355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андре Жид » Робер » Текст книги (страница 1)
Робер
  • Текст добавлен: 25 сентября 2016, 22:56

Текст книги "Робер"


Автор книги: Андре Жид



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Жид Андре
Робер

Эрнесту Роберу Курциусу посвящается

Кювервиль, 5 сентября 1929 г.

Дорогой друг!

Прочитав мой «Урок женам», вы в своем письме высказали мне сожаление в связи с тем, что знаете мужа моей «героини» только по ее дневнику.

«Как бы хотелось, – писали Вы мне, – иметь возможность прочитать, что думает сам Робер об этом дневнике Эвелины».

Эта небольшая книга, возможно, будет ответом на Вашу просьбу. И совершенно естественно, что она посвящается Вам.

Часть I

Сударь!

Хотя моим первым чувством при чтении Вашего «Урока женам» было возмущение, я никогда не позволил бы себе сердиться на Вас лично. Вы сочли нужным предать гласности интимный дневник женщины, дневник, который она никогда в жизни не согласилась бы вести, если бы знала, какая ему будет уготована участь. Сейчас пошла мода на исповеди, бестактные откровения, при этом во внимание не принимается материальный или моральный ущерб, который может быть нанесен этими откровениями людям, еще живущим; не принимается также во внимание и дурной пример, который эти откровения подают. Дело Вашей совести – решать, действительно ли Вам надо было содействовать изданию этого дневника, который столь приятен для постороннего человека, и, издав его под своим именем, извлечь из этого славу… и деньги. Вы, вероятно, ответите, что моя дочь просила Вас об этом. Ниже я скажу, что я думаю о ее поведении. С другой стороны, из Ваших собственных признаний я знаю, что Вы охотно придаете больше веса мнению молодых людей, чем мнению их родителей. Это Ваше право, но в данном случае мы видим, к чему это ведет и к чему это может привести, если, не дай Бог, вашему примеру последуют другие! Но хватит об этом.

Возможно, я Вас очень удивлю, если скажу, что не я один отказываюсь узнать себя в этом непоследовательном, тщеславном, незначительном существе, карикатурный портрет которого изобразила моя жена. Как говорили древние, протестовать – значит признать, что оскорбление достигло цели. Даже если бы оскорбление и задело меня, только я один знал бы об этом, ибо мое имя ни разу не было названо. Я говорю все это исключительно для того, чтобы Ваши читатели поняли, что вовсе не потребность в реабилитации заставляет меня взяться за перо, а только стремление к истине, справедливости и точности.

Если выслушан только один свидетель, мнение судей складывается более легко, но при этом и более несправедливо, нежели после выступлений нескольких свидетелей с противоречивыми показаниями. После того как Вы поставили свое имя под «Уроком женам», я предлагаю Вам «Урок мужьям»; я обращаюсь к Вашему профессиональному достоинству с призывом опубликовать в качестве опровержения той книги в таком же оформлении и с такой же рекламой следующий ответ.

Но прежде чем перейти к существу вопроса, хочу обратиться к порядочным людям. Я спрашиваю их, что они думают о девушке, которая сразу же после смерти своей матери захватила ее личные бумаги еще до того, как муж смог с ними познакомиться? Помнится, Вы где-то писали, что порядочные люди наводят на Вас ужас, и Вы, конечно, приветствуете дерзкие поступки, в которых Вы можете видеть влияние своих доктрин. В бесстыдной смелости, проявленной моей дочерью, я вижу печальный результат «либерального» воспитания, которое моей жене угодно было дать нашим двум детям. Я виноват в том, что по привычке, боясь проявить деспотизм и ненавидя споры, я уступил ей. Споры, которые у нас по этому вопросу возникали, были крайне серьезными, и я удивляюсь тому, что не могу обнаружить и намека на них в ее дневнике. Я еще вернусь к этому.

Однако не думайте, что я буду останавливаться на всех тех моментах, где повествование моей жены мне кажется неточным. В частности, на некоторых инсинуациях, касающихся моего патриотического мужества и поведения во время войны. Впрочем, Эвелина, видимо, не отдает себе отчета в том, что сомнения в заслуженности моей награды, по сути дела, означают дискредитацию авторитета или компетентности командования, которое сочло меня достойным ее. Действительно ли я произнес слова, которые она цитирует? Честно говоря, я так не думаю. Или если я и произнес их, то не тем тоном и не с той интонацией, которые она злорадно им приписывает. Во всяком случае, я этого не помню. И я не обвиняю ее в свою очередь в том, что она сознательно исказила мой характер. (Я ни в чем ее не обвиняю.) Но я думаю, что с определенной долей предвосхищения (о котором англичане так удачно говорят, что оно не наносит ущерба), мы искренне слышим от других то, что мы хотим от них услышать, и в какой-то мере мы добиваемся от них слов, которые нашей памяти даже не придется впоследствии искажать.

С другой стороны, я очень хорошо помню, что я испытывал, когда Эвелина дошла до такого состояния, что мои слова – что бы я ни говорил – вызывали у нее только одно чувство: она видела в них исключительно ложь.

Но, как я уже сказал, я отнюдь не намерен защищать себя. Я предпочитаю в свою очередь просто поделиться своими воспоминаниями о нашей совместной жизни. В частности, я расскажу о тех двадцати годах, которые она в своем дневнике обходит молчанием. Передо мной стоит тяжелая задача, ибо, когда я пишу, мне кажется, что над моим плечом склонился настороженный читатель, подстерегающий малейшее слово, в котором проявится мое «коварство», «двуличие» и т. д. (именно этими словами пользовались критики). Однако, если я буду слишком усердно следить за тем, что пишу, я рискую неправильно изобразить свое поведение и тут же попасть в ловушку жеманства, несмотря на то что я пытаюсь ее избежать… Задача не из простых. Мне кажется, что я добьюсь успеха только в том случае, если не буду о ней думать, не буду сдерживать свою мысль, если мой ответ будет спонтанным и я не буду принимать во внимание ни то, что могла сказать обо мне Эвелина, ни то, что могли подумать обо мне читатели. Разве я не вправе хоть немного надеяться на то, что читатели поступят так же: то есть, прочитав мой ответ, они не выскажут слишком предвзятого суждения?

Должен признаться, что меня смущает еще один вопрос. Все критики наперебой восхваляли стиль моей жены. Я далек от сомнений в том, что Эвелина могла так хорошо писать. Сам я никогда не мог об этом судить, ибо, поскольку мы всегда жили вместе, я не имел возможности получать от нее письма. А высшая похвала заключается в том, что было даже высказано предположение, что этот дневник был написан Вами, господин Жид, Вами…[1]1
  Три строки сняты. – Прим. авт.


[Закрыть]
Конечно, я не могу надеяться на то, что мои страницы могут сравниться с ее дневником. Если у меня и были в молодости какие-то литературные амбиции, то, говоря Вашими словами, я быстро от них отрекся. Кстати, не могли бы Вы мне объяснить, почему все критики (по крайней мере те, которых я читал) изображают меня как поэта-неудачника, хотя я не только никогда не писал стихов (за исключением периода, когда, учась в последнем классе, я с трудом выдавил из себя несколько сонетов), но никогда и не хотел их писать? И разве я виноват, что Эвелина сначала поверила в то, что я обладаю большими талантами, чем на самом деле? Да и можно ли упрекать человека в том, что он не Расин или Пиндар, только потому, что влюбленная в него женщина принимала его за великого поэта? Мне хотелось бы подчеркнуть это, поскольку думаю, что в этом заключается причина жестоких разочарований, как в дружбе, так и в любви: не увидеть сразу другого человека таким, какой он есть, а сделать из него идеал и потом возненавидеть за то, что он им не является, как будто этот человек просто перестал им быть. Впрочем, вначале я также видел Эвелину не такой, какой она была, но какой же она была? Она сама этого не знала. Я ее любил такой, какой она была. И пока она меня любила, она старалась походить на мой идеал и воплощала те добродетели, которыми, как я верю, она обладала. Пока она меня любила, она не пыталась познать себя. Она лишь стремилась стать со мной единым целым… Но здесь, как мне кажется, мы затрагиваем весьма большую и очень серьезную проблему. И нижеследующие страницы я пишу для того, чтобы ее прояснить. Прежде всего я хотел бы коротко рассказать о том, кем я был до знакомства с Эвелиной. Это, вероятно, поможет понять, чем Эвелина стала для меня.

Мое детство не было очень счастливым. Мой отец был хозяином магазина скобяных товаров, находившегося на одной из самых оживленных улиц Перпиньяна. Мне было всего 12 лет, когда он умер, и все бремя ответственности за магазин легло на плечи моей матери, которая мало что понимала в делах, и, как мне кажется, старший приказчик обманывал ее. Моя сестра, которая была на два года моложе меня, была хрупкого здоровья и несколько лет спустя скончалась. Таким образом, я жил в окружении этих двух женщин, редко общаясь со сверстниками, которые мне казались грубыми и вульгарными, и единственное мое развлечение заключалось в том, что каждое воскресенье в сопровождении матери и сестры я отправлялся обедать к старой одинокой тетушке, которая жила в большом деревенском доме в трех километрах от Перпиньяна. Мы с сестрой играли с ее собаками и кошками, ловили красных рыбок в овальном пруду, расположенном в глубине небольшого сада, а мать и тетка издали наблюдали за нами. Для наживки мы пользовались хлебным мякишем, потому что черви вызывали у нас отвращение, а кроме того, мы боялись испачкать руки. возможно, именно поэтому мы всегда возвращались без улова. Тем не менее в следующее воскресенье мы вновь принимались за дело и оставляли удочки только тогда, когда тетушка звала нас к полднику. Затем до самого отъезда мы играли в лото. Старый извозчик, утром привозивший нас к тетушке, отвозил нас к ужину в Перпиньян.

Эта тетушка, умершая в один год с моей сестрой, завещала нам свое состояние, оказавшееся неожиданно большим, что позволило моей матери наконец-то отдохнуть, продав магазин, а мне – продолжить учебу.

Я был довольно хорошим учеником. Почему я не осмеливаюсь сказать «очень хорошим»? Видимо, потому, что сегодня прилежание больше не в моде, скорее таланты пользуются успехом. Я был необычайно прилежен и, насколько помню, всегда повиновался господствующей идее долга. И движимый этим чувством долга и любовью к матери, я хотел избавить ее от всех забот. Без тетушкиного наследства мое образование стоило бы нам очень дорого, если бы мне не дали стипендию, на которую я мог рассчитывать. Наша жизнь была невыразимо монотонна и скучна, и я пишу о своем прошлом только для того, чтобы воскресить в памяти мягкие черты лица матери и сестры, которые были всем в моей жизни. Обе они были очень набожны. Как мне кажется, мои религиозные чувства были составной частью моей любви к ним. Каждое воскресенье, перед тем как извозчик отвозил нас к тетушке, я ходил с ними в церковь на мессу. Я весьма послушно внимал предложениям и советам аббата Н., который интересовался нами троими, и я не допускал таких мыслей, которыми не мог бы с ним поделиться и которые он не мог бы одобрить.

Моя сестра умерла в шестнадцать лет. Мне тогда было восемнадцать. Я только что закончил школу и благодаря тетушкиному наследству мог бы продолжить учебу в Париже, но мысль об одиночестве, в котором оказалась бы моя мать, побудила меня отдать предпочтение Тулузе: ее близость к Перпиньяну позволяла мне часто приезжать домой. Подготовка к первым экзаменам по праву оставляла мне много свободного времени, которое я и думать не смел использовать ни на что другое, кроме поездок к матери. Мне надо было много читать, но я мог это делать и находясь рядом с ней. После смерти тетушки я остался единственным близким для нее человеком. Память о сестре объединяла нас. Ее образ всегда был со мной, и думаю, именно сестра и аббат внушили мне тот священный ужас перед легкодоступными удовольствиями, которым предавались мои товарищи. Тулуза – достаточно большой город, где ветреные молодые люди могут найти немало возможностей для падения. Сейчас, как и в прошлом, я выступаю против современных теорий, цель которых – подорвать нашу добродетель под предлогом того, что мы не поддаемся искушению только тех желаний, которые недостаточно сильны… Однако хочу верить в то, что человеческая слабость нуждается в поддержке религии. Я искал эту поддержку, и поэтому я не возгордился своей стойкостью. Кроме того, я избегал развлечений, плохих товарищей и непристойных книг. Я даже не писал бы обо всем этом, если бы не должен был вам объяснить, чем стала для меня мадемуазель Н. сразу после того, как я с ней познакомился. Я ждал ее.

Конечно, сегодня я понимаю опасность подобного ожидания. Когда объектом всех тайных порывов молодого человека, столь чистого, каким я, с Божьей помощью, был, внезапно становится только одна женщина, он рискует создать ореол вокруг предмета своей любви. Но разве суть любви заключается не в этом? Впрочем, Эвелина заслуживала поклонения, с которым я сразу же стал к ней относиться, и я гордился тем, что сохранил для нее чистоту всех своих чувств и мог предложить ей свое невинное сердце.

Сдав почти блестяще экзамены, я уехал из Тулузы, которая уже не могла удовлетворить моей жажды духовных познаний. Я говорил, что чувство долга было главным в моей жизни с раннего детства, но я должен был понять, что, помимо долга перед матерью, у меня был также священный долг перед своей страной, то есть перед самим собой, и я мечтал выполнить этот долг. Не испытывая отныне необходимости думать о деньгах, я мог свободно располагать своим временем. Меня привлекали живопись и литература, но я сознавал, что не обладаю какими-то исключительными или по меньшей мере особыми талантами, чтобы стать художником или писателем. Мне казалось, что моя роль в этом мире скорее должна заключаться в том, чтобы помочь другим проявить себя, а также содействовать торжеству определенных идей, после того как я смогу убедиться в их ценности. Некоторым сегодняшним гордецам вольно посмеяться над этой скромной ролью. Отбыв воинскую повинность (я служил в артиллерии), я приступил к поискам сферы применения моих сил. Я изучал, в чем больше всего нуждается Франция, и начал встречаться с людьми, которые могли мне помочь советом или были движимы аналогичными чувствами и, как и я, были возмущены беззаботностью, несознательностью и беспорядком, в которых погрязла наша страна.

Мой тесть удивлялся, почему я не бросился (как он говорил) в политику, где, по его словам, я должен был бы добиться успеха. Его сожаление по этому поводу особенно приятно, поскольку я отнюдь не разделял его идей. Действительно, он считал, что существующее положение вещей хотя, конечно, и не является совершенным, но вполне приемлемо, и мирился с ним, подобно Филенту.[2]2
  Герой пьесы Мольера «Мизантроп».


[Закрыть]
Я же считал – и по-прежнему считаю, – что первый шаг к лучшему заключается в том, чтобы изучить наше политическое положение с целью его изменения, от которого зависит все остальное. И разве не было бы естественным, если бы я хотел применить по отношению к своей стране правила, которыми я руководствовался в своем собственном поведении и в пользе которых я сам убедился?

В политике, по моему мнению, было много непредсказуемого. Мне бы пришлось идти на компромиссы, которые изменили бы мою линию поведения. Но здесь не место оправданиям, я просто излагаю свою историю.

Я встречался со многими литераторами и художниками. Проявляя твердость характера, я не поддавался на их уговоры стать писателем или художником, хотя у меня к этому были природные склонности. Благодаря этому отказу я имел больше возможностей наслаждаться произведениями других и помогать им не только советами (которые не всегда охотно принимаются теми, кто в них больше всего нуждается), но и определенной поддержкой, которую я мог оказать, имея связи в политических кругах (не говоря уже о непосредственной помощи, которую я зачастую оказывал, когда был уверен в том, что тот или иной художник не встретит понимания в прессе).

Тот, кто занимается углубленным изучением нашей страны, знает, что ее изначальные основы прекрасны, но в отличие от наших соседей по ту сторону Рейна нам не хватает умения их использовать. Человек нуждается в том, чтобы им руководили, направляли его, стояли над ним. И чего я сам стоил бы, если бы не позволил себе отдаться во власть высших идей и принципов, силу которых сегодня многие пытаются подорвать.

Чтобы вы могли понять, какого рода деятельностью я занимался, лучше всего привести конкретный пример. Назову один, наглядные результаты которого были наиболее высоко оценены.

Мне казалось, что прекрасные книги из-за недостаточной практичности их авторов часто с трудом доходят до избранной публики, которой они заслуживают. А с другой стороны, многие читатели, благонамеренные, но плохо осведомленные, проходят мимо здоровой духовной пищи и поглощают весьма сомнительные произведения, которые реклама умело и своевременно предлагает их взору. Я думал, что мог бы оказать реальную услугу и читателям, и авторам, и их издателям. Последним я объяснил преимущества одного проекта, тут же вызвавшего у них интерес. Обратившись к лучшим умам того времени, я создал жюри, в задачи которого входило периодически называть книги, заслуживающие того, чтобы служить интеллектуальной пищей для тех, кто согласился бы признать гарантии, которые давал выбор, сделанный этим уважаемым жюри. Французы настолько верны своим привычкам, настолько уверены в своем собственном вкусе, настолько подвержены влиянию моды, что мне пришлось приложить немало сил, чтобы убедить их довериться мнению этого авторитетного органа. И лишь благодаря настойчивости мне удалось набрать внушительное число подписчиков, что позволило обеспечить успех как некоторым произведениям, так и всему моему предприятию. Таким образом, я избавлял этих избранных читателей от посредственных книг, о которых, само собой разумеется, мое жюри остерегалось давать положительные отзывы; следует отметить, что ум, насытившийся хорошей литературой, не испытывает особого аппетита к плохой. Но, увы, эта оказываемая мною услуга отнюдь не была оценена моей женой. После каждого очередного заседания жюри Эвелина иронически интересовалась не названиями отобранных произведений, а меню обеда, который предшествовал обсуждению, – надо признать, что обеды, устраиваемые издателями, на которые члены жюри меня любезно приглашали, были действительно превосходными.

Что касается отобранных книг, Эвелина делала вид, что уже читала их, либо заявляла, что не испытывает никакого желания с ними знакомиться. Именно независимость ее мнения была для меня лучшим свидетельством того, что ее любовь ко мне угасает. И здесь мы переходим к сути вопроса.

Я пишу отнюдь не дневник. События, о которых я здесь рассказываю, охватывают многие годы. Я не могу сказать точно, когда именно появились первые признаки духа неповиновения, которые я начал замечать у Эвелины и которые, несмотря на всю мою любовь к ней, я вынужден был порицать. Неповиновение всегда достойно порицания, и особенно, по моему мнению, это относится к женщинам. В первые годы нашей совместной жизни, а тем более когда мы были еще только помолвлены, Эвелина без всякого принуждения, с такой готовностью и легкостью воспринимала мои взгляды и идеи, что никто не мог бы подумать, что они ей были чужды. Что касается ее литературных и художественных вкусов, то можно сказать, что она ждала меня для того, чтобы они у нее появились, ибо ее родители мало что в этом понимали. Итак, между нами царило полное согласие. Лишь много позже, слишком поздно, когда непоправимое уже свершилось, я смог понять, что же могло ее смутить.

Я продолжал принимать в нашем доме двух наших друзей – доктора Маршана и художника Бургвайлсдорфа, несмотря на их радикальные взгляды, которые они без стеснения публично высказывали. Одного я принимал за его выдающийся талант, который в свое время, пожалуй, только я один и признавал. Другого – за его знания и некоторые услуги, которые он нам оказал. Я не верю в спонтанное рождение идей, особенно в голове у женщины. Вы можете быть уверены в том, что появляющиеся там идеи были заложены кем-то другим. И здесь я готов признать свою вину: я не должен был принимать у себя этих анархистов, несмотря на все их знания и одаренность, не должен был позволять излагать свои теории, по крайней мере в присутствии Эвелины. В своем дневнике она не скрывает, что внимательно их слушала, а поскольку они были моими друзьями, вначале я наивно этому радовался. Я никогда не опускался до ревности, и, по правде говоря, Эвелина, слава Богу, не давала для этого повода. Но разве не слишком далеко она заходила, когда жадно прислушивалась к их словам? С другой стороны, она перестала прислушиваться к словам аббата Бределя, которые по крайней мере могли бы стать хорошим противовесом. Между нами начались ссоры. Кроме того, поскольку она много читала и, пренебрегая моими советами, отдавала предпочтение книгам, которые могли ее сделать более независимой, она уже не боялась спорить со мной.

Наши ссоры возникали в первую очередь по поводу воспитания детей.

Я неоднократно имел возможность наблюдать пагубные последствия вольнодумия для семейной жизни и ссоры между супругами, к которым оно ведет. Чаще всего именно муж отказывается от веры отцов, и затем уже ничто не может остановить его нравственного падения. Но я думаю, что для детей зло особенно велико, когда эмансипированные взгляды начинает высказывать женщина, ибо роль женщины должна быть сугубо консервативной. Тщетно я пытался убедить в этом Эвелину, призывая ее взвесить ответственность, которую она несла, в частности, перед дочерью, ибо, что касается сына, к счастью, я с удовлетворением видел, что в основном он прислушивается к моим советам. Женевьева больше тянулась к учебе, чем Густав, и обладала большей, чем это приличествует женщине, любознательностью. Она более чем готова была следовать примеру матери по скользкому пути неверия. Под предлогом подготовки к экзаменам Эвелина поощряла ее тягу к чтению таких книг, которые вызывали сожаление у аббата Бределя, а у меня – протест против образования, которое дают в настоящее время женщинам и с которым они чаще всего не знают, что делать. Я тщетно протестовал, но в конце концов, устав от этой войны и желая поддержать серьезно подорванный в нашей семье мир, каждый раз уступал. Увы, результаты этого воспитания подтвердили все мои опасения. Но поскольку наиболее серьезные отклонения в поведении Женевьевы появились после смерти моей жены, мне незачем говорить об этом здесь, и останавливаться на этой теме мне было бы особенно тягостно.

Да, я уже говорил и готов повторить, что, по моему мнению, роль женщины в семье и в цивилизованном обществе является и должна быть консервативной. Только тогда, когда женщина полностью осознает эту роль, освобожденный разум мужчины сможем позволить себе идти вперед. Сколько раз я чувствовал, что занятая Эвелиной позиция сдерживает подлинный прогресс моей мысли, вынуждая меня выполнять в нашей семье функцию, которая была предназначена ей. С другой стороны, я ей признателен перед Богом за то, что тем самым она меня еще больше подвигла на выполнение моего долга, как религиозного, так и общественного, и укрепила мою веру. Вот почему перед Богом я ей все прощаю.

Здесь я затрагиваю вопрос особенно деликатный, но, как мне кажется, настолько важный, что вы меня простите, если я не нем ненадолго остановлюсь. Эту свежесть, это целомудрие как души, так и тела, которые каждый честный мужчина мечтает встретить в девушке, избранной им в качестве спутницы жизни, Эвелина дала мне в полной мере. Мог ли я что-либо подозревать, да и знала ли она сама свою подлинную натуру и скрывающуюся в ней непокорность, которая проявится только после того, как угаснет сила любви? Суть любви заключается в том, что мы не видим ни своих недостатков, ни недостатков любимого человека; покорность Эвелины, вызывавшую у меня восхищение, я вначале мог принять (а мы могли это сделать и вместе) за врожденную, в то время как она была вызвала любовью. Впрочем, я не ожидал от Эвелины покорства, отличного от того, которое я сам установил для своих мыслей. Но на это «послушание духа», которого, как недавно заявил его преосвященство де ля Серр, «добиться, возможно, тяжелее, чем провести реформу нравов», весьма уместно при этом добавив, что «без него нельзя быть христианином»,[3]3
  Этюды, 20 июля 1929 года. – Прим. авт.


[Закрыть]
на эту духовную покорность, которая должна быть присуща каждому доброму католику, Эвелина вскоре перестала претендовать. Более того, наоборот, она решила, что обладает в достаточной мере собственным мнением, чтобы обойтись без пастыря и поступать по собственному усмотрению. И это произошло именно тогда, когда ее бунтарский дух, до того момента дремавший в ней, начал критически анализировать, то есть ставить под сомнение, принципы моей жизни. Однажды она мне объяснила, что, вероятно, у нас с ней разное представление об Истине и что, в то время как я продолжаю верить в божественную, независимую от человека истину, раскрывающуюся и постигаемую с благословения и под наблюдением Бога, она отказывается считать истинным все то, что она не признала таковым сам; и это несмотря на все то, что я ей говорил: такая вера в какую-то особую истину ведет прямо к индивидуализму и открывает двери анархии.

– Мой бедный друг, это так похоже на вас – жениться на анархистке, – ответила она мне тогда с улыбкой. Как будто здесь было над чем смеяться!

И если бы она хранила свои идеи при себе! Так нет же, ей надо было заронить их зерно в душу наших детей, особенно дочери, которая и без того была готова их воспринять и, казалось, видела в образовании лишь поощрение вольнодумства.

Я сравнивая эти подрывные идеи, которые медленно прокладывают себе путь в нежном и незащищенном от них разуме, каким был разум моей жены, с термитами, разъедающими и разрушающими с удивительной быстротой остов здания. Внешне оно выглядит нетронутым, и ничто не предвещает катастрофы, хотя внутри балки уже все источены, и внезапно, без предупреждения все рушится.

На каком же хрупком основании зиждилась моя любовь! Если бы я вовремя осознал это, я сумел бы принять меря, чтобы искоренить это зло. Я потребовал бы большего послушания, запретил бы некоторые книги, коварную опасность которых я лучше бы понял, если бы сам сначала прочитал их. Но я всегда думал, что лучшее средство спасения от зла заключается в том, чтобы не соприкасаться с ним. Увы, с Эвелиной дело обстояло иначе. Она, наоборот, считала, что должна обо всем судить сама, и здесь я искренне раскаиваюсь в определенной слабости своего характера. Но, возможно, именно потому, что я с глубоким почтением относился к власти, в частности власти церкви, и привык к послушанию, я не смог заставить себя решиться (что мне, однако, советовал сделать аббат Бредель) на проявление супружеской власти, которую любой твердый в своей вере муж должен проявлять и которая, конечно, удержала бы душу Эвелины от пагубных заблуждений. Я осознал необходимость такого проявления власти, когда оно стало уже неуместным и могло бы натолкнуться на богохульственное сопротивление. Однажды вечером я читал ей вслух, ибо в тот период я еще надеялся по крайней мере противостоять дурному влиянию книг, которые я по своей слабости не осмеливался запретить ей читать. Я читал ей прекрасную биографию графа Жозефа де Мэтра, написанную его сыном и включенную в посмертно изданный сборник произведений графа. в течение нескольких предшествовавших тому дней Эвелина была больна и вынуждена была соблюдать постельный режим; и хотя уже начала вставать, в этот вечер она лежала на диване. Одна и та же лампа освещала мою книгу и пеленку, которую она украшала кружевами к рождению нашего второго ребенка. Это было в 1899 году. Женевьеве тогда было два года. Ее роды прошли легко. Роды Густава обещали быть более трудными. Эвелина чувствовала себя неестественно усталой, ее лицо очень неприятно опухло, вероятно, из-за небольшой альбунинурии.

«Как вы еще можете любить такую некрасивую женщину?» – говорила она мне. А я сразу же начинал возражать, узнавая в ее взоре ее душу, которая не могла измениться. Но все-таки я должен был признать, что взгляд стал уже иным, что ее прежнюю душу я больше не узнавал. Я все еще пытался найти в ее взгляде любовь, но видел в нем главным образом сопротивление, а иногда даже своего рода вызов. Этот вызов, мысль о котором я все еще отказывался допустить, в тот вечер проявился особенно неприятно. Когда я читал один трогательный отрывок, Эвелина вдруг бросила свое вышивание, схватила платок и спрятала в нем лицо. Она смеялась. Я отложил книгу и пристально посмотрел на нее.

– Прости меня, – сказала она, – я пыталась сдержаться, но это оказалось выше моих сил. – Она вся сотрясалась от приступа безумного смеха, с которым она, совершенно очевидно, не могла справиться.

– Я не вижу ничего смешного… – начал я как можно спокойнее и в то же время с удивлением и строгостью в голосе. Но она не дала мне договорить.

– Нет, нет, в том, что ты читаешь, ничего смешного нет, – сказала она. – Наоборот. Но проникновенное выражение, с которым ты…

Я должен привести здесь фразу, которая вызвала у моей жены этот неуместный приступ смеха:

«В течение всего периода изучения права в университет Турина молодой Жозеф де Мэтр не позволил себе прочитать ни одной книги, не обратившись заранее в письме за разрешением к отцу или матери, которые жили в Шамбери».

– Чувствуется, – продолжила она, – что тебе так хочется, чтобы я этим восхищалась.

– А я вижу, что мне никогда этого не добиться, – сказал я скорее с грустью в голосе, чем с сожалением. – Итак, ты находишь это смешным?

– Безмерно.

Она уже не смеялась, а в свою очередь серьезно, почти печально смотрела на меня, и я отвел глаза в сторону, боясь обнаружить в ее взгляде чувство, которое я не мог бы одобрить. Я хотел проявить уступчивость, зная, что в отношении с женщинами всегда надо быть гибким, а если требовать от них слишком многого, то можно потерять все.

– Граф де Мэтр, – сказал я ей, – являет собой пример того, что можно назвать крайним случаем. Впрочем, в этом и заключается его значение и величие. Я восхищаюсь непреклонностью этой личности; он резко выделяется на фоне людей, готовых пойти на любые уступки. Слишком много людей мирятся с падением нравов и свыклись с этим, что в определенной мере этому падению способствует. Но я признаю, что нельзя требовать от другого человека добродетели, которой сам еще не достиг.

– В любом случае это очень красиво сказано, – согласилась она, вновь засмеявшись, но на этот раз ее смех был открытым и сердечным. Это был смех, которого я после этого долго не слышал, по крайней мере таким чистым и чарующим. Впоследствии ее смех стал полон иронии и того, что я еще долго отказывался считать презрением и в чем я долго хотел видеть лишь чувство превосходства, которое всегда немного шокирует, когда оно исходит от женщины. Что бы там ни было, сердечность этого смеха меня успокоила, и я решил пойти на примирение.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю