Текст книги "Охота на маршала"

Автор книги: Андрей Кокотюха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Гонта и Борщевский переглянулись.

– Направление мысли верное, Павло, – согласился Дмитрий. – Однако нюанс имеется. Все это, вместе взятое, очень напоминает одну большую подлянку. Задумали ее там, – указательный палец ткнулся вверх, – и что-то мне подсказывает: без личного участия Берии Лаврентия Павловича здесь точно не обошлось.

– Абсолютно согласен. Если ты это хотел услышать, командир.

– Не только. Пора к главному переходить: что мы со всем этим должны теперь делать?

Задавая вопрос, Дмитрий Гонта не ожидал услышать ответ.

И Соболь с Борщевским, зная своего бывшего командира, это поняли сразу же.

Решение майор для себя уже нашел. А боевых товарищей собрал, чтобы озвучить его.

Тем не менее Иван прокашлялся, то ли для солидности, то ли впрямь запершило в горле, проговорил затем:

– Ты для этого нас, меня и Пашку, позвал, Григорьич? Сам додуматься не можешь? Лады, слушай тогда. Мы не должны делать ни-че-го.

Мерно тикали ходики.

Звук этот походил на размеренные удары поминального колокола – так, во всяком случае, подумалось Гонте, стоило услышать ответ Борщевского. Даже Соболь не ожидал от Ивана ничего подобного, поэтому рот его сам невольно открылся, подтверждая искреннее удивление.

Иван же, оглядев присутствующих, кивнул, продолжил:

– Мы с Соболем тут вообще не при делах. Пашку только вон из тюрьмы выпустили. Да и то – твоими стараниями. Глядишь, опять упакуют, за тунеядство. Я – грузчик на станции. Ты у нас начальник милиции. Бандитов ловить – твоя задача.

– Бандиты тут не главное. В этой истории, Ваня. Говорю же, след известен. Вычислить, накрыть – дело времени. День, два, не больше. Но об этом позже. Я о другом…

– Понятно мне, Григорьич, о чем ты! Сам, похоже, не уразумел до конца, чего тебе, начальнику милиции, надо сделать, чтобы и бандитов стреножить, и МГБ не разгневать, и маршалу пособить. Так повторяю тебе опять: Павло и я ничего со всем этим знанием делать не должны. Разве напьемся сегодня, как говорится, в три звезды. Обсудим под стакан, как паны дерутся, а мы свои чубы подставлять им не хотим. Смысла нет. А ты, товарищ майор, садись и пиши письмо в Москву, в Кремль. Лично товарищу Сталину.

Гонта опешил.

– Ты это серьезно, Борщевский… или шутки у тебя такие?

– Хороши шуточки! Именем Сталина у нас не шутят, Григорьич. Распиши ему подробно, в деталях, как Берия хочет опорочить в его глазах славное имя товарища Жукова. Вряд ли товарищ Сталин знает о том, что гадючит Берия у него за спиной. Пока бандитов словишь, письмо дойдет. А там Сталин лично вмешается. Как ты раньше ум не наморщил?

Слушая его, Дмитрий Гонта не находил правильного ответа. Возразить здесь нечему. Слова Борщевского в полной мере соответствуют такому положению дел в стране, каким его видят обычные граждане. Иван же, понемногу заводясь, собирался, похоже, продолжать развивать мысль. Но оборвал его не майор – Борщевский внезапно будто захлебнулся своими же словами, когда его перебил громкий, чуть истеричный, однако же – совершенно искренний смех Соболя.

Павел хохотал, откинувшись назад. Смех заглушил тиканье ходиков и заставил Ивана побагроветь.

– Чего ржешь? – грозно спросил он. – Ржешь чего, как конь перепуганный?

Ответ получил не сразу. Соболю понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться немного. Только после этого он ответил:

– Ты, Ванька, будто в одной камере со мной все это время сидел.

– Чего?

– Ничего! Понятия у тебя те же, разговоры такие же, вера точно такая.

– Какая – такая?

– Рассказываю. – Павел выровнял дыхание. – Меня сперва держали отдельно. Потом, когда дело начали жевать, сунули в общую камеру. Разный народ там парился, уголовников много было. Так вот, один, по кличке Червонец, всякому, кто считал себя несправедливо арестованным, советовал писать товарищу Сталину лично. Мол, распустилась страна, вождю народов про каждого человека знать недосуг. Потому и творят кругом, что хотят. Только товарищ Сталин на таких козлов и управа. Бывало, некоторые велись, даже просили помочь составить письмо. Считали Червонца сведущим в таких вопросах человеком. А я, Ваня, сразу просёк – это вор так развлекается.

– Верно просёк, – согласился Борщевский.

– Оп-ля? С чего это верно, когда Червонец советовал людям сделать то же самое, что ты сейчас – командиру? – Резко подавшись вперед, Соболь налег грудью на стол, чуть подвинув перед собой пустой стакан и посуду. – Или ты тоже шутишь сейчас, а значит, будем мы с тобой, Ваня, долго ругаться. Или на самом деле разучился складывать два и два. Я тогда послушал Червонца, послушал, поглядел на людей, которых тот обнадежил. Затем выбрал время, когда все спали, подлез к гаду, прижал за кадык, шиплю: «Какого хрена, паскуда, людям мозги полощешь?» Знаешь, что ответил вор Червонец? «Учу, – говорит, – дураков уму-разуму. Раз сидят здесь и верят, что Сталин ничего не знает обо всем этом, тогда пусть сидят дальше с этой верой. Поймут раньше, дойдет позже, не раскумекают совсем – каждому свое. Коли такие дурни – нехай подыхают себе в собственной дурости».

Он ждал ответа. Иван молчал, и Соболь закончил с нотками триумфа в голосе:

– Вот еще что растолковал мне Червонец напоследок. Я, говорит, вор-домушник. Ломал замки, брал все, что можно барыгам скинуть. Бывало, говорит, последнее забирал у людей, и ничего, совесть не мучает. Потому что, Паша, говорит он мне, я – вор. Отсижу, выйду, дальше воровать стану, пока сызнова не поймают. Только знаешь, мол, мужик, в чем разница между нами? Я, говорит, знаю, за что сижу. И никакой Сталин мне не поможет. Такие, как я, воровать будут при любой власти. А ты, Паша, за какие грехи чалишься? Да и все эти овцы, которые Сталину жалуются, – они-то за что сели? По какой статье в родной дом полетят?

– Почему родной дом?

– Это блатные так исправительно-трудовой лагерь называют, – охотно пояснил Соболь. – Для них барак за колючкой – дом родной. И Сталин твой… наш дорогой и любимый товарищ Сталин все обо всем знает. В стране, сломившей, как говорят тебе по радио, хребет фашистской нечисти, без ведома Сталина не делается ничего. Думаешь, Берия у вождя за спиной орудует? И кому командир письмо напишет о беззаконии Берии, можешь себе представить? Хотя в одном ты прав, Иван. Извини. Прости великодушно.

Соболь прижал руку к груди со стороны сердца.

– Чего это ты? – не понял Борщевский.

– Зря я не сдержался. Не смешно все это. Грустно, Ваня, видеть и понимать, за что воевали. И за кого теперь нас всех держат. Убедил тебя, нет?

Снова трое мужчин какое-то время слушали только тиканье ходиков. Наконец Иван, старательно избегая взгляда Соболя, проговорил, тщательно подбирая выражения:

– Не прав ты в одном, Павло. К вору меня приравнял. Хотя… если Червонец твой так говорил, ворюга-то поумнее меня оказался. И больше не надо про такое говорить, Соболь. Я услышал. А ты другое вспомни: как имя Сталина людей в атаку поднимало.

– Ну а ты тогда…

– Хватит, я сказал! – Борщевский повысил голос, вполсилы стукнул кулаком по столу. – Не надо писать товарищу Сталину. Не выход. Тогда другое к тебе предложение, Григорьич, раз уж мы здесь. Может, пусть себе товарищи Берия и Жуков сами разбираются? Между собой? Маршалы ведь оба, разве нет?

– Правильно! – тут же парировал Гонта, чуть подавшись вперед. – Верно говоришь, Ваня! Ну их к нехорошей маме! Тем более, как ты заметил, вас двоих эта петрушка не касается никаким боком! Подумаешь, тебя чуть не кокнули! Заснул пьяный не в том месте и не в то время! Жалко, но ничего не попишешь! Мне-то дальше выгребать, как ни верти! Одному принимать все решения! Я бы принял, работа моя такая – бандитов ловить. Снова прав ты, Иван. Но, мужики, – он заговорил спокойнее, даже снизил голос до полушепота, – если бы не принесла нелегкая полковника Мурашко, никак не сложилась бы картинка! Не знал бы я, куда приткнуть твои, Борщевский, наблюдения на станции! Не сделал бы нужных выводов! Словил бы бандитов. Вернул награбленное. В конце концов, нас-то каким боком касается, чего и сколько вывозит из Германии маршал Жуков? Думаете, только он один? Вот! – Гонта выставил вперед согнутую правую руку, хлопком сжав место сгиба левой пятерней. – Мне до этого барахла дела нет. Да и вам, я думаю, тоже… Одна беда, мужики: знаем мы, для чего МГБ закрутило всю карусель. Даже просчитали – дело там может завертеться намного серьезнее! Хотите честно? Я уважаю Жукова! Кто бы там чего про него ни говорил – уважаю. С ним люди победу связывают. Не с Берией Лаврентием Павловичем, не с НКВД или МГБ, не с особыми отделами – с бойцами и командирами. Даже товарищ Сталин тут ни при чем, хотя о нем я дальше молчать стану. И тебе, Соболь, настоятельно советую. От греха подальше, для общей безопасности. Так, нет?

– Ага, – саркастически ухмыльнулся Борщевский. – Не будем больше за Сталина. Давай, и правда, за победу. И ты согласись, Григорьич, – лучше нас с Пашкой видишь и знаешь, где бойцов и командиров армии-победительницы родная власть видит. На каком месте вертит. И куда конкретно имеет.

– Не всех.

– Ясное дело, кто-то сам пристроился, кого-то пристроили. Но если брать по большому счету…

– Не по тому счету берешь, Ваня! – довольно грубо прервал его Гонта, теперь уже поднявшись во весь рост, упершись кулаками о поверхность стола и глядя на фронтовых друзей с высоты своего роста. – Забудь пока! Или вообще забудь о нашей встрече, разговоре этом, кто да что языком пьяным молол!

– Не таким уже и пьяным…

– Тем более! Я вот не знал бы, что делать, не окажись ты рядом! И не будь у меня возможности вытащить Пашку из дерьма! Да, я уже кое-что прикинул, решил. Вот, хотел с боевыми друзьями посоветоваться. Больше-то и не с кем. Писать Сталину я даже не думал. Павло сейчас растолковал мне самому, почему нельзя этого делать. До того, как его послушал, не понимал, почему столь очевидный выход мне не подходит. Остается быть между ними, МГБ и армией.

– Берией и Жуковым, если совсем точно.

– Так тоже можно сказать, Павло. Короче говоря, как два огня ни назови, между которыми я оказался, один меня точно спалит. Либо Жуков, либо Берия. И этот вариант более вероятен. А с вами возможность для маневра у меня появилась.

– У тебя?

– У нас всех, Иван, – тут же исправился Гонта. – Не в Жукове дело. Не в трофеях, мать их так. А в том, чтобы не дать сволочам, настоящим врагам народа из МГБ, выиграть сейчас. Как ты там говорил, Соболь? Хочешь их по одному переловить? Так нет нужды! Мы можем вставить фитиля не Аникееву из местного МГБ. Даже не Ковалю – бери выше! Умыть самого Берию, как идейка? Вы со мной?

Борщевский и Соболь переглянулись.

– Голосовать станем или прикажешь?

– Приказывать не могу, Иван. Не имею права. Просить тоже. Если откажетесь – пойму. Пойду вон в лес, спрошу у кукушки, сколько мне жить останется после того, как все завертится. Ну а если встреваете, тогда изложу план боевых действий.

– Прямо так и боевых? – переспросил Соболь.

– Иначе никак. Повоевать придется, – развел руками Гонта. – В общем, решайте. Только вместе. Соскочит один, другой ничем делу не поможет.

В прокуренной комнате повисло молчание, нарушаемое лишь несмолкающими ходиками. Наконец Борщевский уже привычно прокашлялся, снова провел себя по бритой голове.

– Раз есть план боевых действий – так уже ставь боевую задачу… командир.

– Пора бы, – подтвердил кивком Соболь. – Какая наша задача?

Словно только сейчас увидев, что он единственный, кто не выпил, Гонта махом опрокинул содержимое своего стакана в рот, крякнул, отер губы тыльной стороной ладони.

– На удивление простая она, мужики. Вам надо быть всего лишь на шаг впереди меня.

3
Третий вагон

Город Чернигов, областное управление МГБ

Подполковнику Ковалю удалось не только уцелеть во время громких чисток в органах.

Он, тогда еще лейтенант двадцати пяти лет от роду, своевременно и благоразумно подписал важные показания, ничего не скрывая от старших товарищей, ведь речь шла о выявлении скрытого врага. После чего был дан старт громкому разоблачению группы шпионов в рядах НКВД, работавших одновременно на Англию и Японию. А Коваль получил повышение и удержался на плаву.

Служа с тех пор в органах уже одиннадцатый год, а в прошлом году, сразу после войны, возглавив УМГБ области, Коваль был уверен: он с высоты своего опыта способен многому дать объяснение. Тем не менее так и не мог понять до конца, как следует воспринимать Густава Винера.

Кто он: пленный, который обязан сотрудничать с победителями ради спасения собственной шкуры и во искупление грехов нацизма? Или же – немецкий товарищ, по доброй воле помогающий органам делать одно общее дело? Которое очень важно для оборонного потенциала советской армии – и при этом, как подозревал подполковник, поможет высшему руководству МГБ реализовать планы относительно маршала Жукова в полной мере.

Иначе третий вагон просто не трудились бы прицеплять к двум другим, набитым маршальскими трофеями.

А то, что его прицепили не перед отправкой из Германии в Москву, а уже в Киеве, Коваль выяснил по своим каналам. Действовал осторожно. Помогали старые товарищи, связанные с ним общим прошлым и приученные не задавать лишних вопросов. Особенно когда известно – их начальник провинциального управления МГБ задает, выполняя личный приказ Берии. Вот так Лаврентий Павлович, сам того не подозревая, стал надежным щитом, прикрывавшим чуть большее, чем требовалось, любопытство подполковника. Разумеется, в первую очередь – профессиональное.

Удовлетворив его, Коваль получил результат: третий вагон, прицепленный на запасном пути киевской железнодорожной станции, не имел к трофеям Жукова никакого отношения. Однако, проверив документы на груз, бывшие у начальника станции Бахмач, которые пока рано было пускать в ход, Коваль своими глазами увидел: этот вагон значился вместе с другими двумя как принадлежащий маршалу. На него составили отдельные бумаги, из которых следовало: опломбировали и прицепили его к ним еще в Берлине. Итак, МГБ закручивало какую-то крупную комбинацию, раз всю дорогу проводилась столь серьезная работа.

Будучи человеком отнюдь не глупым, Коваль вполне отдавал себе отчет: подробности операции так и останутся для него закрытыми. Не возражал, признавая: имеются вещи, стоящие выше его понимания. В конце концов, существуют разные уровни допуска к информации. А начальник пусть и крупного, областного, однако в масштабах всей огромной страны – провинциального управления МГБ даже до среднего уровня не дотягивает. Понимание всех раскладов Коваля никоим образом не задевало. Подполковник еще в непростом 1937 году понял, как важно держать дистанцию и соблюдать субординацию.

Тем не менее основные положения предполагаемой операции он знал. Достаточно было указаний, полученных по телефону от Лаврентия Павловича. Руководитель масштаба Берии не часто снисходит до личного разговора с начальником областного управления, пусть даже область географически расположена не так уж далеко от Москвы. Однако опытному подполковнику оказалось достаточно услышанных ключевых фраз.

А именно: проверить сигнал, который поступит в ближайшее время касаемо вагонов непонятного происхождения, охраняемых солдатами срочной службы на запасном пути узловой станции Бахмач. Выяснить, что по документам, предоставленным на месте, груз принадлежит маршалу Советского Союза Жукову Георгию Константиновичу. И доложить об этом выше по инстанции. Так как принимать решения по поводу дел, в которых фигурируют такие персоны, не входит в прямую компетенцию подполковника Коваля. Больше ничего предпринимать не нужно. В дальнейшем – только выполнять указания. Да и то – если в них возникнет необходимость.

Несколько дней назад все пошло не по плану. Начальник Черниговского УМГБ убедился в этом, доложив о бахмачских событиях в Москву и услышав в ответ длинную матерную фразу Берии. Из чего следовало: оказывается, это он, подполковник Коваль, не уберег вагоны. Даже если переложить ответственность по эстафете на Аникеева, легче не станет – с самого Коваля меньше не спросят. Но невольно подтвердились и прежние подозрения подполковника: третий вагон, ограбленный и сожженный вместе с остальными, имел для реализации планов Лаврентия Павловича значение даже более важное, чем два других.

Затем появились московские гости – майор Лужин и этот странный немец, Густав Винер. Выглядел он полным тюфяком, как внешне, так и повадками напоминая Ковалю врагов народа из числа всякой там профессуры и прочей так называемой интеллигенции, мутившей воду еще до войны. Через кабинет Коваля с тридцать седьмого по сороковой годы включительно подобных умников прошло великое множество. Позже он узнал, что не все получили заслуженное – высшую меру или возможность исправиться трудом в лагере; даже сам поднимал документы, позволяющие пересмотреть некоторые дела и переместить отдельных умников из лагерей в специальные ОТБ. Что ж, пускай приносят пользу родине хотя бы там, в «шарашках»…[29]29
  «Шарашка» – жаргонное название НИИ и КБ тюремного типа, подчиненных НКВД/МВД СССР. В них работали заключенные ученые, инженеры и техники. В системе НКВД именовались «особыми техническими бюро» (ОТБ), «особыми конструкторскими бюро» (ОКБ) и тому подобными аббревиатурами с номерами. Через «шарашки» прошли многие выдающиеся ученые и конструкторы. Основным направлением ОТБ была разработка военной техники. Множество новых моделей военной техники и вооружений в СССР были созданы заключенными «шарашек».


[Закрыть]

Немного поразмыслив, Коваль решил: Винер представляет для органов примерно такой же интерес, что и враги народа, работающие в закрытых учреждениях. Договорившись с самим собой больше не морочить себе голову статусом немца, полковник заставил себя не обращать на этого Густава особого внимания. И сосредоточиться на работе.

Коваль еще раз внимательно прочитал документы, с которыми ознакомил его Лужин.

Ничего не изменилось. Как с первого раза, так и теперь до подполковника не вполне дошел их смысл. Московский майор сидел напротив, закинув ногу на ногу, и явно ожидал от Коваля какой-то реакции. Винер, которого тот привел с собой, тихо устроился на стуле у стены. Подполковник дочитал до конца, делая вид, что пытается глубже вникнуть в суть изложенного. Затем с подчеркнутой аккуратностью положил документы в картонную папку, даже завязал тесемки симпатичным бантиком.

– Что скажете? – поинтересовался Лужин.

«Интересно, чего он от меня ждет? Ничего не скажу».

– Если я правильно понял, – начал Коваль, стараясь говорить как можно увереннее, – экспертиза, проведенная нашим… Не знаю, как его называть…

– Инженер Винер. Достаточно.

– Понял. Значит, инженер Винер смог провести свои исследования в полевых условиях…

– Не совсем в полевых, – тут же поправил майор. – Но и не в идеальных. Однако, если вы поняли, какие выводы он сделал, даже таких условий оказалось достаточно для выявления обмана.

– То есть, в золе, взятой на месте сгоревшего вагона, не обнаружено… гм… чего-то там? Я не знаю подробностей, товарищ Лужин. И понятия не имею, что должно было находиться в том вагоне.

– А я, товарищ подполковник, мог бы не показывать вам этих вот документов вообще, – парировал Лужин. – И если бы наш инженер Винер заявил, что все сгорело, моя миссия тут же завершилась бы. Свое задание я выполнил бы. И доложил бы Лаврентию Павловичу о прискорбном результате.

– Для кого прискорбном?

Видимо, этот вполне обычный вопрос майору чем-то понравился. Полуобернувшись, он коротко бросил Винеру несколько фраз по-немецки, услышал ответ, кивнул и снова переключился на Коваля:

– Правильно спросили, товарищ подполковник. Инженер Винер сейчас вот ответил – сгори содержимое вместе с вагоном, он бы очень расстроился. Как-никак результат его работы. Не полностью, конечно, однако – в том числе его. Винер очень хочет приносить пользу нашей стране. Сами же должны понимать: разгромлен всего лишь фашизм, война с другими проявлениями мирового империализма еще впереди. Потому работа, которой занимался Винер по приказу нацистов, будучи узником Дахау, для нас крайне важна. Согласны?

– В подробности не посвящен, однако вам верю на слово, – кивнул Коваль.

– Но если бы огонь уничтожил содержимое того вагона, оставалась бы уверенность: оно не попало в чужие руки. – Лужин снова сказал что-то немцу, тот коротко ответил, майор перевел: – Винер говорит, пришлось бы начать все сначала. На это может уйти какое-то время, только мы, по большому счету, особо никуда не спешим. Создаются другие оборонные проекты. Однако выводы наш инженер сделал неутешительные. В вагонах, судя по структурному анализу продуктов сгорания, не было ящиков и контейнеров, в которых транспортировался груз. Дальше думайте сами.

Хорошо, хоть здесь ответ ясен.

– Бандиты забрали его с собой.

– Именно так. Но зачем жечь вагоны, когда достаточно просто ограбить? Зачем тратить на это время, которого у нападавших и без того не так уж много? Да, товарищ подполковник, есть во всей этой истории подробности, в которые вы не посвящены. Однако, надеюсь, вы, даже имея небольшой объем информации, понимаете: содержимое третьего вагона для обычных бандитов ценности не представляет. Вскрыли вагон, сломали ящик, увидели то, что внутри, – и решили с этим не возиться. Добра из двух других вагонов без того хватает. Тем не менее они перегрузили ящики из вагона в кузов одной из своих машин. А потом – сожгли все три вагона. Как вы думаете, для чего?

Ковалю с некоторых пор перестал нравиться тон москвича, младшего по званию. Но будучи опять же неглупым и опытным в своем деле человеком, подполковник представлял себе уровень полномочий, которыми наделила майора Москва. Поэтому принял подобную манеру ведения разговора как должное. И выдвинул версию:

– Предполагаю, товарищ Лужин, нападавшие дали понять: часть добычи, ненужную им, они решили не оставлять никому. Кстати, сгори вагон вместе с ящиками, – ладонь легла на завязанную папку, – я, даже примерно зная о характере груза, понял бы действия бандитов. Заметают следы, избавляются от смертного приговора. За похищение такого груза меньшее не полагается, ведь верно?

– Вижу, мы движемся в верном направлении. Хорошо, тогда еще один вопрос. Допустим, нападавшие не знали, что в том злополучном вагоне. Просто перегрузили ящики, не теряя зря времени. Разберемся, дескать, потом. Имел бы смысл в таком случае пожар?

– Нет. – Отвечая так, Коваль был совершенно уверен.

– Сами догадаетесь? Я хочу услышать правильный ответ от вас, товарищ подполковник. Я должен понимать, в какой мере вы осознаете важность случившегося и насколько верно оцениваете ситуацию. Если вы поможете мне сделать такой вывод, я получу все основания доложить Лаврентию Павловичу о том, насколько верно вы представляете суть случившегося и какие меры готовы принимать.

И здесь полковнику не пришлось долго думать.

– Бандиты были информированы о содержимом всех трех вагонов. Точнее, не так, – тут же исправился он. – Знали, что там трофейное барахло. Но когда увидели содержимое третьего вагона, поняли, во что влипли. Проще, конечно, не трогать его. Или предать огню. Но что-то заставило их попытаться убедить нас: груз, не нужный обычным грабителям, сгорел.

Теперь Лужин говорил с Винером чуть дольше обычного. Немец отвечал так же коротко, односложно и, судя по тону, утвердительно. Завершив разговор, майор опять повернулся к Ковалю:

– Я перевел ему, о чем мы говорим. Он тоже согласен: интересующий нас груз попал не к случайным людям. Кто-то из нападавших – явно не примитивный бандит. Для того, чтобы понять, что в ящиках, надо иметь хотя бы поверхностные знания. Поди догадайся теперь, как они свой неожиданный трофей используют.

– Немец так думает?

– Причем тут немец! Это мои выводы! И вы с ними согласны, как я вижу!

– Да. Наверняка бандитов кто-то навел. Они сами не знали, какая добыча придет в руки. Хотите, чтобы и тут я сказал первым? Добро, скажу: вот уже несколько дней уголовники представляют реальную угрозу интересам нашей государственной безопасности. Похоже на правду?

– Очень похоже. Я рад, товарищ Коваль, что у нас здесь и сейчас появилось обоюдное понимание ситуации. Следовательно, ваша задача – держать руку на пульсе. Кто там, на месте, занимается делом, напомните мне?

– Милиция. Вооруженное ограбление – компетенция структур МВД. Руководит лично майор Гонта, начальник милиции. Мы с ним, как оказалось, даже некогда на одном фронте воевали…

– Лирика, – отмахнулся Лужин. – Пускай этот ваш Гонта работает. Больше, чем тамошняя милиция знает, им, сами понимаете, и не надо знать. Как только Гонта вычислит банду, подключайте наших бойцов. Милицию побоку, дело УМГБ забирает себе. Надеюсь, все образуется за несколько ближайших дней.

– Я тоже надеюсь.

– Вот и славно. – Лужин взглянул на часы. – Война войной, а обед по расписанию. Не присоединитесь к нам?

– Обязательно! Нам теперь всем надо хорошо питаться!

…Подполковник Коваль счел излишним посвящать майора Лужина в то, что уже успел запросить из Москвы справку о майоре Гонте.

Когда узнал, где тот воевал, внутри шевельнулось что-то тревожное. Словно отголосок далекого эха давно ушедших событий. Коваль никогда не успокаивался, получая подобные сигналы. Для понимания, откуда слышен звон, хватило одной ночи. Поспал подполковник недолго, открыл глаза еще затемно в полной уверенности: а ведь некоего капитана разведки полка, особый отдел которого возглавлял его младший товарищ и надежный друг Василий Вдовин, допрашивали в связи с гибелью того в бою.

Тогда проверяли версию о нападении диверсантов. Потому подключили только-только образованный СМЕРШ[30]30
  СМЕРШ (сокращение от «Смерть шпионам!») – название ряда независимых друг от друга контрразведывательных организаций в Советском Союзе во время Второй мировой войны. Преобразован из Управления особых отделов НКВД секретным постановлением Совета Народных Комиссаров СССР от 19 апреля 1943 г. Тогда же на базе Управления особых отделов НКВД СССР создали Главное управление контрразведки СМЕРШ с передачей его в ведение Народного Комиссариата Обороны СССР.


[Закрыть]. Потом диверсанты отпали, но докладные, составленные смершевцами, Коваль тогда запросил. Сотруднику особого отдела фронта не отказали, он их внимательно изучил – и за что-то странное зацепился.

Потом появились другие, более важные дела.

Но теперь сомнения двухгодичной давности напомнили о себе, когда в поле зрения Коваля неожиданно попал не просто майор Гонта – тот самый Гонта, гвардии капитан, к которому Вася Вдовин проявил профессиональный интерес.

А потом погиб в том же бою, в котором предмет его интереса, Дмитрий Гонта, геройски уцелел. Отбившись от немцев без единой царапины.

Подполковник Коваль не спешил вводить майора Лужина в курс своих не пойми откуда взявшихся подозрений. Пока достаточно сделать повторный запрос в Москву.

Он знал, кто и как поможет получить материалы дела, которое сотрудники СМЕРШа завели два года назад.