Текст книги "Повесть о Сонечке"
Автор книги: Андрей Киселев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)
Киселев Андрей
Повесть о Сонечке
Андрей Киселев
Повесть о Сонечке
в ролях:
Марина – поэтесса
Сонечка – актриса
3-ий голос, Вахтанг, Приказчик, Чужой, Володя, Аля, Ирина – голоса за кадром
Начало. Титры: "Марина Цветаева" – на обложке книги, открывается следующая страница -"Повесть о Сонечке", титры уходят в затемнение. Из затемнения маленькое светлое пятнышко, медленный наезд, пятнышко преврашается в Марину, сидящую спиной в 34 перед "поминальником" (столик с фотографией Цветаевой, засохшая белая роза, листы рукописей, книги, пластинки, патефон, и т.п.) Звучит музыка Н.Нелюбовой, стихи А.Филимонова "Еще одна птица":
Н.Нелюбова:
Далеко, далеко на ветру дрожит дом
И не может никак взлететь
Падает с крыши железо, гибнут в кухне стаканы
Ходят люди по саду, жгут травы
Заклинанья бормочут
Заколдованный дом
Становится птицей...
(Мелодия песни – основная, ведущая в пьесе)
Марина:
Все лето писала мою любимую повесть о Сонечке. Я ее не намечтала, не напела. Раз в жизни я ни только ничего не добавила, а еле – совладала.
Пусть вся моя повесть – как кусочек сахара, мне по крайней мере, сладко было ее писать.
Это моя лебединая песня. В ней вся моя молодость.
(Трагично, с пафосом) Сонечка, пишу тебя на океане и с ладони, океанской ладони, рассеиваю ее пепел, вам всем в любовь, небывшие и будущие.
Пишу тебя на океане, на котором ты никогда не была и не будешь. Здесь по краям его, а особенно по островам живет много черных глаз...
3-ий голос:
Были огромные очи:
Очи созвездья Весы
Разве что Нила короче
Были две черных косы.
Ну, а сама меньше можного!
Все, что имелось длины
В косы ушло до подножия,
В очи двойной ширины
Музыка: (основная тема)
Марина:
Сонечку знал весь город. На Сонечку ходили. Ходили на Сонечку. Имени ее никто не знал: (изменившимся, низким, "мужским" голосом) "А вы видали, та что "Белые ночи", такая маленькая в белом платьице, с косами. Ну прелесть!
(своим, восхищенным) -"Белые ночи" были событие!
Занавес поднимается. Сонечка на сцене.
Сонечка:
Жили мы с бабушкой... Квартирку снимали... Жилец... Книжки... Бабушка булавкой к платью пришпиливала... А мне – сты-ыдно...
Марина:
Держась за спинку стула, робея и улыбаясь, рассказывает Сонечка про свою жизнь, свое детство, свою глупость, про девичью свою любовь. Свои белые ночи. Думаю, что даже платьице на ней было не театральное, не нарочное, а собственное, летнее, – шестнадцатилетнее, может быть?
Моя Сонечка. Меня почему-то задевало, оскорбляло, когда о ней говорили Софья Евгеньевна или просто Голлидей, или даже Соня – точно на Сонечку не могут разориться! – я в этом видела равнодушие и даже бездарность.
Звать за глаза женщину по фамилии – фамильярность, обращение ее в мужчину, звать же за глаза – ее детским именем – признак близости и нежности, не могущий не задеть материнского чувства. Смешно? Я была на два, три года старше Сонечки, а обижалась за нее – как мать.
Как она пришла? Когда? Зимой ее в моей жизни не было. Значит весной. Весной 19-го. В пору первых зеленых листиков...
Я читала в театре свою "Метель"...
Музыка: (что-то испанское, бравурное, Сонечка играет Кончиту, кружится в широком испанском платье)
3-ий голос:
(нараспев, берущим за сердце голосом)
... И будет плыть в пустыне графских комнат
Высокая луна.
Ты – женщина, ты ничего не помнишь.
Не помнишь...
(настойчиво)
Не должна
Марина: (задумчиво)
А после...
(экспрессивно)
Передо мною – живой пожар. Горит все, горит – вся. Горят щеки, горят губы, горят глаза, горят – точно от пламени вьются! – косы, две черных косы, одна на спине, другая – на груди, точно ветром отбросило. И взгляд из этого пожара – такого восхищения, такого отчаяния, такое: боюсь, такое: люблю!
Сонечка: (страстным речитативом)
– О, Марина, как я тогда испугалась! Так потом плакала... Когда я вас увидела, услышала, так сразу, так безумно полюбила, я поняла, что вас нельзя не полюбить безумно. Потому что Вас, Марина, не полюбить безумно, на коленях – немыслимо.
Марина: (в том же тоне, возбужденно)
– Сонечка, вы заметили, как у меня тогда лицо пылало? Я боялась всю сцену, весь театр сожгу. Теперь я поняла, оно вам навстречу пылало. Сонечка, откуда – при вашей безумной жизни – не спите, не едите, плачете, любите, у вас этот румянец?
Сонечка: (скромно опустив глазки)
О, Марина, да ведь это из последних сил...
3-ий голос: (улыбаясь)
Что другим не нужно – несите мне
Все должно сгореть на моем огне!
Я и жизнь маню, я и смерть маню
В легкий дар моему огню
Пламень любит легкие вещества
Прошлогодний хворост – венки – слова
Пламень пышет с подобной пищи!
Вы ж воспрянете пепла чище!
Птица Феникс – я только в огне пою!
Поддержите высокую жизнь мою!
Высоко горю и горю дотла!
И да будет вам ночь светла.
Ледяной костер, огневой пожар
Высоко несу свой высокий стан,
Высоко несу свой высокий сан
Собеседницы и наследницы!
Музыка: (спокойная, лирическая, из основной темы)
Марина:
Сонечка жила в кресле. Глубоком, дремучем, зеленом. В огромном зеленом кресле, окружавшем, обступавшем, обнимавшем ее, как лес. Сонечка жила в зеленом кусту кресла. Кресло стояло у окна, на Москва-реке, окруженное пустырями – просторами.
В нем она утешалась от Юры, в нем она читала мои записочки, в нем учила свои монологи, в нем задумчиво грызла корочку, в нем неожиданно, после всех слез и записочек – засыпала, просыпала в нем всех Юр, и Вахтангов, и Вахтанговых...
Оно было ее постелью, ее гнездом, ее конурой...
Сонечка:
Марина! Какое счастье! Я нынче была у ранней обедни и опять так плакала! (деловито, загибая в ладонь пальчики): Юра меня не любит, Вахтанг Леванович меня не любит, Евгений Багратионович меня не любит... А мог бы! Хотя бы как дочь, потому что я – Евгеньевна, – в Студии меня не любят...
Марина:
– А – я?!
Сонечка:
О – вы! Марина, вы меня всегда будете любить, не потому что я такая хорошая, а потому что не успеете меня разлюбить...
Марина: (сварливым, но довольным голоском)
– Любить, любить... Что она думала, когда все так говорила: любить, любить?
Сонечка:
Ах, Марина! Как я люблю – любить! Как я безумно люблю сама любить! Марина, вы когда-нибудь думали, что вот сейчас, в эту самую сию-минуточку где-то тысячи, тысячи тех, кого я могла полюбить, полный земной шар... Ах, Марина, Марина, Марина! Какие они дикие дураки, те, кто не любит, сами не любят, точно в том дело, чтобы тебя любили...
Марина: (спокойным, мудрым голосом известной писательницы)
– Сонечкино "любить" было быть. Не быть в другом: сбыться.
Сонечка: (прочувствовано)
Иному легче гору поднять, чем сказать это слово. Потому что ему нечем его поддержать, а у меня за горою еще гора, еще гора – целые Гималаи любви, Марина! Вы замечаете, Марина, как все они, даже самые целующие, даже самые как будто любящие, боятся сказать это слово... Мне ведь только от этого человека нужно "люб-лю-ю"... Я только этим словом кормлюсь, Марина, потому так и отощала...
Ты только скажи, я проверять не буду. Но не говорят, потому что думают, что это – женитьба, связаться, не развязаться. Если я первым скажу, то я никогда уже первым не смогу уйти! Марина. Я – в жизни не уходила первая. И в жизни – сколько мне еще бог отпустит – первая не уйду. Я и внутри себя не уходила первая. Никогда первая не переставала любить. Всегда до последней возможности, до последней капельки. Потому что, Марина, любовь – любовью, а справедливость – справедливостью. Он не виноват, что он мне больше не нравится. Это все равно, что разбить сервиз и злиться, что он не железный. Это не его вина, это моя беда, моя бездарность... (голос стихает, микшируется)
Марина: (спокойным голосом наблюдательницы)
Сжалась в комочек, маленькая, лица не видно из-за волос, прячется сама в себя – от всего. А вокруг – лес, свод, прилив кресла. По тому, как она в него вгребалась, вжималась, видно было, до чего нужно, чтобы кто-нибудь держал ее в сильных любящих старших руках. ведь кресло – всегда старик... По Сонечке в кресле была видна вся любящесть ее натуры. Ибо вжималась она в него не как кошка в бархат, а как живой – в живое... Поняла! Она у него просто сидела на коленях!
Сонечка: (голос прорывается из воспоминаний, снова живой, явный)
– Марина, вы думаете, меня бог простит, что я так многих целовала?
Марина: (живо возражая)
– А вы думаете, бог считал?
Сонечка:
– Я тоже не считала.
А главное, я всегда целую – первая, также просто как жму руку, только неудержимее. Просто никак не могу дождаться. А главное, я терпеть не могу, когда другой целует – первый. Так я, по крайней мере знаю, что я этого хочу...
Музыка: (романтическая переходит в лубяную, примитивную, ярмарочную)
Сонечка:
Марина, я тогда играла в провинции. А летом в провинции – всегда ярмарки. А я до страсти люблю всякое веселье бедное. С розовыми петухами и деревянными кузнецами. И сама ходила в платочке. Розовом...
Музыка: (усиливается, так, что голоса не слышно)
Сонечка: (кричит, перебивая музыку)
... Так про ту ярмарку. Раз иду в своем платочке и из-под платочка вижу, громадная женщина, даже баба, бабища в короткой малиновой юбке с блестками и под шарманку – танцует. А шарманку вертит – чиновник. Немолодой уже, зеленый, с красным носом, с кокардой... Тут я его страшно пожалела: бедный! Должно быть с должности прогнали за пьянство, так он с голоду... А оказалось, Марина, от любви. Он десять лет тому назад, где-то в своем городе, увидел ее на ярмарке, и она тогда была молоденькая и тоненькая, и должно быть, страшно трогательная. И он сразу в нее влюбился,
Марина: (игриво)
А она в него – нет, потому что была уже замужем за чревовещателем...
Сонечка: (трагичным полушепотом, поверяя чужую тайну)
...И с утра стал пропадать на ярмарке, а когда ярмарка уехала, он тоже уехал, и ездил за ней всюду, и его прогнали с должности и он стал крутить шарманку, и так десять лет и крутит и крутит, и не заметил, что она разжирела – и не красивая, а страшная... Мне кажется, если бы он крутить перестал, он бы сразу все понял – и умер.
Марина, я сделала ужасную вещь: ведь его та женщина ни разу не поцеловала – потому что если бы она его хоть раз поцеловала, он бы крутить перестал: он ведь этот поцелуй выкручивал! – Марина! Я перед всем народом... Подхожу к нему, сердце колотится: "Не сердитесь, пожалуйста, я знаю вашу историю: как вы все бросили из-за любви, а так как я сама такая же..." – и перед всем народом его поцеловала. В губы!
Вы не думайте, Марина, я себя – заставила, мне очень не хотелось, и неловко и страшно, и... Просто не хотелось! Но я тут же себе сказала: "Завтра ярмарка уезжает – раз. Сегодня последний срок – два. Его никто в жизни не целовал – три. И уже не поцелует – четыре. А ты всегда говоришь, что для тебя выше любви нет ничего, – пять. Докажи – шесть. И – есть, Марина, поцеловала! В губы! Не поцелуй я его, я бы уже никогда не посмела играть Джульетту.
3-ий голос:
Дружить со мной – нельзя
Любить меня – не можно
Прекрасные глаза, глядите осторожно
Баркасу должно плыть
А мельнице вертеться
Тебе ль остановить кружащееся сердце?
Марина: (насмешливо)
Порукою – тетрадь
Не выйдешь господином
Пристало ли вздыхать
Над действом комедийным
Любовный крест тяжел, и мы его не тронем
Вчерашний день прошел, и мы его схороним...
Музыка: (вычурная, из основной темы – подчеркнуто театральная, эффектная)
Марина: (спокойным голосом писательницы, лениво потягиваясь)
А-ах! В театре мою Сонечку не любили. Ее – обносили... Я часто жаловалась на это моему другу Вахтангу Левановичу Мчеделову, ее режиссеру, который Сонечку для Москвы и открыл
Вахтанг: (возмущенным тоном)
Марина Ивановна! Вы не думайте: она очень трудна. Она не то что капризна, а как-то неучтима... Никогда не знаешь, как она встретит замечание... И иногда неуместно смешлива...
Марина: (насмешливо)
Сам был – глубоким меланхоликом
Вахтанг: (деланно возмущенно-восторженным тоном)
...Ей говоришь, а она смотрит в глаза и смеется. Да так смеется – что сам улыбнешься. И уроку – конец. И престижу – конец. Как с этим быть?
Она – актриса на саму себя: на свой рост, на свой голос, на свой смех... Она исключительно одарена, но я все еще не знаю, актерская это одаренность или женская...
Ее нельзя употреблять в ансамбле, только ее и видно!
Марина: (решительно)
Давайте ей главные роли!
Вахтанг: (решительно, даже резко, отрубая)
Это всегда делать невозможно. Да она и не для всякой роли годится – по чисто внешним причинам – такая маленькая... Для нее нужно бы специально ставить, ставить ее среди сцены и все тут. Как в "Белых ночах"... Все знает, все хочет и все может – сама... А что тут делать режиссеру? (пожимает плечами)
Марина: (упрашивает)
Вахтанг Леванович, у вас в руках – чудо!
Вахтанг: (извиняющим тоном)
Но что мне делать, если не ЭТО нужно?
Марина Ивановна, вы ее не знаете... Не знаете, какая она зубастая, ежистая, неудобная, непортативная какая-то...
Вы ее знаете поэтически, у себя с собой... А есть профессиональная жизнь, товарищеская.
Сонечка же – никакой не товарищ! Сама по себе... Знаете станиславское "вхождение в круг"? Так наша с вами Сонечка – сплошное выхождение из круга. Или что то же – сплошной центр...
(Голос Вахтанга стихает, микшируется музыкой)
Музыка: (наивное, простое, незатейливо мелодичное)
Марина:
Мужчины ее не любили. Женщины – тоже. Дети – любили...
Музыка: (наивное, одно-мелодичное)
Марина:
Сонечка обожала моих детей: шестилетнюю Алю и двухлетнюю Ирину. Первое, как, войдет – сразу вынет Ирину из ее решетчатой кровати.
Сонечка: (сюсюкает)
Ну как, моя девочка? Узнала свою Галлиду? Как это ты про меня поешь? Галли-да, Галли-да! Да?
– Марина, у меня никогда не будет детей.
Марина:
Почему?
Сонечка:
– не знаю, мне доктор сказал и даже объяснил, но это так сложно – все эти внутренности...
Марина:
Серьезная, как большая. С ресницами, мерцающими как лучи звезды.
Большего горя для нее не было, чем прийти к моим детям с пустыми руками.
(голоса детей – с реверберацией, как в тумане)
Ирина: (радостно-повелительно)
Сахай давай!
Аля: (готовая от смущения зажать сестре рот)
Ирина, как тебе не стыдно!
Марина:
Сонечкино подробное разъяснение, что сахар завтра, а завтра – когда Ирина ляжет совсем-спать, и потом проснется. И мама ей вымоет лицо и ручки, и даст ей картошечки, и...
Ирина: (радостно-повелительно)
Кайтошка давай!
Сонечка: (с искренним смущением)
– Ах, моя девочка, у меня сегодня и картошечки нет, я про завтра говорю...
Музыка: (из основной темы)
Сонечка:
О, Марина! Ведь сколько я убивалась, что у меня не будет детей, а сейчас – кажется – счастлива: ведь это такой ужас, такой ужас, я бы просто с ума сошла, если бы мой ребенок просил, а мне бы нечего было дать... Впрочем, остаются все чужие.
Марина:
Чужих для нее не было. Ни детей, ни людей.
Музыка: (переход от спокойной музыки к динамичной, революционной)
Сонечка:
О, Марина! Как я их любила! Как я о них тогда плакала! Как за них молилась! Вы знаете, Марина, когда я люблю – я ничего не боюсь, земли под собой не чувствую! Мне все: "Куда ты! Убьют! Там – самая пальба!"
И я каждый день к ним приходила, приносила им обед в корзиночке, потому что ведь есть – надо?
И сквозь всех этих красногвардейцев проходила. (Басом) "Ты куда идешь, красавица? – (Пискляво) "Больной маме обед несу, она у меня за Москва-рекой осталась" – "Знаем мы эту больную маму! С усами и бородой!" – "Ой нет, я усатых-бородатых не люблю: усатый – кот, а бородатый – козел! Я правда, к маме!" (И уже плачу). – "Ну ежели правда – к маме, проходи, проходи, да только в оба гляди, а то неровен час – убьют. Наша али юнкерская пуля – и останется старая мама без обеду".
Я всегда с особенным чувством гляжу на Храм Христа Спасителя, ведь я туда им обед носила, моим голубчикам...
Музыка: (трагикомичная на тему революционных песен)
Сонечка:
– Марина! Я иногда ужасно вру! И сама – верю!
Вот вчера в очереди стояла, разговорились мы с одним солдатом. Хорошим. Сначала о ценах, потом о более важном, о серио-озном. (Низким голосом) "Какая вы, барышня, молоденькая будете, а разумная. Обо всем-то знаете, обо всем правду знаете..." – "Да я не барышня совсем! Мой муж идет с Колчаком!" – и рассказываю и сама плачу, оттого, что его так люблю и за него боюсь, что он не дойдет до Москвы – оттого, что у меня нет мужа, который идет с Колчаком...
Н.Нелюбова:
В час, когда мой милый брат
Миновал последний вяз
(Вздохов мысленных "Назад!")
Были слезы – больше глаз
В час, когда мой милый друг
Огибал последний мыс
(Вздохов мысленных "Вернись!")
Были взмахи – больше рук.
Руки прочь хотят – от плеч!
Губы вслед хотят – заклясть!
Звуки растеряла речь,
Пальцы растеряла пясть.
В час, когда мой милый гость...
– Господи, взгляни на нас!
Были слезы больше глаз
Человеческих – и звезд
Атлантических..
Музыка: (из основной темы)
Сонечка:
Марина, почему я так люблю плохие стихи? Так любя ваши, и Пушкина и Лермонтова. В полдневный жар, Марина, как это жжет! Я всегда себя чувствую и им и ею, и лежу, Марина, в долине Дагестана и раной – дымлюсь, и одновременно, Марина, в кругу подруг задумчиво-одна...
Марина: (низким голосом поет)
Музыка:
И в чудный сон душа моя младая
Бог знает чем всегда погружена
Сонечка:
Все стихи, написанные на свете, про меня, для меня, Марина, мне, Марина! Потому никогда и не жалею, что их не пишу... Марина, вы – поэт, скажите, разве важно – кто? Разве есть – кто? Ну все, сейчас зайдет ум за разум. Но вы – поймете!
Перед вами, Марина, перед тем, что есть вы, все ваши стихи такая чу-уточка, такая жалкая кро-ошечка... Вы не обижайтесь. Когда я услышала, ушами услышала:
Сонечка: (изменившимся голосом декламирует)
Князь, это сон или грех?
Бедный испуганный птенчик!
Первая я – раньше всех!
Ваш услыхала бубенчик!
Сонечка:
Это первая и раньше – это МОЕ, у меня изо рта вынутое, Марина! У меня внутри все задрожало, вы будете смеяться – весь живот и весь пищевод, все те самые таинственные внутренности, которых никто не видел – точно у меня внутри сплошные жемчуга от горла и вниз до колен ожили.
И вот, Марина, так любя ваши стихи. Я бе-зумно, безумно, безнадежно, без-дарно, позорно – люблю – плохие. Совсем плохие, которых никто никогда не писал, но все – знают
Музыка: (блатное "романтическое")
Сонечка:
Ее в грязи он подобрал,
Чтоб угождать ей – красть он стал,
Она в довольстве утопала
И над безумцем хохотала
Он из тюрьмы ее молил:
Я без тебя душой изныл!
Она на тройке пролетала
И над безумцем хохотала
И в конце концов, отвезли его в больницу, и...
Он умирал. Она – плясала.
Пила вино и хохотала.
О, я бы ее убила!
И кажется, даже, что когда он умер, и его везли на кладбище, она
За гробом шла и хохотала!
Ну... может быть, я это сама выдумала, потому что никогда такого не видела – чтобы за гробом шли и хохотали – а вы?
Марина: (улыбаясь, но серьезно)
Нет.
Сонечка: (воодушевленная вниманием)
Но, может быть, вы думаете – это плохие?
Тогда слушайте... О Господи! Забыла! Забыла! Забыла! Забыла, как начинается!
...А граф был демонски хорош!
Та-та-та-та-та-та-та...
... А я впотьмах точила нож,
(С сатанинским ликованием)
... А граф был демонски хорош!
Стойте– стойте – стойте!
... Взметнулась красная штора!
В его обьятиях – сестра!
Тут она обоих убивает, и вот, в последнем куплете: сестра лежит с оскаленным страшным лицом, а граф был – демонски хор-рош!
А "бледно-палевую розу" знаете?
Марина: (улыбаясь, качает головой, ни "да", ни "нет")
Сонечка: (декламирует)
И бледно-палевая роза дрожала на груди твоей
Потом она, конечно, пускается в разврат, и он встречает ее в ресторане, с военными, и вдруг она его видит!
Музыка:
Сонечка поет:
В твоих глазах дрожали слезы,
Кричала ты: "Вина! Скорей!"
И бледно-палевая роза
Дрожала на груди твоей.
Дни проходили чередою,
В забвеньи я искал отрад,
И вот опять передо мною
Блеснул твой прежний милый взгляд
Тебя семьи обьяла проза,
Ты шла в толпе своих детей,
И бледно-палевая роза
Дрожала на груди твоей.
И потом она умерла, Марина, и лежит в гробу, и он подходит к гробу, и видит:
В твоих глазах застыли слезы...
И потом, уж не знаю, на что (с отвращением) ЕЙ:
И бледно-палевая роза
Дрожала на груди твоей
Дрожала, понимаете, на не-ды-ша-щей груди!
А – безумно люблю: и толпу детей, и его подозрительные отрады, и бледно-палевую розу, и могилу...
Теперь, Марина, на прощание, мои самые любимые. Я – се-ри-озно говорю. (С вызовом) Любимее ваших!
Музыка:
Н.Нелюбова:
Крутится – вертится шар голубой,
Шар голубо-ой, побудь ты со мной!
Крутится, вертится, хочет упасть,
Ка-ва-лер ба-рыш-ню хочет украсть!
Сонечка: (с вызовом)
Скажите, Марина, вы ЭТО – понимаете?
Меня, ТАКУЮ, можете любить? – Потому что это мои самые любимые стихи.
Потому что ЭТО (с закрытыми глазами, потягиваясь) просто – блаженство.
(Речитативом) – Шар – в синеве – крутится, воздушный шар Монгольфьер, в сетке из синего шелку, а сам – голубой – и небо – голубое – и он на него смотрит и безумно боится, чтобы шар не улетел совсем! А шар от его взгляда начинает еще больше вертеться и вот-вот упадет, и все монгольфьеры погибнут! И в это время, пользуясь тем, что тот занят шаром...
Ка-ва-лер ба-рыш-ню хочет ук-расть!
Что к этому прибавить?
Марина: (подхватывает)
А вот еще это, Сонечка:
Тихо дрогнула портьера
Принимала комната шаги
Голубого кавалера
И слуги...
3-ий голос: (загадочно с эхом)
"Никто – часы"
Марина: (вздрагивает и говорит, как бы спохватываясь, напряженно вспоминая и запоминая)
Однажды она у меня на столе играла песочными часами, детскими пятиминутными: стеклянная стопочка в деревянных жердочках с перехватом-талией – и вот, сквозь эту "талию" – тончайшей струечкой – песок – в пятиминутный срок.
Сонечка:
Вот еще пять минуточек прошло... (Шелест песка, пауза 5 секунд) Сейчас будет последняя, последняя песчиночка! Все!
Марина:
Так она играла – долго, нахмурив бровки, вся уйдя в эту струечку... И вдруг – отчаянный вопль!
Сонечка: (кричит)
О, Марина! Я пропустила! Я – вдруг– глубоко задумалась, и не перевернула вовремя, и теперь я никогда не буду знать, который час... О, Марина, у меня чувство, что я кого-то убила!
Марина:
Вы ВРЕМЯ убили, Сонечка...
"Который час?" – его спросили здесь
А он ответил любопытным: "Вечность..."
Сонечка:
О, как это чудесно! Что это? Кто этот ОН и это ПРАВДА – было?
Марина:
ОН – это с ума сшедший поэт Батюшков, и это, правда, было.
Сонечка:
Глупо у поэта спрашивать время. Без-дарно. Поэтому он и сошел с ума от таких глупых вопросов. Нашли себе часы! ЕМУ нужно говорить время, а не у него – спрашивать...
Какая страшная, какая чудная игрушка, Марина! Я бы хотела с ней спать...
Марина:
Струечка... Секундочка... Все у нее было уменьшительное, вся речь, точно ее маленькость передалась ее речи. Были слова, словца в ее словаре может быть и актерские, актрисинские, но боже, до чего иначе это звучало из ее уст! Например, "манерочка"
Сонечка: (с реверебератором)
Как я люблю вашу Алю, у нее такие особенные манерочки
Марина:
"Манерочка..." – нет, не актрисинское, а институтское, и недаром мне все время чудится, слышится:
Сонечка: (с реверебератором)
"...Когда я училась в институте..."
Марина:
Не могла гимназия не дать и не взять у нее этой старинности старомодности, какого-то осьмнадцатого века, девичества, этой насущности обожания и коленопреклонения, этой страсти к несчастной любви... Институтка, потом – актриса. А может быть, институтка, гувернантка и потом – актриса... Смутно помнятся какие-то чужие дети...
Сонечка: (с реверебератором)
Когда Аля вчера просила еще посидеть, у нее была такая трогательная гримасочка...
Марина:
Манерочка... Гримасочка... Секундочка... Струечка... А сама была... Девочка, которая ведь тоже – уменьшительное.
3-ий голос: (с ревербератором)
Ландыш, ландыш белоснежный, розан аленький
Каждый говорил ей нежно, моя маленькая
Ликом чистая иконка, пеньем – пеночка
И качал ее тихонько на коленочках
Музыка: (из основной темы)
Марина:
Вторым действующим лицом Сонечкиной комнаты был – сундук. Рыжий, кожаный, еще с тех времен, когда Сонечкин отец был придворным музыкантом.
– Сонечка, что в нем?
Сонечка:
Мое приданое!.. Потому что я потом когда-нибудь непременно выйду замуж! По самому серьезному: с предложением, с отказом, с согласьем, с белым платьем, с флердоранжем, с фатою... Я ненавижу венчаться... В штатском! Вот так взять и зайти, только зубы наспех почистив, а потом, через месяц обьявить: "Мы уже год как женаты". Это без-дарно. Потому что – и смущаться нужно, и чокаться нужно, и шампанское проливать, и я хочу, чтобы меня поздравляли – и чтобы подарки были – а главное – чтобы плакали! О, как я буду плакать, Марина! По моему Юрочке, по Евгению Багратионычу, по Театру, по всему, всему тому. Потому что тогда уже – кончено: я буду любить только Его.
Музыка: (романтическое, из основной темы)
3-ий голос:
Други его – не тревожьте его
Слуги его – не тревожьте его
Было так ясно на лике его
Царство мое – не от мира сего
Вещие вьюги кружились вдоль жил
Плечи сутулые гнулись от крыл
В певчую прорезь, в запекшийся пыл
Лебедем душу свою упустил!
Падай же, падай же, тяжкая медь
Крылья изведали право лететь
Губы молчавшие, слово – ответь
Знаю, что этого нет – умереть!
Зори пьет! Мори пьет!
В полную сыть бражничает!
Панихид – не служить!
У навсегда повелевшего быть!
Хлеба достанет его накормить!
Сонечка:
Ой, Марина, случилась ужасная вещь! У меня в комнате поселился... (Кричит) Гроб!..
Марина: Что-о-о...
Сонечка:
Да – да! Самый настоящий, для покойников...
Моя Марьюшка где-то прослышала, что выдают гроба, потому что сейчас ЭТО – роскошь...
Марина:
Марьюшка – это Сонечкина нянька. Не нянька – старая прислуга. Но старая прислуга, зажившаяся, все равно – нянька... Я этой Марьюшки ни разу, за всю мою дружбу с Сонечкой, не видела – потому что она всегда стояла в очереди: за воблой, за постным маслом, еще зачем-то... Но постоянно о ней слышала.
Сонечка: (продолжает)
Вот и ходила Марьюшка – каждый день выхаживала – приказчик, наконец, терпение потерял:
Приказчик:
Да скоро ли ты, бабка, помрешь, чтоб к нам за гробом не таскаться? (через паузу) Раньше бабка, помрешь, чем гроб выдадим:
Сонечка:
И тому подобные любезности, ну, а она – твердая: (старушечьим голосом)
"Обешшано – так обешанно, я от своего не отступлюсь..."
И ходит, и ходит. И наконец, нынче приходит, есть! Да – да, по тридцатому талону карточки широкого потребления
Приказчик:
Ну, дождалась, бабка, своего счастья?
Сонечка:
И ставит ей на середину лавки – голубой
Приказчик: (издевательски)
Ну-ка, примерь, уместишься в нем со всеми своими косточками?
Сонечка:
Умещусь-то умещусь, говорю, да только не в этом
Приказчик:
Как это еще – не в энтом?
Сонечка:
Так, говорю, потому что энтот – голубой, мужеский, а я – девица, мне розовый полагается.
(слезливо) Так вы уж мне, будьте добры, розовенький – потому что голубого нам не надо нипочем
Приказчик:
Что-о, карга старая, мало ты мне крови испортила, а еще – ДЕВИЦА оказалась. В розовом нежиться желаешь! Не будет тебе, чертова бабка, розового, потому что их у нас в заводе нет.
Сонечка:
Так вы уж мне тогда, ваше степенство, беленький! – я ему, испужалась больно, как бы совсем без гробику не отпустил – Потому что, в мужеском голубом лежать для девицы – бесчестье, а я всю жизнь, от младенческих пелен до савана, честная была... Тут он на меня – ногами как затопочет:
Приказчик:
Бери, чертова девица, что дают – да проваливай, а то беду сделаю! Сейчас – Революция, великое сотрясение, мужчин от женщин не разбирают, особенно – покойников... Бери, бери, говорю, а то энтим самым предметом и угроблю!
Сонечка: (со стыдом, шепотом)
И как замахнется на меня – гробовой крышечкой-то! Стыд, срам, солдаты вокруг – гогочут, пальцами тычут... (Вздыхает, утирая воображаемую обидную слезу)
Ну, вижу, делать нечего. Взвалила я на себя свой вечный покой и пошла себе. И так мне, барышня, горько. Скоко я за ним таскалась, скоко насмешек претерпела, а придется мне упокоиться в мужеском, голубом...
(нормальным голосом)
И теперь, Марина, он у меня в комнате... Вы над дверью полку такую глубокую видели – для чемоданов?.. Так она меня прямо-таки умолила: чтоб под ногами не мешался, а главное – чтобы ей глазу не язвил, цветом.
(старушечьим голосом)
Потому что как на него взгляну, барыня, так вся и обольюсь обидой
(нормальным голосом)
Так и стоит... Я наверное, все-таки когда-нибудь к нему... Привыкну?
Музыка: (народные мотивы)
Марина:
А вот моя Сонечка, увиденная другими глазами – чужими:
Чужой:
Видел сегодня вашу Сонечку Голлидей – ехал в трамвае. Вижу, она стоит, держится за кожаную петлю, что-то читает, улыбается... И вдруг у нее на плече появляется огромная лапа, солдатская. И вы знаете, что она сделала? Не переставая читать и даже не переставая улыбаться, спокойно сняла с плеча эту лапу – как вещь.
Марина:
Это – она! А вы уверены, что это она была?
Чужой:
О, да. Я ведь много раз ходил смотреть ее в "Белых ночах". Та же самая, в белом платьице, с двумя косами...
Это было так... Прелестно... Что весь вагон рассмеялся, а один даже крикнул, браво!
Марина:
А она?
Чужой:
Ничего. И тут глаз не подняла, только может быть, улыбка стала чуть-чуть шире... Она ведь очень хорошенькая.
Марина:
Вы находите?
Чужой:
С опущенными веками, и этими косами – настоящая мадонна. У нее, вероятно, много романов?
Марина:
Нет. Она любит только детей...
Чужой:
Н-но... Это же не...
Марина: (резко, обрывая разговор)
Нет. Это мешает...
Так я охраняла Сонечку – от буржуйских лап.
(Обращаясь к зрителю)
Романы – спросите вы?.. Я никогда не знала в точности, каковы были ее отношения с мужчинами. Были ли они тем, что называют любовными связями, или иными узами... Но мечтать ли вместе, спать ли вместе – а плакать всегда в одиночку.
Стихи: (из любовной лирики Цветаевой)
Музыка: (ритмично сексуальная)
Марина:
Как это началось? Счастливым и заранее предначертанным звездами – ее приход в его приход
Сонечка:
Как, Володя, вы – зде-есь? Вы – ТОЖЕ бываете у Марины?.. Марина, я ревную. Так вы не одна сидите, когда вас нет?
Марина:
А вы, Сонечка, одна сидите, когда вас нет?
Сонечка:
Я! .. Я – дело пропащее, я со всеми сижу. Готова к кошке залезть на крышу – чтобы только не одной сидеть, не одной умереть, Марина.
Володя, а что вы здесь делаете?
Володя:
То же, что и вы, Софья Евгеньевна
Сонечка:
Значит, любите Марину... Потому что я здесь ничего другого не делаю. И вообще на свете не делаю. И делать не намерена. И не намерена, чтобы мне другие – мешали...
Володя:
Софья Евгеньевна, я могу уйти... Мне уйти, Марина Ивановна?
Марина:
Нет, Володя
Сонечка: (с вызовом к Марине)
А мне уйти?
Марина:
Нет, Сонечка...
А мне, господа, уйти?
