Текст книги "Кесаревна Отрада между славой и смертью. Книга I"

Автор книги: Андрей Лазарчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава двенадцатая

Кузня

Теперь у них была повозка, запряжённая двумя осликами, маленькая, но удобная, устроенная так славно, что на отдыхе за пять минут преображалась в домик; хороший запас еды, две тёплые попонки для осликов и ещё тючок всякого тёплого тряпья для пассажиров. Милена, то ли от природы такая угрюмая и молчаливая, то ли пришибленная упавшим на неё и счастьем, и несчастьем одновременно, не замечала ничего, не отпускала детей с рук и шёпотом напевала им что-то, испуганно поглядывая в спины таких добрых и таких бессильных богов…

Не удалось жителей деревни ни уговорить, ни подкупить, хотя Саня и благословила все фонари, пошептала над ними, поводила руками… познакомила их заново с владельцами – и теперь фонари не только у неё в руках источали лёгкий солнечный свет, но и в руках жителей деревни… Не было предела их радости. Они готовы были на всё, хоть самим бросить дома и идти с Люциферидой, но – но только не оставлять в деревне детей, которых уже понесли наверх.

Страх был сильнее людей.

Уютное цоканье маленьких копыт, лёгкий ход колёс, облитых цельной резиной – чуть подкопчённым млечным соком рыхлого кустарника, растущего в изобилии повсюду, – тёплый сухой ветерок в лицо… фосфоресцирующие светлые леса, более светлые, чем свод над головой, и луга, источающие лёгкий запах свежеиспечённых булочек с маком… на них цвели россыпями белые цветы и паслись вдалеке смутные козы… Умиротворение, нашла слово Саня.

У-миро-творение…

Миро-творение, достигшее финала. Финишной черты.

Завершения.

В какой-то момент она будто бы посмотрела на себя с большой высоты – при этом оставаясь собою, не покидая тела. Маленький человечек в ненужном пути…

И всё же… всё же ей хотелось вперёд. Не только назад. Но и вперёд.

Они почти не разговаривали в дороге. Алексей был задумчив, и Саня щекой ощущала его непривычную растерянность.

– День сегодня среда… – сказал он однажды вслух и сам этого не заметил.

Весть об их проезде бежала далеко впереди них, и от всех придорожных деревень к ним шли люди и просили благословить фонари и домашние светильники, а однажды мальчик принес просто банку со светляками, и Саня благословила банку. Только потом она задумалась: банка была слишком обычной, стандартная литровая банка… здесь знали стекло и делали из него вещи, но это было дутое стекло. Она сказала про банку Алексею, он кивнул, ничуть не удивившись: да, конечно…

Начала того, что называлось мощёной дорогой, они достигли к исходу первого дня пути.

Здесь была когда-то деревня – большая деревня. Может быть, она даже называлась городом. Видны были остовы высоких домов – в три, а то и в четыре этажа. Огромные высохшие деревья с обломанными сучьями стояли в два ровных ряда, обозначая, наверное, то, что было главной улицей, или бульваром, или парком. Полуразрушенный мост вёл через сухое ложе неширокой речки.

От моста влево, в сторону от развалин, шла пробитая в кустарнике колея. Там светились несколько огней – лиловых, или синеватых, или вообще непонятно каких: трудно подобрать в языке людей определение нелюдского света.

Это оказался постоялый двор, предназначенный вообще непонятно для кого: здесь был такой очевидный тупик, такой дальний угол, что содержание постоялого двора никак не могло оправдаться – но вот оправдывалось, видимо…

Ох, подумала Саня, это уже не парность, это тройственность какая-то… точно так же они въезжали в профилакторий (давным-давно, в тумане), и в трактир в городке Лиль… и ей пришло в голову, что вообще ничто не изменилось, что вообще нет и не бывает никаких вторых и третьих разов, а происходит одно и то же событие, просто она видит его с разных точек. Интересно, понимает ли это Алексей?..

Алексей это понимал. Их крутило в воронке, заканчивался третий оборот, и совершенно неясно, где дно и чем вообще всё кончится. Никто не знал Кузню досконально… и Алексей подозревал, что и сам Велес не знал её.

А если знал, то держал знания при себе.

Из водоворота же следует выбираться так: набрать в грудь воздуха и нырнуть поглубже… и куда-нибудь выбросит. Выбросит-выбросит, грех сомневаться.

Забор постоялого двора был глинобитный, а сам дом представлял собой совершенно фантастические сооружение из каменных брусьев и сложнейшего деревянного каркаса, предназначенного словно бы для того, чтобы накидывать сверху то ли маскировочную сеть, то ли шатер.

Изнутри огромный дом казался совсем маленьким. Всего лишь два массивных стола с лавками стояли в комнате, а за буфетной стойкой пространства хватало лишь на то, чтобы повернуться. Низенькая приоткрытая дверь из того пространства вела, кажется, вниз. Вдоль комнаты над входной дверью проходила галерея – так низко, что при входе Алексей приложился теменем к балке.

– Эй, хозяева! – позвал он.

Не сразу в ответ зашаркали шаги, заскрипели ступени, и из дверцы показалась высокая костистая старуха. Алексей вздрогнул: так похожа она была на ту, встреченную на тропе…

– С прибытием, гости, – сказала старуха спокойно.

– Здравствуйте, тётушка, – поклонился Алексей. – Переночевать и поужинать. То есть сначала поужинать…

– И ослики, – сказала Саня.

– Осликам проще всего, – сказала старуха. – Есть и отруби, и сено. Ужин… холодное мясо, хлеб, пиво. Ночлег… что-нибудь придумаю.

На светящуюся плошку, над которой Саня провела рукой – и полился чистый тёплый свет, – старуха посмотрела равнодушно. Кинула взгляд и тут же забыла.

– Неужели заняты все комнаты? – чуть притворно удивился Алексей. – Мне показалось…

– Комнаты свободны, – сказала старуха. – Просто много лет здесь не останавливается никто.

Робко, бочком, вошла Милена с детьми. Встала так, чтобы занимать поменьше места.

– Ваша рабыня? – кивнула на неё старуха. – Может спать на галерее. Смешно – у меня осталось немного кислого молока. Как раз поесть этим детям.

– Сколько с нас? – спросил Алексей.

– Шесть с половиной. Заплатите утром. Сразу за всё. Сейчас принесу еду. Подождите.

Она медленно спустилась вниз. Алексею вдруг показалось, что там, внизу, зашептались. Он попытался прислушаться, но вдруг хором завопили до того молчавшие дети. Испуганная Милена забилась в угол, суетясь, расстегнула стёганую фуфайку, стёганый же халат, стала прикладывать детей к груди; дети грудь не брали, им нужно было что-то другое…

Наконец они всё-таки замолчали и зачмокали, но до того слаженно и громко, что Алексей не стал обострять слух. Уже потом он подумал, что зря остерёгся, но тут как раз старуха возникла вновь, ловко неся большой деревянный поднос с глиняными мисками и большим стеклянным кувшином, полным тёмного пива с толстым пластом пены под горлышком.

Милена подошла к столу не сразу. На неё пришлось посмотреть, нахмурясь.

Разварное мясо было обёрнуто какими-то большими пряными листьями, не похожими на капустные, и обвязано толстыми белыми нитками. Лепёшки, поданные к нему, были очень тонкие, местами почти прозрачные. Это было вкусно – а вот пиво немного перестояло, выдохлось. И всё же Алексей выпил две полные кружки.

– Тётушка, – обратился он к старухе, – а почему, собственно, у вас так редки постояльцы? Пообедать люди заходят, а спят где-то в других местах?

– Люди глупы, – сказала старуха. – И легковерны.

Она повернулась и направилась к лестнице, ведущей на галерею.

– А как вы управляетесь с хозяйством в одиночку? – спросил Алексей вдогонку.

Старуха оглянулась на него, поджала губы, но ничего не ответила.

Среди ночи Алексей неслышно поднялся, медленно, по миллиметру, открыл дверь и стал слушать. Приглушённые звуки наполняли этот дом, бродили по нему – непонятные, но вроде бы безопасные.

Алексей с годами уверился: число опасностей в мире велико, но всё же ограничено.

Сначала он выделил и забыл звуки обычные: сонное посапывание Сани, тихое – тишайшее, настороже – дыхание Милены, возню двойни… Потом он стал искать старуху. Долго не было ничего, зато под полом будто бы волокли по неровному что-то мягкое и тяжёлое. Проволокли раз, другой, третий… Бульканье. Подземный тяжёлый вздох.

Как на болоте…

Бывают ли подземные болота? Дурацкий вопрос. А пещеры сто на четыреста километров – бывают? Не отвлекайся…

Хихиканье – шёпотом – под столами. Мелкие шажки. Мышка пробежала…

Шорох быстрых крыльев. Вот, перед лицом… Чему не верить: глазам или ушам?

Потрескивание снаружи. За прочными каменными стенами. Кто-то медленно карабкается по деревянному каркасу. Тяжёлый и ловкий. Как плакач…

Что делать плакачу на самом дне Кузни?

А теперь – будто высыпали из мешка ворох смятых бумажек…

Алексей посмотрел на потолок. Толстенные балки, на которые уложены сланцевые плиты. Неплохо подогнанные, стыки забиты мхом. Из мха нитями свисают травинки, длинные и анемичные… и эти травинки подрагивают. Будто сверху кто-то ходит, но ходит абсолютно неслышно.

Так не бывает.

А вот и настоящие шаги. Снизу, по лестнице… двадцать ступенек, двадцать пять… двадцать семь. Скрипнула дверца.

Не старуха. Кто-то другой.

Алексей вынул из-за пояса пистолет.

Шаги человека, привыкшего ходить по камням. Обувь мягкая, стопа обхватывает камень…

А вот и старуха. Откуда она взялась? Неужели сидела так долго и так неслышно? Не может того быть…

Однако же – факт налицо.

Внизу заговорили, и Алексей обомлел. Говорила старуха и говорил мальчик, у которого ломался голос. Разговор шёл на гарди – древнем языке имперских магов-огнепоклонников. И если для магов это был язык молитв и заклинаний, то здесь, похоже, происходил скучный обмен мелкими раздражёнными ругательствами…

Судорожно вспоминая все выражения на гарди, которые он помнил, Алексей пытался уловить, о чём идёт речь. Мальчик, кажется, что-то предлагал старухе, та отказывалась брезгливо. Похоже, ей требовалось что-то другое, она несколько раз повторила: "кром", "кром", "кром"… Кром, попытался вспомнить Алексей, что-то странно знакомое…

Нет, не всплывает.

Мальчик попытался выпросить что-то у старухи, Алексей уловил и заискивающие нотки, и спрятанную за ними усталую ненависть. И это "что-то" у старухи явно было, но получить за него она желала лишь "кром"…

Понятно было, что это не первая попытка договориться. И, может, не десятая даже.

Потом старуха, ворча, поставила что-то на стол, мальчик быстро сел и начал есть – тоже быстро и жадно. Алексей почти видел его: сидит, склонившись над миской, пряча глаза… Так едят воспитанные, но очень голодные люди: торопясь – и стесняясь своей торопливости.

Алексей так внимательно вслушивался в происходящее внизу, что шум движения позади почти застал его врасплох. Он повернулся, одновременно уходя от возможного удара…

Перед ним стоял Железан.

Невозможно было проникнуть в эту комнатку! Два оконца, что две бойницы – и всё! Но Железан стоял, приложив палец к губам, и показывал на дверь.

Алексей так же тихо, как открывал, прикрыл её.

Потом повернулся к молодому славу.

И только теперь понял, что перед ним стоял не живой человек. Чёрный провал окна просвечивал сквозь его плечо…

– Железан… – прошептал Алексей. – Ты почему здесь?

Не отвечая – призраки молчат – слав развернул на уровне его глаз бумажный лист. Печатными буквами написано было следующее:

"Высадка начнётся в ближайшие дни. Торопись, Пактовий. Астерий засылает свои креатуры в Кузню. Возвращаться обычным путём тебе нельзя. Посылаю Железана, он знает тайную дорогу".

Вместо подписи стоял знак: три свившиеся верёвкой змеи. Якун. Многомудрый Якун Виссарион. Это хорошо…

– Ты знаешь путь? – спросил Алексей.

Железан кивнул.

– Собираться сейчас?

Покачал головой, показал на фонарь и за окно: утром.

– Мы пойдём к перевалу?

Кивок, пауза, отрицательное покачивание.

– В сторону перевала, но к другой цели?

Кивок, кивок.

– Хорошо, Железан. Ты должен что-то ещё сообщить мне?

Железан кивнул, вынул ещё несколько свёрнутых бумаг. Стал разворачивать и держать перед глазами Алексея, пока тот не прочёл всё до конца. Аккуратно свернул и сложил в карман. Во взгляде его Алексею почудилось сочувствие.

"Чтоб тебя жалели мертвецы", – вспомнилось Алексею материнское напутствие, оно же проклятие. Что ж, мамаша – вот и начало сбываться… ещё не жалеют, но уже сочувствуют.

Железан тем временем достал кусочек мела, подошёл к стене и написал: "Отдохни, я посторожу". Это было заманчивое предложение. Конечно, мёртвые не спят…

– Что там творится? – Алексей показал вверх и вниз.

Железан махнул рукой: пустяки, мол.

– Ладно, сейчас… – Алексей содрал через голову свитер, остался в шерстяной рубашке. Расстегнул ворот. Взъерошенные волосы пригладил с одной стороны. Сунул пистолет в карман. Нарочито громыхая ботинками, вышел на галерею и, натыкаясь слепо на стены, стал спускаться вниз. Разговор затих в тот ещё момент, когда он открывал дверь.

Внизу, освещённая неярким светом фонаря, сидела одна старуха.

– Не спится, тётушка? – он подцепил фонарь и пошёл в отхожее место, в чулан под лестницей.

– Я никогда не сплю, – сказала старуха вслед, хотя могла бы и промолчать.

Алексей заперся в чулане и, пока отливал, поднял фонарь повыше и осмотрелся. Ага, вот – есть. Под самым потолком. Крупный паук-домовик, тварь робкая и безобидная, хотя с виду и устрашающая. Алексей поймал его (не руками, конечно) одним движением. Выходя, оставил дверь приоткрытой.

– Отчего же так, тётушка? – продолжая прерванную приятную беседу, спросил он старуху.

– Украли мои сны, – ответила она. – Украли, вражины. Двенадцать лет уж…

– Двенадцать лет! – изумился Алексей. – Надо же… Я вот ведь что хочу спросить: подпол у вас – вот. И отхожее место – вот. Оно как получается: в одну кучу всё?

Старуха меленько засмеялась.

– Так ты, солдат, не знаешь, куда пришёл, что ли? Дом этот – навершие подземного мира, так устроен по велению самих подземных жителей. Мы бросаем им то, что бросаем, а уж они разделяют золото и тлен…

– Подземные… жители… – Алексей задумался. – И что же, они сами выходят оттуда… иногда?

– Я слышала о таком, но ни разу не видела этого сама, – сказала старуха. – Их мало кто видел. Разве что твоя рабыня.

– Как ты узнала, тётушка?

– На этих женщинах остаётся несмываемый след. Неужто ж ты сам не чувствуешь его?

– Пожалуй, что и не чувствую…

– Что же ты чувствуешь тогда…

Алексей поговорил с нею ещё о чём-то незначащем и поднялся наверх. Паук тем временем пробежал вдоль стены, перелез через стойку и скользнул за дверцу. Алексей ощущал в себе его маленький страх.

Жалко, не умею по-настоящему смотреть, подумал он мельком. Не успел научиться…

Из комнаты Сани доносились какие-то новые звуки. Алексей отбросил всё и распахнул дверь. Но долей секунды раньше, уже обрывая, но ещё не оборвав нить, соединяющую его с паучком, он уловил быстрые лёгкие влажные шаги трёх или четырёх пар ног…

Над кроватью Сани склонились две фигуры. Чуть тлеющий светильник на столе не позволял рассмотреть детали, но глаза – огромные, с глубоким красным отсветом – запечатлелись сразу.

Потом уже Алексей восстановил по памяти то, что увидел: одна фигура зажимала Сане рот, а вторая стаскивала с неё одеяло… Но в тот момент ему было не до рассматривания положений тел.

Он ударил того, кто был ближе к нему, ударил без подготовки, несильно, зато быстро – так быстро, что тот просто не успел понять, что с ним случилось. Зато успел второй – тот, который зажимал рот Сане. Он взвился вертикально к потолку, ухватился руками непонятно за что – потолок был почти гладкий, без видимых выступов – сложился, качнулся вперёд и бросился в лицо Алексею со скоростью стальной распрямившейся пружины. Алексей едва успел повернуться боком и закрыться от удара по глазам. Противник его чудом извернулся в тесном пространстве у двери и тут же подпрыгнул, касаясь руками пола. Был он, наверное, ростом Алексею до плеча, голый по пояс и в лоснящихся штанах. Он подпрыгивал ловко и мягко, как обезьяна, готовый в любой миг броситься и разорвать. Алексей с притворной неловкостью замахнулся, дождался прыжка противника и встретил его толчком ладони в лоб. Хрустнули позвонки…

Саня села в кровати, прижав к груди одеяло. Алексей левой рукой выхватил её оттуда, правой – достал пистолет. Он думал, что у них есть ещё секунд пять, но ошибся.

Дверь вылетела, и два стелющихся над самым полом существа ринулись на них. "Марголин" хлопнул дважды. Алексея чем-то полоснули по ноге, по невезучей левой ноге, он устоял. Сейчас следовало ожидать, что полезут остальные, он выждал до счёта "двенадцать" – никого не было. Тогда он заставил себя понять, что остальных не будет…

Милена ничком лежала на полу. Кровь не текла. Алексей перевернул её – и отпрянул. Лицо женщины было страшно деформировано, буквально вдавлено внутрь себя. Из открытого рта выпирал огромный язык.

Внизу голосила старуха.

Корзин с детьми нигде не было.

И Железан исчез – как будто и не приходил…

Но надпись на стене осталась. "Отдохни, я посторожу". Тонкие буквы, еле угадываются – но складываются в слова.

Ох, как отдохнул бы я, воспользуйся предложением…

Неужели ты меня предал, Железан? И лгал про обходную дорогу? Или… просто так совпало? Говорят, бывают ещё более дикие совпадения…

Но если совпадения – то верить мне запискам Якуна или не верить?

Не знаю.

И не узнаю, покуда не проверю сам, на своей шкуре…

Наверное, подло было уходить, бросив старуху наедине с трупами четверых подземников, женщины Милены и с искалеченным мальчиком – но Алексей был твёрд. Во всяком случае, он надеялся, что мешочек монет будет нормальной компенсацией за эту подлость.

Впрочем, он согласился сделать крюк, заехать в разрушенный "город" и по плану, начерченному старухой на плитке сланца, разыскать лекаря.

Мальчика, который осмеливался лазать по подземельям и углубляться в подземелья в поисках какого-то нужного старухе "крома", подземные жители грубо кастрировали. Кровь никак не унималась.

Полураздавленный паучок ещё несколько часов дёргал ногами на лестнице, но Алексей его уже не слышал.

Глава тринадцатая

Кузня

Когда кончились леса и дорога потянулась по пологому плоскому склону среди обломков скал и растущей пучками высокой белой травы, стало заметно теплее. Ослики брели шагом; их не подгоняли.

Вдоль дороги из-под камней торчали колючие чёрные узловатые прутья – то ли кустарник, то ли трава. Ослики на ходу срывали два-три побега и долго ими хрустели.

О случившемся пытались не говорить, но молчание получалось ещё более тяжёлым. Алексей испытывал сложное чувство. С одной стороны, дети были обузой, страшной обузой. Он так и не решил, что с ними делать и где оставить. Теперь обуза эта была с него снята. Но таким способом… такого исполнения своих желаний он не хотел. Если же это не исполнение желаний, то, значит, он и Саня послужили марионетками для неведомых вершителей судеб людей этого мира, безвольными тружениками рока. Это неприятно вдвойне… и многое объясняет: например, странную душевную расслабленность, охватившую его накануне визита подземников.

Но эта расслабленность могла быть вызвана и простой усталостью, возразил он сам себе. Семижильный, да. Но не тридцати и не сорока… Отупение, как у бессменных часовых. Ожидание нападения становится чем-то самодовлеющим, и собственно нападение воспринимается уже как нарушение то ли условий какого-то договора, то ли правил игры…

Возможно. И всё равно в том, что произошло, содержался какой-то второй смысл. Важный не для них двоих, а для тех, среди кого лежал их путь. Он попытался взглянуть на это чужими глазами, но не сумел.

И правда, устал. Очень устал.

Не думать об этом. Когда думаешь об усталости, то лишь подманиваешь её. И он стал думать о холодном северном острове Мариамна, где их, мальчишек-новиков, обучали приемам отважного боя…

Когда шли к Кузне, Апостол и Железан рассказывали ему о том, как сами проходили службу на острове Мариамна. Это были одни и те же смешные истории, повторявшиеся из года в год.

Про явление призрака Железана Алексей решил пока молчать.

– Мы тут как в лабиринте, – сказала вдруг Саня. – Только стены не твёрдые, а вязкие. Или осыпающиеся, не знаю. Можно свернуть в любом месте, но далеко не уйдёшь…

– Да, – сказал Алексей. – Жизнь вообще так построена. Не замечала?

– Замечала… – это получилось зло. – Ещё как замечала. Что ты делаешь?

– Дудочки.

– Будем играть и петь?

– Петь – это отдельно… Хотя мысль неплохая. Давно мы с тобой не пели.

– Ни разу, – сказала Саня и тут же усомнилась. – Или… раньше?

– Раньше, – сказал Алексей. Не переставая водить ножом – стружка вилась тонкая и ровная, словно белый бумажный серпантин, он негромко завёл:

– Когда на небе полная луна,

садится дева Анна у окна,

садится дева Анна и гадает на меня,

когда на небе полная луна.

Снимает дева Анна крестик свят,

пусть ангелы небесные поспят,

пусть ангелы небесные во сне меня узрят –

снимает дева Анна крестик свят.

В пении этом Сане вдруг послышался звук шагов проходящего строя, позвон оружия…

Во блюдечке серебряном вода,

она не помутнеет никогда,

она не помутнеет, не покажет на меня –

во блюдечке серебряном вода.

И свечечки горючий огонёк

облизывает тихо фитилёк…

Что-то случилось. Старинная славская песня будто сорвала пелену с глаз, будто… будто позволила ей что-то. Саня набрала полную грудь воздуха, выдохнула осторожно… и не выдержала.

Она не знала, о чём плачет. То есть знала, конечно… но не хотела называть это даже про себя. Поэтому лучше думать – что ни о чём. Или обо всём сразу.

Потом, когда слезы кончились (она сидела прямо на дороге, в пыли, уткнувшись Алексею в плечо, он гладил её по голове, что-то шептал, успокаивал…) и можно было посмотреть по сторонам, она так и сделала – встала, легко опершись на плечо Алексея и тем же жестом как бы велев ему оставаться на земле, и посмотрела сначала назад, потом вперёд.

Позади из разных оттенков серого складывался пейзаж: реки, леса, поля, деревни… Испарения поднимались к своду, превращались в туман и падали вниз. Посередине всего возвышалась не такая уж высокая гора с обширным замком на вершине. Они уже поднялись выше этого замка, и видны были все стены его и башни, и заключённые в стенах леса, и большое чёрное озеро на вершине, куда и падала тонким, но непрерывным потоком вода со свода. Этот мир населяли существа, оставшиеся тёмной тайной друг для друга, а потому ставшие друг для друга заменой настоящей судьбы и настоящего провидения.

Это было по-своему интересно…

Впереди, там, где сгустившийся под сводом туман почти касался дороги, светилась голубая полоска. И при взгляде на эту полоску начинало светиться и чуть пульсировать золотое пятнышко в глазу…

И ещё пробудила эта песня незнакомое чувство мрачного торжества. Саня вдруг поняла, что только что одержала над кем-то важную победу, за которую заплатила очень дорогой ценой – хотя что это за победа и что за цена, она пока не знала и поняла много позже…

А я лежу за краешком земли, – вспомнила она недопетое, –

головушка удалая в пыли.

И сердце от разлуки уж не стонет, не болит,

ведь я лежу головушкой в пыли…

– Вот, – подал дудочку Алексей. – Если нужно будет меня позвать – подуди. Я услышу… везде. Пока она не высохнет и не покоробится…

Саня приняла дудочку двумя руками. Посмотрела на Алексея.

– У меня когда-то была такая. Я что-то помню… – и вдруг всхлипнула. – Это что, было обязательно – отнимать память? Прятать её куда-то, запирать? Обязательно?

– Обязательно. Иначе ты выделялась бы – как… как луна. Тебя очень легко было бы найти.

– Нашли ведь. И ты нашёл, и те… другие. Мне так плохо, Алёша… это мучение: помнить кусками…

– Прости, – сказал Алексей.

– Что простить? Что ты мог сделать?..

– Ударить напролом. Пробиться. Сразу – из убежища в мир. Тогда тебе пришлось бы только один раз ломать память. А теперь – это как с плохо сложенным переломом. Ломать и сращивать, ломать и… Ты терпи.

– Я терплю. Не извиняйся – я всё понимаю. Напролом было опасно, ты не стал рисковать. Я ведь что: пожаловалась, и сразу легче. Не обращай внимания…

До места обитания Мантика оставалось ещё несколько часов пути. Давно погасла голубая полоса над горами, и лишь взятые с собой вечные фонари (в них надо было лишь раз в день подливать воду да изредка добавлять сахар) освещали путь, как маленькие дружелюбные солнца.

Может быть, днём Алексей быстрее узнал бы это место. Сейчас, когда свет не доставал и за тридцать шагов, сделать это оказалось непросто.

Тот, из видения, брошенный городок, через который будто прокатился чугунный шар: вот прямая глубокая вдавленность, только без воды, по сторонам дома, растёртые в пыль, чуть дальше просто развалины, а ещё дальше должны быть вполне целые домики, и маленький белоснежный храм, и базарная площадь с длинными каменными прилавками…

И задним числом припомнился замок, почти неотличимый от скал. Но в том видении на стенах стояли стражники в красных плащах и с длинными копьями. За стенами же тогда копошилось… да, именно это мерзкое слово: "копошилось" – множество серых от грязи голых людей, в полой тишине будто бы разыгрывающих какую-то многодневную злую мистерию… видеть это нормальному живому человеку было нельзя…

Он увидел. И запомнил.

Но, наверное, не с той силой и страстью, с какой это требовалось запомнить – потому что лишь сейчас, уйдя оттуда, понял, откуда именно ушёл.

Вот, значит, что это за мир…

Это могила несбывшегося Бога.

Надо убираться отсюда, подумал Алексей едва ли не панически – как будто бы не тем самым он и занимался до сих пор…

Так оно и выглядит повсюду, подумал он – это богосквернящее умение, одно из самых чёрных и грязных: создание "механического дива"; собираются в одно место сотни или тысячи живых людей, над всеми ними производится особая инвольтация, после чего они перестают быть людьми, а становятся частями чрезвычайно мощного чародейского инструмента. Это чудовищно и необратимо – как для тех, кто инвольтации подвергнут… так и для тех, кто всё это затевает и проводит.

Активное чародейство всегда в первую очередь воздействует на самого чародея. Поэтому все они такие… странные.

Белый храм чуть светился в темноте.

Потом Алексей увидел Железана. Железан стоял чуть в стороне, указывая на этот храм. Когда на него упал свет, призрак беззвучно растаял. Алексею показалось, что мёртвый слав боится его.

Это было нелепо…

Почему-то этого Алексей не ожидал: подступы к храму были буквально завалены костяками и полурасклёванными трупиками каких-то мелких зверьков. Ослики упрямились, упирались. Приходилось буквально тащить их за собой, взяв под уздцы и задрав им высоко морды. Сане он не разрешил спускаться на землю. Ему мерещились змеи.

Потом от храма отделилась бледная искра и поплыла им навстречу.

Прямо по земле проведена была грубая известковая полоса. У полосы этой трупики зверьков лежали валом, в несколько слоёв, будто лезли друг на дружку и умирали, то ли сражённые каким-то оружием, то ли умершие, не в силах пересечь известковую полосу, но и не в силах оторваться от чего-то, что манило их туда, за черту запрета…

Алексей перешагнул этот барьер, ничего не почувствовав. И ослики не заупрямились. Только Саня легонько охнула и приложила ладонь к глазу.

– Ослепило? – спросил Алексей.

– Нет… Ничего, пройдёт…

Она почему-то улыбалась рассеянной улыбкой.

Бледная искра приблизилась. Она летела на высоте вытянутой вверх руки. Летела сама, медленным плавным зигзагом. У неё было маленькое – размером с орех – светящееся ядро и туманная оболочка вокруг. Изредка из ядра вылетали ослепительные пылинки, прорезывали тьму и гасли.

Это фонарь, подумал Алексей. Где-то же должен быть и глаз?..

Глаз порхал вокруг. Нет, глаза. Не один, множество. Иногда они попадали в свет фонаря, на миг будто бы замирали, и тогда становился виден прихотливый узор на крыльях.

Дневные бабочки.

За всё время в этом мире Алексей впервые увидел летающих насекомых. В деревнях были мухи, но они ползали, изредка гудя слишком маленькими крылышками.

Эта чуть шелестящая крыльями компания облетела их несколько раз, а потом просто исчезла. Рассеялась за границами света. И бледная искра упала на землю, покрутилась несколько секунд и погасла, оставив после себя лишь несколько горящих пылинок.

– Приехали, – сказал Алексей, помогая Сане слезть с ослика. Она охнула и замерла, упёршись руками в колени и широко расставив ноги.

– О-ох… непришпошоблены мы, кролики, для лажанья…

– Что?

– Это так… цитата. Любимая была пластинка… Хм. Как всё не похоже…

Алексей не стал расспрашивать: что не похоже и на что не похоже. Вывернул дорожную суму. Среди припасов, которыми их снабдили, была и бутылочка с целебным маслом. Старостиха так и сказала: ежели чего сотрёте или опалите…

– Держи. Я пойду посмотрю, что тут есть, а ты пока намажься.

Саня с сомнением, не распрямляясь, посмотрела на бутылочку.

– Думаешь, этого хватит? У меня такое чувство…

Она не стала договаривать, какое. С трудом распрямилась и бутылочку приняла.

Алексей отправился на разведку.

От храма уцелел только фасад. Боковые стены зияли провалами, крыши не существовало вообще. Зато позади храма в глубокой яме темнела вода. Алексей бросил в неё камешек. Просто лёгкий всплеск. Круги. Напоим вначале осликов…

Он сел над ямой. Стояла тишина. То есть нет: мир вокруг был наполнен многообразными шорохами, но среди этих шорохов не слышно было шорохов жизни. Только он сам, да Саня, да тройка изголодавшихся осликов, дорвавшихся до чёрной колючки. Не было даже бабочек…

И уже не в первый раз Алексей подумал, что интуиция его, которой он привык доверять, которой его учили доверять – начинает подводить его. Вот и сейчас: он ждал от этого места чего-то важного. Именно от этого места. Основания? Ни малейших оснований. И все-таки ждал. Только сейчас, когда понял, что не получил и, скорее всего, не получит того, на что рассчитывал, – почувствовал, как сильно ждал.

Тупик, подумал он. Приманка и тупик. Куда же дальше?

Тогда, в том видении – были пещеры.

К подземникам?

Он ощутил настоящий страх. Потому что, может быть, так и придётся: к подземникам…

Когда через полчаса он вернулся, Саня лежала лицом вниз на попонке, укрывшись сверху другой. Он отвёл ослов к воде, напоил. Ничего не произошло. Белый фасад разрушенного храма всё так же слабо светился на фоне совершенно чернильной завесы тьмы.

Заметно похолодало. Это тоже был какой-то выверт против природы, не объяснимый ничем разумным – как и многое здесь другое. С похолоданием просто следовало считаться, и всё. Алексей расстелил свою куртку, на неё бросил одеяло, хотел перенести Саню – оказалось, что она не спит. Только не смотри… – и, придерживая попонку, которой прикрывалась, она сама переползла на новое место. Смешно, да? Алексей покачал головой. Сменил попонку на другое одеяло. Саня, лёжа на животе, тянула куртку вниз, прикрывая голые ноги. Знаешь, как жжётся это масло? Оно будто на крапиве настояно… Ты отдыхай, сказал Алексей. Смотри сны. Старайся запомнить.