Текст книги "Золотые пешки"

Автор книги: Андрей Глебов

Соавторы: Шаман Снегопад
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13. Прогулки на свежем воздухе

Жорик Караваев скомкал лицо в кислую гримасу. Появившаяся на столе жестянка с растворимым индийским кофе оскорбляла вкусы эстетствующего гурмана.

– А французского нет?

– Ну, если ты кофемолку вылижешь… – съязвила Люда. – Ты уже который раз задаёшь один и тот же вопрос! Сколько можно?

– Дядя из Парижа передавал две пачки!

– А мог бы три.

– Неужели весь выпили? – он сделал вид, что не расслышал замечания. – Что-то он подозрительно быстро кончился.

– Одну я отдала маме! Ты же знаешь, как она обожает кофе! – жена поставила перед мужем чашку с блюдцем. – А другую, естественно, выпили.

– Так, значит, – тихо произнёс Жорик задребезжавшим от раздражения голосом. – Я несу всё в дом, в семью, а ты всё раздаёшь! Налево и направо!

– Ну как ты можешь говорить такое! – всплеснула руками Люда.

– А разве не так?

– У тебя сформировалась мещанская позиция? Конечно не так! Но если для тебя это болезненно, и один пакетик кофе для тебя важнее родственных чувств… – она блеснула обиженным взглядом. – Что ж! Учту обвинения и исправлюсь!

– Никто тебя не обвиняет! – Жорик сунул в банку чайную ложку и зачерпнул порошок.

– Тогда упрекаешь, – изменила формулировку Люда.

– Да нет же! – кофейная пыльца разлетелась по клеёнке. – Чёрт!

– Не сори!

– Сорри! – извинился Жорик и швырнул ложку в чашку.

– И не бей посуду! Это наш свадебный сервиз! Саксонский фарфор!

– Этот фарфор требует настоящий кофе, а не этот суррогат!

– Ну, так достань!

– Чтобы потом спрашивать – где? Лучше послушай меня, Людок, очень внимательно! – Жорик откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. – Я востоковед, а не фарцовщик. И у меня нет возможностей, да и желания решать вопросы по устранению дефицита. Этим должно заниматься государство. Слава Всевышнему, мой отец обеспечил нас на первое время всем необходимым. Эта кооперативная квартира была приобретена для нас моими родителями. Машина – тоже. Даже мебель – он провёл подбородком слева направо по пространству кухни. – Также на их деньги, – он сделал многозначительную паузу и продолжил. – Стажировку за границей тоже они помогли организовать. Работа в АПН – благодаря связям отца. И тебя, не забывай, в «Интурист» взяли по его протекции.

– Покорнейше благодарю! Только если хочешь знать, я написала заявление об увольнении! – это был даже не козырь, а сокрушительный удар припасённой «пустышкой» забивающего насмерть козла.

– Как? – для него это был настоящий нокдаун.

– А вот так! Не нравится мне быть гидом-переводчиком! Чувствуя себя прислугой! И арабы со своими откровенными взглядами надоели! Решено! Окончательно и бесповоротно! В понедельник подаю заявление! Сегодня не стала, не хотела начальству портить настроение на уик-энд.

– А для меня, я понимаю, ты эту новость приберегла на десерт! – Жорик вцепился пальцами в край стола.

– Хотела обсудить это в спокойной обстановке, но ты сцену устроил по поводу кофе.

– Я?

– Ты!

– Ну, всё! – не нашёлся что сказать Жорик и встал. – С меня хватит!

Он собрал бумаги, сложил их в дипломат, взял ключи от машины, обулся и стал надевать куртку.

– Куда? – полюбопытствовала Люда.

– В Йемен! – тявкнул Жорик. – За свежим урожаем мокко! Мешка хватит?

– Жорик, ну прекрати! – её лицо приобрело выражение просительницы в кабинете всесильного чиновника. – Не надо никуда ехать!

– Надо! – он взялся за дверную ручку.

– Хочешь, я извинюсь!

– Нет!

– Ну, я виновата! – она встала на цыпочки и чмокнула мужа в щёку. – Давай сюда дипломат.

Он едва не поддался на уговоры, но уязвлённое мужское самолюбие дёрнуло его за язык.

– Отстань! – звякнул колокол.

Дверь хлопнула, и на бетонные ступени посыпались удары удалявшихся штиблет. Жорик не стал вызывать лифт, не дав жене возможности удержать себя на лестничной площадке.

Огорчённая разладом Люда вернулась в квартиру и заплакала, роняя капли соли в раскрытую сахарницу. Обиженный же Жорик выгнал из гаража ВАЗовскую шестёрку и погнал её в центр города.

Вождение успокаивало. Свободная от машин дорога не требовала к себе пристального внимания и сосредоточенности. Горечь постепенно исчезала, уходя в песок тяжёлой влагой. Жорик не заметил, как доехал до Садового кольца, перебрался через Москва-реку по Крымскому мосту и выкатил на Ленинский проспект. Только завидев стелу с памятником Гагарину, он сообразил, где находится. Жорик колесил в юго-западном направлении ещё минут 15, потом развернулся и, останавливаясь на светофорах и роняя пепел в приспущенное окно, поехал обратно. Мелькавшая за окном Москва, не верившая ни слезам, ни жалобам, напустила матовую плёнку сумерек и неожиданно разрыдалась мелким дождиком. У неё сегодня тоже было гадкое настроение.

Жорик вышвырнул окурок, закрыл окно и включил дворники. Прохожие на тротуарах раскрыли зонты, а стоявшие на остановках люди забились под навесы. Приближаясь к одной из таких остановок, он заприметил мужчину с портфелем, в сером плаще, с поднятым воротником и в шляпе. Его правая рука, обтянутая чёрной кожаной перчаткой, повисла параллельно асфальту. Немного поколебавшись, Жорик мягко подкатил к ловцу такси.

– Добрый вечер! – поздоровался мужчина, открыв дверцу.

– Добрый, – ответил Жорик и подумал: «Какой он, к чёрту, добрый!».

– Измайловский парк! – сказал незнакомец.

– Садитесь, – кивнул Жорик. Ему было всё равно куда. Хоть на Луну. Незнакомец сел и промолчал всё дорогу. Жорику хотелось поговорить с пассажиром. Он несколько раз поворачивался в его сторону, но, не видя его лица, скрывающегося за поднятым воротником и полами шляпы, раздумал завязывать беседу.

«И этот не в духе, – определил он. – Что за день?!»

Получив в награду трёхрублёвую купюру, Жорик усмехнулся побочному доходу и проводил молчуна взглядом. Серый плащ превратился в размытое дымное пятно и растворился во влажном покрывале наползающей ночи. Налетевший порыв ветра сорвал с клёнов красно-рыжую листву и понёс её по улице. Несколько квитков прильнули к лобовому стеклу, закрыв на секунду обзор, но щётки дворников смахнули яркую аппликацию.

Дождь, слякоть, листопад… Сплин, хандра, тоска зелёная… Осенняя меланхолия.

Жорик добавил к октябрьской грусти печальный вздох и поехал домой. Вечерний моцион, даже пусть и на колёсах, вещь всё же достаточно полезная.

Такого же мнения, по-видимому, придерживался и «серый плащ». Тем паче, что морось прекратилась, и тучи поползли к востоку, расчищая небо. Прогулка на свежем воздухе в зелёном, насыщенном кислородом лесном массиве возымела для организма оздоровительный эффект. Для человека, занимающего ответственный пост на напряжённом участке работы, вещь просто необходимая после трудового дня. Мужчина неспешно отмерял шаги по дорожкам парка, менял направления, останавливался у скамей, примеряясь, можно ли сесть на их сырые планки и шёл дальше. В праздном шатании он как бы ненароком, оказался у череды металлических коробок гаражей, вытянувшихся в неровную шеренгу на окраине парка.

Ворота боксов были заперты. Владельцы автомобилей в это позднее время торчали дома в тепле у телевизоров. Любителей бега трусцой и собачников со своими четвероногими друзьями этот уголок парка, видать, не манил. Да и погода совершенно не располагала к прогулкам.

Окончательно удостоверившись, что в этом безлюдном месте он один, серый плащ шмыгнул в щель меж двух ржавых стенок с клоками отслоившейся краски и глухо выругался, наступив на что-то мягкое и склизкое. Здесь явно ступала нога человека, чей потревоженный продукт жизнедеятельности, прикрытый палой преющей листвой, шибанул в нос смердящей гадостью.

У него был электрический фонарь, но он им не воспользовался. Кромешный мрак еще не успел накрыть узкий тупик, и напряжённый взгляд смог различить в загаженном закутке слежавшуюся за годы кучу хлама, посыпанную сверху осколками битых бутылок, тряпьём промасленной ветоши и размокших листов газет. Мужчина достал из портфеля бумажный свёрток и развернул его, выуживая пальцами мятую жестянку с утопленной крышкой.

Зажав портфель меж колен и нагнувшись, он аккуратно втиснул пустышку «кильки в томате» в горб мусора. Крохотный ландшафт нисколько не пострадал от нововведения, приняв в своё лоно новый предмет. Устраивая банку, мужчина брезгливо морщился и не дышал. Он старался уберечь свои рецепторы обоняния от витавших вокруг миазмов, распространявших гадкое «амбре» потревоженной клоаки.

Когда он закончил дело и выскользнул из железного аппендикса, оскудевшие лёгкие жадно всосали в себя сырой воздух парка. Мужчина поправил брюки, имитируя возню с ширинкой, застегнул плащ, тщательно отёр подошву о траву и пошёл в сторону станции метрополитена. Вокруг по-прежнему было ни души.

Как порой хорошо одиночество! Но как редко удаётся быть наедине с самим собой! А оставаться самим собой – задача трудная вдвойне!

Фигура в плаще поёжилась и втянула шею в воротник так, что его край уперся в полы шляпы.

Ночное время замазало сажей болезненную бледность западного крыла горизонта, и парк погрузился в темноту. Только там, где включились лампы фонарных столбов, темь была бессильна, с угрюмой злобой окружая архипелаги света. Силуэты людей принимали причудливые формы, смешивались с тенями и, выходя за пределы освещённости, заглатывались пастью вселенского мрака.

Мрак пугал и страшил своей бездонностью и чёрной вечностью. Но для кого-то он был верным союзником. Едва различимый человеческий абрис проплыл вдоль гаражей с бесшумностью бесплотного духа и исчез в заветной щели. Выпорхнув оттуда через две минуты, призрачный субъект растаял яко тать в нощи.

Глава 14. Каша-малаша

Хищение чужого имущества – дело скверное и осуждаемое. А вот кража белой туфельки при особых обстоятельствах – поступок почётный и даже героический!

– Украли!!! – звонкий визг обрушился на головы невидимым градом зашкаливающих децибелов. Посуда на запятнанных скатертях дрогнула, собака в будке всполошилась, виноградные косточки рванулись наружу, но прочность оболочки не позволила им это сделать.

– Украли! – дубликат звука донёс до захмелевших сознаний о свершившемся де-факто незаурядном инциденте. С ноги невесты стянули туфельку!

Поднявшийся переполох оживил остывающее студнем празднество, придав ему импульс возбуждённой свежести. И вовремя. Плотно вкусившим и крепко выпившим гостям требовался перерыв на интермедию.

Развешанные по двору лампы придавали торжественному ужину манер театрального действа. И даже мистическое сходство с сакральной вечерей. Но это лишь на первый взгляд. Да и то – издали. Отсутствие нимбов и оттянутые алкоголем складки лиц большинства присутствующих чётко указывали на ложность мимолетного сопоставления. К тому же и откровенно неуместного. Это ж была свадьба! А на свадьбах пьют да гуляют. Так что дай народу не только выпивку и закуску, но и веселье. Как же иначе! В общем, неувядаемый и вечный римский императив: «Хлеба и зрелищ!».

Дружка жениха, прошляпившего покушение на обувь невесты, мобилизовал приятелей на розыск, вдохновляя их личным примером. Но поиски были фальшивыми: все прекрасно знали, что пропажа отыщется сама собой. И она прогнозируемо отыскалась – белая лодочка 39 размера всплыла на противоположной от молодожёнов стороне заполненного гостями двора.

– Чей туфля?

– Наш! – выкрикнул дружка.

– Выкупай!

Добравшись до подноса, на котором стояла туфелька в компании бутылки и рюмки, парень кинул несколько купюр.

– На!

– Мало! – бойкая девушка с подносом даже не взглянула на деньги и обратилась к застолью. – Кто желает купить ценную вещицу?

Охотников нашлось немало.

Девушка пошла вдоль столов, принимая деньги и потчуя гостей водкой. Набрав ворох хрустящих ассигнаций, она вручила поднос молодожёнам. Жениху налили в туфельку шампанского, которое он и опрокинул в себя под восторженный гул собравшихся и рёв: «Горько!».

– Задорная девчонка! – оценил Острогор организатора выкупа.

– Она любит что-нибудь затеять, – сказал Славка Голубченко.

– Ты её знаешь?

– Слышь, Цыган! Тут Серёга Полиной Сотниковой интересуется.

– Мне то что? – отозвался Цыганков.

– Ты ж вроде волочился за ней, – пряча от диск-жокея улыбку, Голубченко подмигнул Острогору.

– Чё ты городишь! Трындичиха! Раз до дома проводил и всё! И то, Генка Смирнов попросил.

– Она нашему жениху то ли двоюродная, то ли троюродная сестра, – пояснил Голубченко. – А Цыган вынашивал тайные планы породниться с Генкой. Зуб даю!

– Шугнись, мукомол! – тряхнул смоляными кудрями Цыганков. – Чё ты мелешь, трепло!

– Чё, да чё! Не так разве?

– Сепарируй текст! Она ещё малолетка!

– Уже первокурсница!

– До фонаря! Своих подруг хватает!

– Ну да! Ты чуть ли не каждую неделю то с одной, то с другой биксой на своей «Яве» поливаешь по Коммунистической из конца в конец. Чтоб все видели. Волосы по ветру, юбки парусами!

– Харе, а? – попросил Цыганков.

– Смотри, – не унимался Голубченко, – докатаешься! Наклепаешь спиногрызов, а кто воспитывать будет? Мама-героиня или папа героин?

– Ты хлеборезку закроешь, в конце-то концов? – зарычал Цыганков. – Зачехляй клыки, говорильня, и кончай базар, а то я тебе пендюлей отвешаю или табло раскрошу! На выбор!

– Ладно, ладно! – смилостивился балагур и повернулся к Острогору, возвращаясь к прежней теме. – А вот Серёге деваха понравилась.

Острогор положил на приятеля тяжёлый взгляд.

– Ты дыру на мне не протирай! Ты вон на неё, голубушку, смотри! Классический набор данных: красавица, комсомолка, спортсменка, студентка! Стройная, изящная, с роскошными льняными волосами и светящимися, словно изумруды, глазами. Круглое личико, милый курносый носик, грация и пластика движений! Загляденье! Короче, Джамбул – не Сочи! Деваха, во! – Славка выставил большой палец. – Вот увидишь, она сейчас банду сколотит невесту воровать.

Голубченко не ошибся. После первого танца жениха и невесты, когда Цыганков прокрутил вальс Доги из фильма «Мой ласковый и нежный зверь» и врубил забойный шлягер «Чингис хана», фигура в фате запропастилась. Добрые люди, мир не без них, пояснили жениху, куда именно злые силы увели его возлюбленную. Охотничьей своре рыскать окрест не пришлось. Выяснилось, что похищенную ценность укрывали на веранде дома. В шкафу, откуда выбросили старые одежды.

Группа лиц по предварительному сговору требовала денежный выкуп, заломив баснословную цену. Полупьяный и совершенно обнищавший дружка бурно возмущался и настоятельно требовал скостить мзду. Но похитители-оборонцы стояли на своём и настоятельно рекомендовали поскрести по сусекам, заначкам и загашникам. Дружка разводил руками, выворачивал карманы, умолял и бесился.

– Шиш вам, а не бакшиш! Крохоборы! – обложил он озорников и, не замечая тыкающую ему в спину руку жениха с дензнаками, пошёл грудью на приступ. Время дипломатии иссякло, и словесная перепалка, совершив квантовый скачок, перешла в состояние противоборства. Физического и далеко нешуточного.

Резко активизировавшееся броуновское движение аккумулировалось в ударный кулак, смявший живой редут мощным проникающим ударом. Вихрастый молодец сунул давно зудевшую руку в шкаф, где её от всей души крепко защемили створкой. Осерчавший парень подобающе стойко отреагировал на подлую каверзу, лязгнув зубами, с застрявшими в них обрубками сдавленного матерка, и вырвал сплющенные пальцы из капкана, зацепив плечом ярко и безвкусно накрашенную девицу из вражеского стана.

От мощного толчка модная персона рухнула навзничь с высоты 12-сантиметровых шпилек, опрокинув стойку с усилителем звука. Цыганков, проявив, несмотря на изрядное подпитие, недюжинную реакцию, извернулся ужом и удержал валившуюся на пол аппаратуру. Самому ему при этом пришлось вытянуться на полу во весь рост рядом с голосящей красоткой. Растянув в окружность карминовые губы, дива возмущённо кричала и хлопала огромными веерами ресниц с чёрными комочками купленной с рук туши.

– Ты что себе позволяешь! – бросилась на вихрастого Полина и забарабанила по его груди кулачками. Хлопчик внушительных размеров аккуратно отстранил заводилу в сторону правой рукой и почувствовал, что кто-то умело заводит её ему за спину. Крякнув от второй волны боли, он сделал шаг в сторону, пытаясь вырваться из хвата.

Миниатюрным ратям было не до поединка Пересвета с Кочубеем. Стенка на стенку сошлись в рукопашной. Началось! Понесло и поехало!

Спрессованный голос коллективного разума и пикнуть не успел. Разгорячённость и отсутствие трезвого взгляда на вещи стали крёстными родителями потасовки, вспыхнувшей бенгальским огнём. Противоборствующие стороны яростно схлестнулись, усердно размахивая конечностями, наминая друг другу бока. Веранда заходилась ходуном от распоясавшейся молодёжи. Трансляция танцевальной музыки прекратилась, и ближний бой, лишённый задорного аккомпанемента, продолжил развиваться под девичий визг, ругань и грохот мебели. Обесточенная техника, спасаемая Цыганковым безмолвствовала, утверждая своим безголосием извечный постулат: когда гремят пушки – музы молчат.

Пространство ристалища, ограниченное малой квадратурой площади, не позволяло вести широкомасштабные действия, вынуждая участников столкновения сгрудиться в кучу. Мешали и девчата, препятствующие парням развернуться во всю богатырскую удаль. Классическая схема «стенка на стенку» никак не складывалась. Получилась свалка с кишащими и извивающимися телами. Дерущиеся уже не понимали – где свой, где чужой и бутузили всех подряд, ударяя и колошматя всякого, кто подворачивался под руку.

Буйство эмоций, всплески криков и междометий, треск лопающейся ткани и жалобный скрип половиц выткали стройную звуковую гамму битвы, кажущуюся неискушённому в ратном деле уху ужасающей какофонией жуткого побоища. Увы и ах, но для полного украшения поединка не доставало центральной фигуры – деда Никифора.

Вот кого действительно не хватало! Красного кавалериста на белом коне. С его-то ратным опытом! Уж он бы показал, как надо воевать! Об этом позже рассуждала концертная бригада, моделируя всевозможные вариации. А пока шёл концерт иного характера. Грандиозное событие развивалось с захватывающей сменой эпизодов.

Розовощекий детина (по всем видимым признакам из колена Ильи Муромца и камарильи жениха) подмял под себя субтильного парнишку и тыкал в него гиреобразными кулаками. Так обычно взбивают подушку, перед тем как подложить её под голову. Худосочный юнец, на костистые плечи которого легли столь тяжёлые роль и ноша, криво ухмылялся и таращился в потолок. То ли он увидел там нечто сакральное, то ли от выпитого у него развился дар к невосоприятию боли, а может, он и вовсе являлся мазохистом – было не ясно. Загадочно улыбаясь, он игнорировал угрозу извне, полностью отрешившись от самозабвенно дубасившего его боксёра.

Конопатая девчушка, бойкая и шустрая, порхавшая комариком над шевелящимся клубком, азартно гикала и всаживала носочки и каблучки своих босоножек в выбранные мишени. Эту энергичную особу со всей смелостью можно было классифицировать как садистку. Вогнав остриё носка в торчащую в центре свалки ягодицу, она радостно взвизгнула, хлопнула в ладоши, подпрыгнула и опустила ножку на следующую мишень – выпростанную из-под людского нагромождения широкую ладонь. Во чреве копошащейся массы родился душераздирающий крик, а девушка-комар восторженно пискнула два раза и в неприкрытой экзальтированности воспарила над гигантским живым клубком.

Невысокий брюнет, повисший ранцем на спине длинноволосого оппонента, пытался свалить его на пол, вонзая ему под рёбра пятки и сворачивая набок шею. Седок уже чуял запах победы, но какая-то невиданная сила сорвала его с закорок и отшвырнула в угол.

У этой невиданной силы были здоровые, мускулистые и волосатые руки, вцепившиеся в новую жертву. Жертва номер два полетела кубарем вслед за первой. Чтобы добраться до третьей жертвы, пришлось сдвинуть с пути мешавшееся под ногами существо в розовой кофточке, украшенной громадными шарами перламутровых бус. Недооценённое препятствие повисло на предплечье, закрепилось на нём и вонзило зубы в плотную плоть.

Издав междометие, окрашенное сочными тонами удивления, громила содрал с себя въевшийся инородный предмет и отложил его на подоконник. Бульдожья хватка потерпела фиаско. Жалко было смотреть и на скрюченную фигурку в обрамлении оконной рамы, поджавшую ножки и прикрывавшую на груди увесистую бижутерию. Метания бисера не произошло, псевдожемчуга остались в сохранности.

В бурлившей возне все были поглощены неотложными делами, которых было по горло. Для некоторых – в прямом смысле этого выражения. Конечно, до того, чтобы наступить кому-то на горло, дело не доходило, а вот рулады уникального горлового пения случались. Нельзя сказать, что оно было профессиональным и высокохудожественным, но в органичности и естественности отказать ему было бы кощунством.

Геннадий Смирнов, остававшийся некоторое время в стороне на позиции стратега, не стал тянуть с избавлением своей невесты и осторожно двинулся к шкафу, обходя пыхтящую кучу малу. Когда полпути было пройдено, жениха смела лавина тел и погребла его под своей жаркой толщей. Невеста, замурованная в гигантском ларце и пребывающая в состоянии крупной озабоченности происходящим снаружи гвалтом, тщетно пыталась вырваться из западни. Заблокированные телами двери не отворялись.

Урчащее, хрипящее и хрустящее месиво запрудило веранду. Цыганков, эвакуировав свои принадлежности в безопасное место, с тревогой наблюдал, как растущая на глазах лава наползала на угол, в котором он хоронился, закрывая своей спиной музыкальные агрегаты. Диск-жокей искал взглядом Острогора и Голубченко, рассчитывая на их помощь, но найти их в творившемся кавардаке не мог. Распухшая опара поглотила его товарищей.

Ему и его технике повезло. Миротворческий десант зрелых мужчин, нагрянувший тушить пожар распри горячей молодёжи, изрядно подогретой спиртным, приступил к разбору пирамидального бугра.

Потревоженный суетой гармонист, посапывавший до этого за столом, неверно истолковал ситуацию и рефлексивно схватил инструмент. Рванув меха, он погнал по кнопкам скрюченные пальцы и заревел нечто нечленораздельное из народного творчества в авторской аранжировке. Однако его соло оказалось незамеченным. Эпицентр внимания был смещён к веранде. Музыкант мотнул головой, пошарив вокруг подёрнутыми дымкой глазами, хлопнул рюмку, закусил и задремал, положив лысеющий черепок на гармонь, словно приговорённый на плаху, Его высохшая рука качнулась и безжизненно повисла вдоль по-старчески всхлипнувшего и сильно потрепанного орудия производства.

Бузу вскоре прекратили, расшвыряв кучу и растащив забияк. Участники боя, тяжело дыша, приводили себя в порядок, поправляя одежду и щупая на себе пострадавшие участки. Гвардейцы жениха установили Смирнова в вертикальное положение, вернули на место помятый, изжёванный давкой галстук, нашли и прикрепили разлохмаченную бутоньерку, отряхнули от пыли костюм и подвели к шкафу, откуда наконец-то извлекли временно утраченную невесту.

Лицо суженой было под колор наряда. Глаза блюдцами, покривившийся рот и заострившийся от напряжения носик резко контрастировали с обрамлением из фаты. Хотя повисшая на флёрдоранже паутина сглаживала видимый диссонанс своей оригинальной пикантностью.

Выход невесты на свет белый стал сродни восстанию спящей красавицы из хрустального гроба. В отличие от жениха она не была растрёпанной, но – в растрёпанных чувствах. «Гена!» – с выдохом воскликнула бедняжка, бросаясь к жениху и пряча на его груди лицо с выражением далёким от счастливого. Зато лик наречённого был образцом героя, прошедшего победным маршем по освобождённой Европе.

У прочих соискателей виктории на поле брани преобладали физиономии постных оттенков. Разогнанные дебоширы покидали пристройку окаченными водой котами и разбредались по двору, приводя себя в порядок.

Цыганков же заботливо приводил в порядок аппаратуру, радуясь её целости и сохранности. Славка Голубченко снимал с подоконника розовую кофточку, а Сергей Острогор массажировал колено, тяжело дышал и облизывал пересохшие губы. Он едва не задохнулся в завале.

– На, выпей!

Острогор поднял глаза. Полина Сотникова протягивала ему стакан воды. Он был как нельзя кстати!