![](/files/books/160/oblozhka-knigi-yaroe-oko-346305.jpg)
Текст книги "Ярое Око"
Автор книги: Андрей Воронов-Оренбургский
Жанр:
Исторические приключения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Но тот зыркнул таким взглядом, что варнак только ляскнул зубами и отшатнулся в сторону.
– Я тебе «трону»! «Раздел» ему подавай!.. – Бродник сбил на затылок бобровую шапку; налитые дурной кровью глаза схватили и обожгли всю братию разом. – То, что половецкие псы бежали… то без спору… – прохрипел он. – Назад не сунутся, а вот энти волки́ саблезубые – тут бабка надвое чихнула… Вона за теми ярами – ишь, небо огнем взялось, – то стан ихний, как пить дать. Хрен кому оне отдадуть свою лытку говяжью, кровями умытую! Все видели, тугарин тутось не чаи гонял!.. И евось голов зело поубавилось. Чую, браты, нонче оне залижуть раны, а завтре – чуть свет возвертаются. Все подберут бритвоглазые, до зернышка, ей-Бо…
Плоскиня вдруг поймал на себе внимательно прищуренный взгляд Кистеня и насторожился. «Как в степь выйдем, держи его пред собою, волка́», – зарубил он для себя и тут же с лихорадочной радостью выдал:
– А посему времечка на «гы-гы» и «ху-ху» у нас нет, Кистеня… Как нет у нас права и под вражий булат свои буйны головы подставлять. Времени у нас – кукиш! Токмо красный5353
Здесь: в значении – лучший, красивый, дорогой (устар.)
[Закрыть] товар урвать из ханского обоза… Стащить к реке, и к бесу! – подале от энтого бережка… Смертью от него прет за версту.
…И снова они хоронились до сроку в перешептывающихся камышах. Кормили до крапивного зуда ненасытное комариное племя. Ждали потемок, с тревогой вглядываясь в багровые вспышки, которыми трепетало небо, отражая пламя татарских костров. Теплый закат сулил погоду. Степь пахла кровью, золой и кизячным дымом.
…Когда окраина неба на востоке отпылала багрянцем и срезанная горбушка месяца скрылась за облаками, Плоскиня вынул из ножен прямой галицкий меч и кивнул своим:
– Двинем, браты.
* * *
Им повезло. Ночь выдалась тихой. Накаленная тишь вздрагивала и пугалась, разнося по холмам и оврагам лишь хриплые стоны, мольбы и невнятное бормотание умирающих.
Голодное шакальё, сбившись в кудлатые своры, рыскало среди трупов, грызлось между собою, чавкало человечиной, жадно лакало кровь и злобно рычало, дыбило шерсть, оскалив клыки, когда торжество их пиршества нарушали идущие во тьме мародеры.
До ханского обоза доторкались скоро. Шли прямиком, не сворачивали – прямо по мертвякам, по спинам и головам – боялись не успеть.
…Рылись, лапали наощупь и взваливали на плечи поживу – быстро, но с толком, под зорким оком вожака. Вскоре все четыре лодки были под завязку полны ханским добром: тут тебе и мешки с собольими шубами, и расшитые жемчугом сафьяновые сапоги, и парчовые халаты, и китайские шелка, и оружие с золотой насечкой, и два ларя с самоцветами.
За широкой спиной бродника послышалось шушуканье у разбитой повозки, звяк ножен и торопливые шаги. Хрипатый голос неуверенно просипел:
– Струги полны до краев, Плоскиня! Могёть..?
– Не «могёть»! Ты еще на собачьей мозоли погадай, Гурда, или на свином пятаке! Ежли жадить будем – хапнем лишка… вместе со всем добром на дно канем.
Главарь злобно шикнул на замявшегося Гурду. Потянул ноздрями воздух и, прищурив глаз, процедил:
– Чума на ваши головы… Зажрались! Нам бы ноги свои унести… Чую, изменой преть.
– Эт точно, Плоскиня… Кой-кто зажрался.
Бродник узнал этот глухой, злобный голос. Желваки буграми заходили под щетиной вожака. Мгновенье – и он слышал только тяжелые, будто каменные удары собственного сердца и внутренний голос: «Проворонил, дурак, свое счастье!.. Спину зачем показал?..»
– Брось меч!
Плоскиня в бессильи заскрипел зубами, почувствовав, как острие холодной стали коснулось его оголенной шеи. Надеясь на шальной случай, он нехотя разжал пальцы: тяжелый обоюдоострый меч брякнул у его ног.
– В сторону! Я сказал – в сторону! Пшел!
Плоскиня взял вправо, остановился. Широкие ноздри его зашевелились, взгляд непримиримо скользнул по иуде.Бродник видел, как Кистень, не спуская с него ненавидящих глаз, нагнулся и подобрал оружие.
– Ну, вот и все… – клокочущим голосом прошипел он. – Край твой настал, Плоскиня. Теперь мой черед стаю водить. Верно, браты?! А ты сдохнешь здесь, чем худо?..
– Сукин ты пес!.. – Бродник харкнул в лицо изменника. – Врешь, жабёнок! Врешь, чумазлай… Я-ть сдохну – пусть! Давай, руби… Но знай, я ж тебя и на том свете сыщу, мразь ползучая!..
– Но-о-о!.. – как задушенный, захрипел Кистень, замахиваясь мечом.
В следующий миг у виска Плоскини просвистела стрела. Он вздрогнул. Кистень выронил меч, схватившись руками за лицо, зашелся в безумном вое. Из его левого глаза торчал оперённый конец стрелы. Сделав шаг, он рухнул на вытоптанную траву, как мешок с песком.
…За спиной раздались чужеверные крики, и стрелы с жалящим визгом смерти посыпались из темноты.
Вся шатия лишилась рассудка, как только осознала, что попала в ловушку.
Еще четверо «золоторотцев» упали в камыши, исклеванные стрелами. Оставшиеся в живых бросились кто куда… все врозь.
…С этого взмаха судьбы Плоскиня ничего не помнил, кроме застрявшего в горле страха. Татары будто с неба свалились на их головы. Кривая сабля чиркнула его по груди, распоров от плеча до пояса полушубок… Он успел отскочить, рванулся влево, вправо, и тут и там замелькали всадники.
…Из-под копыт монгольского жеребца вырвались ошметья земли и сдавленный стон – по торцу повозки сползло тело Авдея Шелеста с остановившимся взглядом. На лбу его была сине-черная, в половину свеклы, вмятина от удара боевой палицы. Не до конца вытащенный из ножен меч так и остался в его руках.
Бродник, отбив удар, развалил до седла наскочившего на него монгола, ранил другого, кинулся к камышам… В голове, вернее – в судорожно сведенных мышцах, в ногах, не знающих устали, пульсировало и стучало одно желание – бежать.
…Сзади крик: «Ха! Ха-а!»5454
Стой! (монг.)
[Закрыть] и топот конских копыт. Он перепрыгнул через порубанных дружков, не смея поворотить головы.
Вот уж и берег! Бегут стремглав навстречу густые метелки камыша – в них, только в них, непролазных, – его спасение…
Еще рывок, последний!.. Но… глаза ослепила темь – чернее воровской ночи, и удушье перехватило горло. Бродник стиснул зубы, попытался ослабить руками хватку аркана, но голова трещала по швам; он хватал ртом воздух – того не было.
Плоскиня захрипел и начал падать в бездну; он знал, что выхода из нее нет.
Глава 6
В эту ночь над степью прогромыхала гроза. С востока, запаленно дыша, разметав свою воздушную гриву, налетел ветер, промчался свистящим вихрем, и за ним незримым шлейфом потянулась густая прохлада и горькая пыль.
Сабельный всполох молнии вспорол брюхо набухших дождевой хлябью туч, и долго лепилась и клеилась напряженная тишина, прежде чем в «небесных горах» загрохотал медью раскатистый гром.
Ливень нещадно сек траву, прибивал к земле сочную зелень ее упрямых вихров, взрывал пересохшие жилы ручьев бурливой водой.
…Но тихо и уютно в шатре наложниц… Увидишь – красавиц прекраснее нет!
Походная белая юрта Субэдэй-багатура проста и сурова, как юрта обычного кочевника, каким он сам был сорок лет назад. В ней нет шелковых китайских ковров, нет ни персидских, кавказских, нет никаких… Как нет и расшитых птицами и цветами атласных занавесок, развешиваемых по стенам. Вместо пуховых подушек, затянутых в нежнейший сафьян, и ковров на землю брошены простые серые войлоки. По кругу решетки юрты расставлены вьючные кожаные сумы, уже зашнурованные, всегда готовые к конному переходу; в изголовье – татарское седло с волосяной подушкой, вместо перины – гривастая шкура яка5555
Один из видов быков. В диком виде сохранился в Тибете. Як – крупное сильное животное, ростом до 1,6–1,9 м, с горбом в области холки. Масть черная со светлой полосой по хребту. Длинный грубый волос покрывает хвост и бока, образует бахрому, которая служит яку подстилкой, когда он лежит на снегу.
[Закрыть], вместо одеяла – тигриная, с когтями и хвостом; на стенах оружие – сабли, мечи, кинжалы, кольчуги, конская боевая сбруя, щиты и копья, луки и колчаны со стрелами…
Но ничего этого нет в теплом шатре восточных красавиц… Глаза их узки и схожи с глазами рыси… У других, напротив, – они широки, как у робкой газели, и темны, как влажная южная ночь… в них отражаются звезды и прыгающие искры костра.
…Когда Субэдэй и Джэбэ-Стрела проникли в половецкие степи и достигли южных границ Руси, их отряды встали на отдых близ реки Калки. Перед вторжением в чужие пределы следовало откормить табуны, набраться сил и собрать нужные сведения о неведомом народе…
Субэдэй, объезжая степное приволье, распорядился разбить себе юрту на солончаковом кряже морского берега, неподалеку от устья ленивой мутной реки.
Нукеры, скаля зубы, с радостью взялись за дело – всех их ждал долгожданный отдых. Дюжина мохногорбых верблюдов с утробным ревом доставила на вершину кургана несколько разобранных юрт. Прибыли в повозках и молчаливые пленницы из разных племен и народов. Укрытые с головой одеялами китаянки, грузинки, туркменки и половчанки со страхом ждали своей судьбы. Под плетью монголов они пели родные песни своих убитых отцов, мужей и братьев, когда устанавливались полукруглые решетки юрт и обтягивались белыми, как кобылье молоко, кипчакскими войлоками…
Возвратившись с ястребиной охоты, Субэдэй нахмурил седые брови и, еще раз глянув в сторону своих юрт, гневно крикнул:
– Зачем поставили три? Кто распорядился?!
– Как «зачем», бесстрашный? – удивился подбежавший улан5656
Здесь: человек благородного происхождения (хан, бек и т. п.) (монг.).
[Закрыть]. – Так было всегда!.. В первой ты, мудрый, будешь думать, как покорить урусов… В другой разместятся твои быстроногие гепарды и любимые охотничьи барсы… А без третьей нельзя могущественному монголу! В нее, прославленный, мы отобрали и заперли лучших кипчакских невольниц. Они будут петь, плясать и… ублажать своими ласками… тебя, избранный.
Субэдэй криво усмехнулся на неприкрытую лесть своего нукера. Сказал, как отрезал:
– Угга!5757
Нет! (монг.)
[Закрыть] Впереди великая битва… Мне сейчас не до них! Пусть во второй юрте рычат барсы. – Суровый багатур спрыгнул на землю и, звеня чешуйчатой броней, бросил: – А в третьей пусть для меня варит баранину старый Саклаб. Наложницы в походе, как вино в пустыне… Жажду медом не утоляют. Раздайте их отличившимся в бою сотникам.
…Саклаб с закопченными котлами и казанами, с большим деревянным черпаком, роговыми ложками, ножами и круглым ситом из конского волоса для просеивания муки от червей и личинок, расположился в третьей, из черного войлока, юрте.
Этот жилистый, похожий на сыромятный ремень раб с тесемкой из лыка вкруг головы был схвачен татарами в пути около Астрабада. Нукеры пояснили тогда своему господину:
– Сей пленный старик – по крови урус. Он из той неведомой страны на севере, которую нам приказал покорить Чингиз-хан… Мы узнали, он был кашеваром у мирзы5858
У некоторых народов Востока: титул членов царствующего дома, а также лицо, носящее этот титул; почетное наименование высшего чиновника или ученого; секретарь, писец (перс.).
[Закрыть] Мухаммеда5959
Правитель Хорезма, в начале XIII века сильнейший из мусульманских владык; следует заметить: слова «Туркестан» тогда еще не существовало. Хорезм – государство, существовавшее в низовьях Аму-Дарьи. В XIII веке Хорезму подчинялась огромная территория от Аральского моря до Персидского залива.
[Закрыть]… Когда твои тумены взяли город, этот пес выкрал коня и хотел бежать к своим, на родину. Бесстрашный, он говорит на всех языках и умеет справлять всякие кушанья. Возьми его в подарок от нас… Может, он пригодится тебе.
– Этот раб будет готовить и пилав с миндалем, и чилав со сливами, и шурпу, и кайнэ из гороха, и пахлаву…
– И яд, который подсыплет однажды?.. – Субэдэй подозрительно посмотрел на стоявшего перед ним с колодкой на шее раба.
– Тогда прикажи зарубить его здесь, как шакала! – Улан с готовностью схватился за меч.
– Успеется. Прибереги свой пыл для сечи, Бургут. А это что за щенок с ним? – Субэдэй кивнул на мосластого, со спутанными волосами, черноглазого юношу, стоявшего на коленях рядом со старым Саклабом.
– Это Туган. – Нукер схватил за волосы пленника и задрал ему голову, точно жертвенному барану. – Этот приемыш-молчун будет помогать старику в готовке.
– Заткни свою пасть, Джунгур! – Внезапная вспышка гнева осветила изуродованное сабельным шрамом лицо багатура. – Этот «старик» моложе меня!.. Управится сам! Других дармоедов мне не надо. Каждая собака норовит вилять хвостом при котле! У меня и без этого щенка по горло китайских и меркитских6060
Татары – общее название многих кочевых племен тюркского происхождения, покоренных Чингиз-ханом. Меркиты – одно из этих племен. Интересно, что мать самого Чингиз-хана – Оелун – была не монгольского рода, а из племени меркитов.
[Закрыть] стряпух… Ему нужно воевать во славу Кагана, а не замешивать тесто, как бабе. Сбейте с него колодки, дайте меч и отберите из табуна лысого и шелудивого мерина. Сегодня же отправить его в передовую сотню, и пусть учится военному ремеслу6161
Военное дело у монголов: «Победы монголов были во многом предопределены их блестящей по тому времени военной организацией. Каждый взрослый монгол был воином, с детства сидел в седле и владел оружием. Поголовное участие мужского населения в войнах давало кочевникам большое преимущество над оседлыми народами. Земледельцы и горожане, как правило, были привычны не к мечу, а к сохе и плугу, а также ремесленным инструментам. Война была делом князей и их дружин. Подготовленность своих воинов – прирожденных наездников – к военным походам Чингиз-хан дополнил установлением в войске жесточайшей дисциплины и введением особых приемов боя.
Все монголы были разделены на десятки, сотни, тысячи и тумены (10 тысяч). Во главе их стояли десятники, сотники, тысячники и темники. Созданный Чингиз-ханом “яса” установил коллективную ответственность за поведение в бою. Если воин трусил, бежал от врага, – казнили весь десяток. За бегство десятка казнили всю сотню. Десяток состоял из членов одного рода, хорошо знавших друг друга. Трусливый, ненадежный просто не попадал в воины. Ему не было доли в добыче, он был навеки опозорен, он превращался в изгоя. Поэтому в бою монголы были отчаянно отважны и упорны.
Войско состояло из легкой и тяжелой конницы. Легкие всадники были одеты в кожаные доспехи, имели кривую саблю, боевой топор, аркан, легкое копье и два лука – для стрельбы легкими и тяжелыми стрелами. У каждого воина было два колчана по 30 стрел. Воины тяжелой конницы, помимо всего перечисленного, имели длинное копье, прямой меч, железный шлем и кольчугу. Кони их были защищены кожаными доспехами. В бою легкая конница атаковала первой, а затем ложным отступлением заманивала уверенного в своей победе противника под мощный удар главных сил. Передвигались монголы стремительно, пересаживаясь в пути на свежих коней.
По закону Чингиз-хана, у каждого воина было не менее трех лошадей. В Китае монголы познакомились с осадной техникой. Впоследствии, штурмуя города, они использовали тараны и камнеметательные машины, которые обслуживали китайские инженеры» // Кацва Л. А., Юрганов А. Л. История России VIII–XVвеков.
[Закрыть]. Если из него выкуется хороший воин, то он сам добудет себе в бою и коня, и седло с броней, и веселую девку… А если нет – ему и так срубят башку в первой схватке… Значит, так надо. Потеря невелика…
* * *
Да, так все и случилось на зеленых берегах бурой реки Калки…
Но вместо трех юрт нукеры – на свой страх и риск – поставили на высоком кряже четыре. И если из первых трех невыносимо разило от сбруй и попон конским потом, закопченными у костров кожами, кровью и мясом убоины… то из шатра наложниц, там, где шелк и парча скрывали от чужих глаз лоснящиеся от розовых масел плечи и бедра прелестниц, – веяло нежным ароматом жасмина и прочими тонкими благовониями загадочного Востока.
…Туда опасно заходить неискушенному.
…Туда заказана дорога любому смертному, если на то не будет благоволения Барса с Отгрызенной Лапой.
…Там живет рай и ад… Ночью и днем, по желанию повелителя, там страсть уподобляется огню, пламени и болезни, от которой нет снадобий, нет лекарств, и цветам, распускающимся на льду.
…Там рабыни тонки станом. Их косы обвивают бескрайние степи, их пальцы, как перья орлиц.
…Их агатовые, изумрудные, сапфировые глаза сводят с ума бывалых воинов.
…Их брови смущают мудрецов…
* * *
…При свете молнии, вторично очертившей круг, тургауды, охранявшие покой всех четырех юрт полководца, увидели в полнеба дрожавшую свинцовыми отсветами тучу. Обугленно-синяя по краям, седая в середине, она, казалось, хотела раздавить все на земле, распростертой под нею: и стотысячные монгольские табуны, сбившиеся на равнине, и юрты, и крохотных людей, снующих муравьями у своих жилищ.
Гром обрушился с ужасающей силой, молния раскаленным трезубцем вонзилась в горизонт. После нового удара из небесных недр потоками хлынул дождь, степь вымерла, вихрь сорвал с просушек забытое звериное шкурье и войлоки, заставил охрану крепче ухватиться за древки воткнутых в землю копий.
…Но если громовые раскаты оглушили воинов, стерегущих покой старого Барса с Отгрызенной Лапой, то сам он, отпивая кумыс из золотой бухарской пиалы, внимал голосам красавиц, в которые вплетался сыпучий звон бубенцов гулкого бубна:
Эй, эй, эй… и-и-эй, эй, э-эй!
Табуны родные вспоминая,
Землю бьют со ржаньем кобылицы.
Матерей родимых вспоминая,
Слезы льют со стоном молодицы6262
Стихотворная обработка песни А. Шапиро.
[Закрыть].
Конечно, слышал Субэдэй и завывания бушевавшей грозы. Только мертвец не услышит бурю… Но в громах ее и стозвучных раскатах он слышал гревшие его душу воина отзвуки былых сражений.
В цепкой памяти багатура подобно пожару проносились картины его походов к Абескунскому морю6363
Каспийское море (устар.).
[Закрыть], в царство надменного Хорезм-шаха, в раскаленные пустыни кипчаков и их быстроногих коней, в цветущую страну персов и к отрогам седого Кавказа в поисках Последнего моря.
Он бросил в руки чернобровой кипчанке пустую пиалу, прикрыл единственный глаз; воспоминания остро, как запахи детства, родной юрты, окутывали его, поднимали на сильные беркутиные крылья, уносили мыслями в далекое далеко…
* * *
Вот как нам, потомкам, вещает о тех незапамятных временах бесценный ломкий пергамент:
«…Весной года Дракона (1220), в месяц Сафар (апрель) Чингиз-хан призвал к себе двух полководцев, испытанных в выполнении самых трудных поручений: старого одноглазого Субэдэй-багатура и молодого, полного сил и рвения Джэбэ-нойона.
Немедленно они прибыли в шелковую юрту “Потрясателя Вселенной” и пали на белый войлок перед золотым троном.
Чингиз-хан сидел на пятке левой ноги, обнимая рукой правое колено. С его золоченого шлема с большим рубином свисали хвосты чернобурых лисиц. Желто-зеленые кошачьи глаза смотрели бесстрастно на двух склоненных непобедимых багатуров.
“Единственный и Величайший”, выдержав паузу, заговорил низким грудным голосом:
– Лазутчики меня известили, что сын желтоухой собаки, хорезм-шах Мухаммед тайно бросил свое войско. Заметая следы бегства, Мухаммед недавно показался на переправах через реку Джейхун. Этот трусливый пес везет с собой несметные богатства, накопленные за сто лет шахами Хорезма. Верблюды и быки стонут и ревут под тяжестью сундуков. Его надо поймать раньше, чем он соберет второе огромное войско… Да сгниет его грудь! Да выпьет ворон его глаза! Да иссякнет его семя!
Я дам вам двадцать тысяч всадников. Если у шаха окажется такое войско, что ваше волчье чутье подскажет отступить… воздержитесь от боя… Мы слишком далеко забрались от наших родных берегов Онона и Керулена6464
Онон и Керулен – притоки Аргуни, главные реки «коренной Монголии», на берегах которых прошла юность Чингиз-хана.
[Закрыть]… Но тут же меня известите! Тогда я немедля пошлю Техучар-нойона с тридцатью тысячами батыров, и он один справится там, где вы вдвоем завязнете по пояс…
Я думаю, однако, что это наше решение сильнее, чем все войска трусливого Мухаммеда. Но знайте и другое: пока вы не будете тащить Мухаммеда на арканах, ко мне не возвращайтесь!
Если же опрокинутый вами шах с горстью непримиримых будет и дальше путать следы, чтобы укрыться в неприступных горах или мрачных ущельях, или, как хитрый колдун, исчезнет на глазах людей, то вы черным ураганом промчитесь по его владениям… Всякому городу, проявившему покорность, даруйте жизнь и оставьте там небольшую охрану, баскаков6565
Представитель ханской власти и сборщик дани (в том числе и на Руси во времена монголо-татарского ига) (татар.).
[Закрыть]и правителя, забывшего улыбку… Но всякий город, поднявший меч, берите приступом! Не оставляйте там камня на камне… Все обращайте в пепел!.. Сердце и опыт подсказывают мне, что этот приказ вам не покажется трудным…
Когда Чингиз-хан закончил и вновь стал горстить широкой пятерней рыжую жесткую бороду, Джэбэ-Стрела выпрямился и спросил:
– Что делать, Немеркнущий? Если шах Хорезма Мухаммед чудесным образом будет убегать от нас все дальше на запад… Сколько времени гнать наших коней за ним и удаляться от твоей Золотой юрты?
– Тогда вы будете гнаться за ним до конца Вселенной, пока ваши кони не омоют копыта в волнах Последнего моря6666
В те далекие времена Земля считалась островом, окруженным беспредельным морем.
[Закрыть].
Субэдэй-багатур, изогнутый и кривобокий, поднял голову и, тараща на повелителя круглый, как персидский динар, глаз, натужно прохрипел:
– А если этот нечестивый пес обратится в рыбу и скроется в морской пучине?..
Неподвижный и безмолвный, с горящими, как угли, немигающими глазами, Чингиз-хан усмехнулся словам Субэдэя; потер переносицу и по-дружески погрозил багатуру:
– Сумейте схватить его раньше! Идите, готовьте коней.
Оба полководца поднялись с колен и попятились к выходу.
В тот же день орду Чингиз-хана покинуло двадцать тысяч монгольских и татарских всадников, они помчались на запад. И долго еще по степи катилось огромное и зловещее облако пыли.
* * *
…Выполняя грозное повеление Чингиз-хана, его прославленные полководцы Джэбэ-нойон и Субэдэй-багатур с двумя туменами всадников два года рыскали по долинам, пустыням и горным дебрям северного Ирана, разыскивая следы бежавшего владыки Хорезма, шаха Мухаммеда. Сотни лазутчиков и лучших следопытов вынюхивали и прочесывали все караванные пути, дороги и даже звериные тропы. Но тщетны были их поиски и труды.
И только народная молва была упряма в одном: “…Хорезм-шах, бросивший свою родину… покинутый всеми, умер от проказы на одиноком, безымянном острове Абескунского моря…”
…Долго они ломали головы, как быть… Наконец призвали монгола, умевшего петь старинные песни про битвы батыров, и медленно озвучили ему свое донесение “единственному и величайшему”. Они заставили гонца повторить их слова девять раз6767
Монгольские вожди, не знавшие письменности, чтобы послать важное донесение, и боясь, что гонец его исказит, составляли его в виде песни, которую гонец заучивал наизусть. Число девять у монголов считалось священным.
[Закрыть] и затем послали его к Чингиз-хану в его стоянку на равнине близ города Несефа, богатой зелеными долинами и чистыми водами. Так как проезд по дорогам был еще опасен из-за нападений и грабежей голодных шаек беглецов, покинувших сожженные монголами города, то для охраны вестника было выделено пятьсот надежных нукеров.
Гонец всю дорогу распевал старые песни про монгольские голубые степи, про лесистые горы, про девушек Керулена, похожих на алое пламя костров, но ни разу не пропел донесения пославших его багатуров.
…Прибыв в стоянку Великого Кагана, пройдя через восемь застав телохранителей-тургаудов и очищенный дымом священных костров, гонец подошел к огромному желтому шатру и остановился перед золотой дверью. По сторонам входа стояли два редкой красоты коня: один фарфорово-белый, другой – вороной, оба привязанные белыми волосяными веревками к литым золотым приколам со львиными головами.
Пораженный такой роскошью, вестник упал ничком на землю и лежал до тех пор, покуда два силача-торгауда не подняли его под руки и не втащили в юрту, бросив на ковер перед Чингиз-ханом.
Монгольский владыка сидел, подобрав под себя ноги, на широком китайской работы троне, покрытом листовым золотом.
С закрытыми глазами, стоя на коленях, посланник пропел выученное донесение, заливаясь высоким голосом, как его учил дед и как он привык петь монгольские былинные песни:
Донесение величайшему от его старательных нукеров,
Субэдэй-багатура и Джэбэ-нойона,
Сын бесхвостой лисы, Мухаммед хорезм-шах,
Кончил жизнь в шалаше прокаженного,
А змееныш его, непокорный Джелаль
Ускользнул через горы Иранские,
Там бесследно исчез он, как дым.
Мы покончили с ними! Идем на Кавказ,
Будем драться с народами встречными,
Испытаем их мощь, сосчитаем войска,
Пронесемся степями кипчакскими,
Где дадим мы коням отдохнуть.
Мы запомним пути, мы отыщем луга
Для коня твоего золотистого,
Чтобы мог ты на Запад грозой налететь,
Подогнув под колено Вселенную,
И покрыть все монгольской рукой!..
В мире сил нет таких, чтобы нас удержать
В нашем беге до моря Последнего,
Там, – зеленой волной пыль омывши копыт,
Мы курган накидаем невиданный
Из отрезанных нами голов.
На кургане поставим обломок скалы,
Твое имя напишем священное,
И тогда лишь коней повернем на восток,
Чтоб умчаться обратной дорогою
Снова к юрте твоей Золотой…
Окончив песню, гонец впервые осмелился взглянуть в свирепые глаза недоступного простым монголам владыки. Пораженный, он снова упал ничком.
Чингиз-хан сидел невозмутимый, непроницаемый, с полузакрытыми глазами и, кивая седеющей рыжей бородой, чесал заскорузлую голую пятку. Он устало посмотрел на распростертого перед ним гонца и сказал, точно в раздумье:
– У тебя горло, как у дикого гуся… Тебя подобает наградить… – Он порылся в желтом шелковом мешочке, висевшем на ручке трона, достал кусок запыленного сахара и силком втиснул его в дрожащий рот певца. Затем поскреб пальцами грудь и сказал: – Джэбэ-Стрелу и Субэдэя еще рано хвалить. Посмотрим, удачно ли закончится бег их коней… Ответное слово я пришлю с особым гонцом…
Движением пальца каган отпустил вестника. Он приказал накормить его и напоить кумысом, а также достойно угостить сопровождавшую охрану. На другой день он отправил всех обратно догонять ушедший далеко вперед монгольский авангард.
…Прошел еще год. Но никаких известий об ушедших на запад монголах не приходило.
Однажды Чингиз-хан сказал несколько слов своему писарю, уйгуру6868
Уйгуры – народ, живущий в Казахстане, Киргизии, Узбекистане и в Китае.
[Закрыть] Измаилу-Ходже и приказал, чтобы запечатанное послание (никто не ведал его содержания) повез гонец, увешанный серебряными бубенцами, с соколиными крыльями на шлеме (знак спешности).
Охранять секретного гонца он поручил темнику Тохучару с туменом в десять тысяч всадников.
– Ты погонишь своего скакуна до края Вселенной, пока не сыщешь Субэдэя и Джэбэ-нойона. Там, на твоих глазах, гонец обязан будет передать мое письмо Субэдэй-багатуру из рук в руки. Они теперь забрались так далеко, что их теснят тридцать три неведомых народа. Думаю… пора их выручать. Да выпрямит Небо для тебя дорогу!
– Да продлится твоя жизнь, Величайший! Да будут сыновья твои невредимы! – Тохучар упал на колени и коснулся губами носка сафьянового сапога Чингиз-хана.
В тот же день отряд под предводительством Тохучара направил своих коней на запад отыскивать умчавшихся на край земли монголов».
* * *
Рассказывает древний манускрипт и о деяниях бесстрашных полководцев Великого Кагана. Вот слова, вот правда, о которой говорят его пожелтевшие страницы:
«…Как две огромные черные змеи, проспавшие зиму, выползают из-под корней старого платана на поляну и, отогревшись в лучах весеннего солнца, скользят по тропам, то соприкасаясь, то снова разделяясь, и внушают панический ужас убегающим зверям и кружащимся над ними с криками птиц, так два тумена стремительного Джэбэ-нойона и осторожного, хитрого Субэдэй-багатура, то растягиваясь длинными ременными арканами, то собираясь вместе шумным и пестрым скопищем коней, вытаптывали поля вокруг объятых ужасом городов и направлялись все дальше, на закат светила, оставляя за собой закопченные развалины с обгорелыми, раздувшимися трупами.
Этот передовой отряд войск Чингизхановых прошел по северному Ирану, разгромив и предав огню города: Хар, Симнан, Кум, Зенджан и множество других.
Свирепые монголы пощадили только богатый город Хамадан, правитель которого выслал вперед с почетным посольством дорогие подарки: табун арабских верховых лошадей и триста верблюдов, нагруженных платьями и оружием. Упорную битву татары выдержали в Казвине, где внутри города жители отчаянно дрались длинными ножами: Казвин был разрушен до основания и сожжен.
…Холодные зимние месяцы они провели в пределах города Рея. Со всех концов им присылались стада баранов, быков, лучшие кони и верблюды с тюками теплой одежды. Там монголы выжидали весну, набирали силу.
Когда под лучами солнца зазеленели склоны Иранских гор, татары прошли по цветущему Азербайджану. Большой богатый город Тавриз выслал им ценные дары, и кочевники, согласившись на мир, прошли мимо, не тронув города. Они направились на заоблачный Кавказ, где подступили к столице Аррана Гандже. Монголы потребовали серебра и одежд, что было им выдано, и они продолжили свой путь – вторжением в Грузию.
Сильное войско решительных грузин заступило им путь. Субэдэй с главными силами шел впереди. Джэбэ с пятью тысячами всадников укрылся в засаде. При первой же стычке монголы притворно обратились в бегство. Потерявшие осторожность горячие грузины погнались за ними…
Татары Джэбэ-Стрелы обрушились на грузин из засады, как горный обвал, а всадники Субэдэя, развернув коней, охватили грузин со всех сторон и всех изрубили. В этом бою погибло свыше пятнадцати тысяч защитников Грузии.
Монгольское войско, значительно поредевшее, однако, поостереглось пробиваться вглубь этой пересеченной горными глухими ущельями страны с очень воинственным населением и покинуло ее, чрезмерно отягченное добычей. Воины говорили у походных костров, что их равнинной душе тесно в кавказских горных ущельях. Они жаждали степей, где вольготно пастись табунам.
Вырезав под корень город Шемаху, монголы помчались к ширванскому Дербенту. Эта крепость гордо располагалась на неприступной горе, подобно орлиному гнезду, и закрывала проход на север. Джэбэ-нойон послал к ширванскому шаху Рашиду, укрывшемуся в крепости, гонца с жестким требованием:
– Немедля пришли ко мне твоих знатных беков, чтобы мы заключили с тобой дружественный мир.
Ширванский правитель с тяжелым предчувствием вынужден был прислать десять родовитых стариков.
Джэбэ сразу зарубил мечом одного гордого бека на глазах остальных и потребовал:
– Дайте надежных проводников, чтобы наше войско могло пройти через горы. Тогда вам будет пощада. Иначе…
Увидев свое отражение в окровавленной стали, ширванские беки поторопились подчиниться этому требованию, провели монгольское войско, обойдя Дербент, горными тропами и показали путь на кипчакские равнины.
* * *
На Северном Кавказе Джэбэ и Субэдэй прибыли в страну аланов, куда из обширных северных равнин и предгорий на помощь аланам собралось много воинственных племен лезгин, черкесов, даргинцев и кипчаков.
Силы были равны. Противники бились целый день до заката, но никто не одержал победы.
Тогда коварный Субэдэй пошел на хитрость – послал к знатнейшему кипчакскому хану Котяну лазутчика, и тот прочел половецкому вождю такое письмо:
“Мы, татары, как и вы, кипчаки, – одна степная кровь одного рода, вскормленного молоком быстроногих кобылиц! А вы соединяетесь с чужаками против своих братьев. Аланы, черкесы, нохчи и даргинцы и нам, и вам – чужие. Давайте заключим с вами нерушимый договор не тревожить друг друга. За это мы дадим вам столько золота и серебра, сколько вы пожелаете. А вы сами уходите в свои кочевья и предоставьте нам одним расправиться с ними”.
В подтверждение своих слов монголы послали половцам отборный табун туркменских коней, нагруженных ценными подарками, и кипчакские ханы, соблазнившись, предательски покинули ночью аланов и увели свои орды на север.
Монгольские тумены напали на аланов, разгромили и пронеслись черным вихрем по аулам и городам, все предавая огню, грабежу, сильничеству и убийству. После такой резни аланы объявили о своей полной покорности Чингиз-хану, а часть их присоединилась к монгольским полчищам.
…Тогда, не имея более за спиной острых мечей и кинжалов горцев, Джэбэ и Субэдэй внезапно повели свои тумены на север, в степь, на половецкие кочевья.
Уверенные в прочном мире и своей безопасности, кипчакские ханы отдельными отрядами разъехались по своим становищам. Монголы гнались за ними по пятам, разорили главные станы и забрали всякого имущества в десятки раз больше того, что дали в уплату за измену.
Те из кипчаков, оные жили далеко в степи, услыхав о вторжении татар, навьючили на верблюдов имущество и бежали кто куда мог: одни схоронились в тростниковых левадах, другие в дремучих лесах. Многие бежали в земли русские и венгерские.
Монголы гнались за кипчаками по берегам Дона, пока не загнали их в синие волны Хазарского моря, и там многих утопили, засыпав стрелами. Оставшихся в живых они сделали своими конюхами и пастухами, чтобы те стерегли захваченные повсюду стада и табуны коней.
Затем они вторглись на Хазарский полуостров и напали на древний Судак – богатый приморский город. К его могучим крепостным стенам раньше приходило много чужеземных кораблей с одеждами, тканями, пряностями и другими товарами. Кипчаки их выменивали на невольников, чернобурых лисиц и куниц, а также на воловьи кожи, коими издревле славилась крымская земля.
Узнав о нашествии монголов, жители Судака бежали, частью укрылись в горах, частью сели на корабли и отплыли через море в Требизонт.
Джэбэ и Субэдэй разграбили город и снова отошли на север для отдыха в половецких кочевьях, где нагуливали силу и “зализывали раны” более года.
…Здесь тянулись обильные травой луга и плодородные поля, распаханные рабами, бахчи с арбузами, дынями и тыквами, и паслись тучные стада большерогих быков и тонкорунных баранов. Воины кагана хвалили эти степи и говорили, что здесь их коням столь же привольно, как на родине, на зеленых берегах Онона и Керулена. Но исконные монгольские степи им, конечно, дороже, и они их не променяют ни на какие другие равнины. Покончив с завоеванием Вселенной, все они хотят только одного – вернуться на берега голубого Керулена.
Одноглазый Субэдэй и Джэбэ-Стрела со своими отрядами недолго пробыли в главном городе кипчаков Шарукани6969
По мнению некоторых ученых, город кипчаков (половцев) Шарукань (т. е. Шарук-ахана), был на месте нынешнего Харькова, который от него и ведет свое название.
[Закрыть]. В нем были и каменные постройки, до половины врытые в землю, и амбары со складами иноземных товаров, но больше всего было разборных юрт, в которых жили как половецкие ханы, так и простые номады. Весной они откочевывали из города в степь, а на зиму снова возвращались в город.