.

Все первобытные люди уважают сумасшедших как провозвестников воли высших сил. Но на Руси почитали мудрых волхвов, или блаженненьких юродивых, в мусульманском мире – не вполне вменяемых дервишей, в Китае – отшельников, в католическом мире – стигматиков, у которых на руках и ногах возникали язвы: в тех самых местах, где были вбиты гвозди в Христа. Скандинавы ценили именно таких сумасшедших: предельно свирепых и опасных. Наверное, берсерки казались им отмеченными какой-то высшей силой, возлюбленными детьми Вотана и Одина, которым в Валгалле сидеть ближе всех к богам и пить больше всех самого лучшего пива.

Это ведь тоже не признак страшной рациональности.

Казни в историческом прошлом – особая и не особенно приятная тема. Но можно ли представить себе преступника на Руси или в Европе, который попросил бы вместо повешения посадить себя на кол или вместо отрубания головы – четвертовать? А вот осужденные скандинавы порой просили «вырезать им кровавого орла». При этом виде казни палач взрезал спину, выламывал ребра и вырывал рукой сердце живого человека. Выбирая такую смерть, скандинав доказывал свою волю и презрение к смерти.

Скандинавы расселяются

Самый простой способ решить проблему «относительного перенаселения» – расселиться в еще не освоенных местах. К западу от Скандинавии лежала и лежит Атлантика. Пусть тот, кто хочет, проникнет в это колоссальное водное пространство, проверит – нет ли там чего-то подходящего для расселения или грабежа?

Уже в конце VIII века скандинавы открывают для себя острова, лежащие к северу от Шотландии: Оркнейские, Гебридские, Шетлендские, Фарерские. Невеселы эти острова, лежащие между 59 и 63-м градусами северной широты – как раз на широте Скандинавии. Леса на них нет, почти нет наземных животных. Только неумолчный прибой, крики бесчисленных морских птиц, вечные ветра. Не особо уютное место.

Долгое время эти острова оставались необитаемыми. С середины – конца VIII века их начали заселять люди тоже не очень веселые: монахи из Ирландии. Русские монахи уходили подальше от соблазнов мира в непроходимые леса – в «пустыню». Точно так же ирландские монахи уходили… вернее, уплывали на лодках от мира на необитаемые острова.

С начала IХ века норвежцы и датчане начали высаживаться на островах. Монахов они сразу убивали, а острова заселяли. Хлеба здесь своего не хватало, а самым главным сельскохозяйственным животным стала неприхотливая овца. Из овечьего молока делали сыр и творог, из шерсти ткали ткани – очень грубые ткани. В сравнении с этими тканями современная мешковина покажется чуть ли не шелком. Огромную роль в хозяйстве играла охота на морского зверя, рыбная ловля в океане.

Исландия лежит между 64-м и 67-м градусами северной широты, в субарктике. Зимой граница льдов подходит вплотную к северному побережью, солнце поднимается над горизонтом часа на два-три, и стоит низко-низко, как закатное; почти арктическая ночь. Летом термометр даже на юге редко показывает выше 14 градусов. Сыро, холодно, промозгло.

С конца VIII века ирландские монахи поселились на крайнем юге Исландии – Страны Снегов. С 860 года норвежцы перебили монахов и начали сами заселять остров. К 930 году побережье было в основном заселено, жило около 25 тысяч человек. К концу ХI века в Исландии насчитывалось более 4500 дворов.

В 980-е годы исландские моряки, двигаясь на запад, открыли Гренландию. Парадокс, но этот остров они назвали Зеленой Землей, да она и была в те времена, во время климатического максимума, гораздо теплее, чем сегодня.

К ХII веку в Гренландии было 280 дворов, жило больше тысячи человек, имелось два церковных прихода. В отличие от безлюдной Исландии, в Гренландии жили еще и эскимосы. Этим охотникам на северных оленей-карибу, белых медведей и морского зверя совершенно не нравились жестокие завоеватели, и в анналах появляются записи типа такой: «Скрелинги пошли войной на гренландцев, убили 18 мужчин, взяли в плен двух подростков и сделали их рабами» [56] .

Скандинавам тоже не очень нравились эскимосы-скрелинги. Видимо, они считали этот низкорослый народ своего рода северными гномами и старались даже лишний раз не говорить о них, чтобы не накликать беду. А пойманных «гномов» независимо от возраста и пола сжигали живьем или попросту топили в океане.

Около 1000 года Лейф Рыжий, Эрикссон, сын Эрика Рауда, открывшего Гренландию, отправился еще дальше на запад. Викинги прекрасно понимали, что, если к безлесной Гренландии прибивает стволы деревьев, значит, их приносит оттуда, где они растут. Почему бы не поискать эту богатую страну?

После многих приключений викинги открыли на западе новые страны: Хеллудланд (каменистая страна), Маркланд (лесная страна) и Винланд (страна вина). В этих странах они тоже занимались любимым делом: воевали с полчищами скрелингов, более высокорослых и злобных, чем жившие на севере. Они завоевали эти страны и основали в них колонии.

По-видимому, эти страны за морем были островом Ньюфаундленд и побережьем Северной Америки. В наше время в Америке археологами найдены поселения викингов той эпохи [57] .

Конец и гренландской колонии, и переселенцев в Америку печален – после климатического оптимума наступило резкое похолодание. С ХIV по ХVIII век длился «малый ледниковый период». Сейчас в каналах Голландии почти никогда не замерзает вода, но ведь в ХVI – ХVIII веках коньки были национальным видом спорта и даже национальным видом транспорта для голландцев! На коньках они носились как раз по замерзшим водам своих каналов: месяца четыре, а то и пять каналы были скованы льдом.

В эту эпоху даже в Исландию было непросто добраться, а плавания в Гренландию практически прекратились на два века. Кроме льдов, мешало изменение экономической конъюнктуры. Раньше из Гренландии везли клыки моржей и пушнину… Снаряжать корабли в Гренландию было монополией датских королей; это было дорого, но выгодно. С ХIV века европейцы стали получать больше слоновой кости из Африки – клыки моржей резко упали в цене. А из Новгорода стали ввозить все больше и больше пушнины. И эта пушнина была более высокого качества, чем из Гренландии. Опять же сделалось невыгодно снаряжать далекие и дорогие путешествия.

С 1400 по 1540 год Гренландию не посетил ни один европейский корабль. Кучка людей осталась на границе Арктики, в окружении «гномов»-скрелингов, а у скрелингов не было никаких причин любить и жаловать норманнов. Хлеба в гренландской колонии не хватало и в самые лучшие времена, торговля была жизненно необходима. А теперь климат ухудшался, своего хлеба не стало совсем. Подвоза тоже не стало.

В 1540 году к Гренландии пробилось немецкое торговое судно. Немцы не нашли колоний норманнов, только на одном из островков близ побережья были найдены сараи для лодок, «какие встречаются в Исландии». На берегу лежал на животе труп мужчины. Одежда его была сшита из ткани и тюленьих шкур, рядом с ним лежал совершенно сточившийся кривой железный нож. Вероятно, это был последний из потомков переселенцев в Гренландию.

В начале ХХ века поселения норманнов были найдены и в 1921 году раскопаны датской экспедицией. Медики изучили скелеты из кладбищ, и выводы были невеселы: рост мужчин-гренландцев редко достигал 160 сантиметров и никогда не превышал 162; рост женщин колебался между 140 и 145 сантиметрами. «Из 20 покойников старше 18 лет половина не достигла даже 30 лет. Черепа их необычайно малы, а тазы до того деформированы, что при родах, видимо, как правило, погибали и мать и ребенок… Сильная северная раса, первоначально заселившая Гренландию, выродилась с течение столетий под влиянием суровых и под конец неуклонно ухудшавшихся условий, особенно из-за духовной, материальной и физической изоляции» [58] .

Американские колонии тоже оказались в полной изоляции; о нескольких сотнях скандинавов, поселившихся в Америке, практически совершенно забыли. Открывая Америку в ХVII и ХVIII веках, французы и англичане не нашли ничего даже похожего на колонии норманнов. «Зато» нашли очень странное племя «белых индейцев» – манданов. И по внешности, и по многим чертам своей культуры манданы сильно отличались от остальных индейцев. Сегодня почти нет сомнения в том, что среди предков манданов есть и скандинавские переселенцы. Жили манданы очень далеко от побережья – в верховьях реки Миссури и были земледельцами и охотниками.

Жаль, что уже невозможно изучить язык и культуру манданов: большая часть племени вымерла от оспы в 1837 году. Уцелевших в 1880-е годы насильственно переселили в засушливую, пыльную Северную Дакоту, в резервации. Ко второй половине ХХ века на Земле осталось около 250 манданов – они уже не владеют своим языком.

Странно порой вяжется история: потомки «образцовых арийцев» из Скандинавии испили полной чашей расовую дискриминацию и геноцид.

Путь завоевателей

Но можно и не только расселяться в новые земли – да и не так их много, свободных для расселения земель. Можно завоевать и уже населенные…

Датой начала эпохи викингов считают 793 год, когда нападению норманнов подвергся монастырь на острове Линдисфарн близ побережья Британии. Далее атаки викингов последовали одна за другой.

Пока был жив Карл Великий (ум. в 814 году), оборону побережья империи франков еще удавалось организовывать. Но в 830-е годы престиж и могущество Каролингов пошатнулись. Государство начали терзать внутренние распри, обернувшиеся Верденским разделом 843 года. Именно в это время скандинавы активизировали набеги. В 836–839 годах удару подверглась Фризия – один из главных торговых центров Каролингской империи. Особого размаха нападения норманнов достигли в 840-х годах. В мае 841 года викинги появились в устье Сены и овладели Руаном, одновременно их отряды рыскали вдоль юго-восточного побережья Англии. В злосчастный год Верденского раздела норманны захватили Нант и в поисках добычи несколько раз поднимались по Луаре. Наконец, в 844–845 годах им удалось разграбить Гамбург.