Текст книги "Распятие души украинца. Книга первая. Дети войны."

Автор книги: Анатолий Козинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

И вот она пришла! Заскочив на эту ещё не совсем сухую тропинку, выплёскивая накопленную зимой энергию, во всю прыть, несётесь ….

– Куда? Зачем? Трах босой ногой по камню или коряге: и ногтя нет – больно! Но, утерев выступившие слёзы, помалкиваешь. А как же иначе: узнают родители, в лучшем случае, получишь нагоняй. Раз уж ты такой самостоятельный, то смотри в оба! – Ага, усмотришь тут за этими ногтями: их десять штук – с пальцев ног все давно сбиты-перебиты. Тем не менее, заживали наши болячки быстро – как на собаке. Так что понимание и любовь к родной земле мы незабываемо получали в полной мере непосредственно из её истоков, как говориться «от ногтей».

– Получал ли Артур подзатыльники от матери? – Нет, никогда! От отца по заднице изредка перепадало. И если по справедливости, то кто об этом помнит? А вот несправедливость наказания запоминалась на всю жизнь.

Его старшая на шесть лет сестра Вита притворщицей была – поискать такую ябеду надо. Правда, искать долго не стоит, неизменной, но более изобретательной она осталась и теперь, став взрослой. Тогда же десятилетняя хорошенькая девочка – так это готовая нянька для младшего брата.

Нагрянувшую войну жители городка восприняли тревожно, до конца неосознанно, в ожидании беды. Они сознавали, что беда пришла, но истинные её размеры и последствия, жестокость и ужасы не представлял себе в полной мере никто. Ситуация напоминала человека, которого неожиданно с ног до головы окатили ушатом ледяной воды. Затаив дыхание, преодолевая оцепенение, сквозь щёлочки приоткрытых глаз, он попытался рассмотреть обстановку и понять, что же с ним случилось. Калейдоскоп фактических событий, захлестнувших территорию оккупированной немцами Украины, поражал невиданной жестокостью войны, стирающую грань между жизнью и смертью людей. Нормальному человеку понять всё это было невозможно.

Почти без боя и выстрелов штурмовой вал немецкой армии прокатился по центральному шоссе замершего городка и, не задерживаясь, двинулся далее на Винницу. Возле семилетней школы были оставлены два броневика с чёрными крестами на бортах. Они поджидали тыловую рать оккупационной администрации для установления немецкого порядка.

Население Берёзовки, убрав кошек и собак в помещения, затаилось в своих жилищах. Тревожная тишина. Люди робко заглядывали в затемнённые окна, пытаясь рассмотреть, как изменился мир с приходом немцев.

Кажется, совсем недавно Фёдор Ясень попрощался со своей миловидной женой Болеславой, дочерью Витой и маленьким Артуром. Он оставлял их в новом, построенном с помощью тестя, уютном домике. Сам же, как старший охранник с бухгалтером и директором, на повозке в упряжке двух лошадей, эвакуировал городское отделение госбанка на восток в глубь страны. Расцеловав семью, уже на ходу отец обернулся и сказал:

– Я скоро вернусь. Вита, помогай маме и присматривай за братом.

Это «скоро» растянулось пятью годами, пропитанных горем тяжелейших утрат и тайных надежд, уже не на людей, а на бога.

Когда совсем седым и постаревшим отцу посчастливилось вернуться с войны, Артур его не узнал и признать противился. Как тут признать, если отец ему запомнился совсем молодым с роскошными чёрными волосами!

Тогда же, в той другой жизни, запомнив чёрную шевелюру отца и выслушав его напутственные прощальные слова, он подумал:

– Ага, очень нужна мне опека этой ябеды Вики. И её девичья компания мне совершенно ни к чему. Правда, Мудрик? – Артур протянул руку и их рыжий внушительных размеров пёс в знак солидарности лизнул её и улёгся у его ног.

Чистая небольшая улочка, где построен дом Ясеней, была удобной во всех отношениях: рядом речка, до школы совсем близко, прямой выход на шоссе и мост, до центра – рукой подать. Но Артура это не радовало. Какая тут радость, если соседи, обитающие на этой улице, нарожали кучу детей, но сплошь девчонок?! К тому же, все как на подбор, были старше Артура – подруги Виты.

Единственным друзякой среди этого царства девчонок был его одногодок – еврейский мальчик Изя. Правда, сопли, с завидным постоянством сползающие с покрасневшего носа Изи, его не украшали. Но Артур на эту неприятность особого внимания не обращал. Тем более что мать Изи тётя Сара их приятельские отношения приветствовала и поощряла, одаривая пацанов всяческими еврейскими сладостями. Сам Изя другом был надёжным, на возникающие в играх разногласия, родителям никогда не жаловался, и помалкивал. Молчал он даже тогда, когда они, увлекшись игрой, отчётливо слышали призывы его мамы:

– Изя, золотце, иди домой, пора обедать! Изя, я же знаю, что ты меня слышишь. Приходи вместе с Артуром. Я пошла, обед на столе.

Изя молча вопросительно смотрел на Артура?

– Нет, – качал головой Артур. – Ты иди, я тоже пойду домой. Еврейская пища ему нравилась не совсем. Да и Вита вполне могла наябедничать маме, что он от неё сбежал.

Несмотря на закрытые двери и затемнённые окна, новая немецкая власть врывалась в притихшие хаты горожан, бесцеремонно хватала их за шиворот и выстраивала в очереди знаменитого немецкого «орднунга». Этими очередями, напуганных людей, теперь руководил, назначенный немцами, бургомистр – бывший главврач местной больницы Рачок. При городской управе, возглавляемой бургомистром, была организована полиция во главе с Горчинским. Откуда этот гад вылез: то ли местный, то ли пришлый Артур вспомнить не мог. Да и какая разница: сволочью он был хорошей.

Насаждать и следить за безукоризненным исполнением этого «орднунга» была призвана полиция – полицаи. Старшие среди них, выделяясь своеобразным акцентом украинской речи, были пришлые, мрачные чужаки. Они вроде бы были украинцами, но не своими: западники – так их называли. Им помогали полицаи местного производства: добровольцы из числа затаившихся недоброжелателей и врагов Советской власти.

В будущем их всех будут называть предателями. Это совершенно не верно. Предателями могут стать люди, которые, имея что-то за душой, предали присягу, обязательства, убеждения, дружбу и т. д. Эти же были врагами, которые Советскую власть просто ненавидели.

Неважно кто и что, в понимании этих нелюдей подходило под рубрику «Советы»: люди, памятники, культура, города и сёла – при первой возможности они их безжалостно уничтожали. Переубедить таких ненавистников в чём-то было невозможно, ибо ненависть это пожар, который, в свою очередь, можно было задавить, либо ликвидировать.

В качестве редактора местной газеты с немецкой властью сотрудничал и сосед Ясеней – Лебедь. Под его руководством газета исправно доводила до граждан распоряжения и указания немцев по исполнению насаждаемого порядка. За нарушение этого порядка и любое сопротивление немецким властям полагался расстрел. Особым разнообразием наказаний новый порядок не отличался.

То, что это не шутки население городка убедилось незамедлительно. Одним из первых приказов, отпечатанных и растиражированных под руководством Лебедя, было указание в двухдневный срок всем евреям зарегистрироваться в местной управе. Листы с этим приказом запестрели на стенах и столбах городка.

– Что с нами будет? – этот вопрос кровно интересовал и не только евреев. Ведь местные полицаи и бургомистр отменно знали всех советских активистов, служащих, коммунистов и комсомольцев. Знали они и тех, чьи мужья, братья и сыновья сражались в рядах Красной Армии. Пока же регистрации подлежали только евреи. Как обычно: лицам, не исполняющим приказ, полагался расстрел.

В небольшой комнатке хаты Ясеней собрались почти все ближайшие соседи: дед Ефим с бабой Марией, тётка Федося с младшей дочерью Таней, тётя Глаша с дочкой Галей и тётя Сара с сыном Изей.

Все девочки, сгруппировавшись вокруг Виты, примостились в углу на лавке. Цветными карандашами в тетрадке по правописанию они раскрашивали нарисованную картинку их школьного здания. Рядом со школой Галя дорисовала фигурки немцев, прибывших на большом тупоносом, невиданном доселе, автобусе.

– Они что в классах нашей школы будут учиться? – так, между прочим, по ходу дела спросила любознательная Таня.

– Дурёха, они уже большие. Там у них теперь штаб, – тут же ответила ей бойкая Галя.

– А что такое штаб? – продолжала любопытствовать Таня.

– Ну, штаб это место, где собравшиеся немцы выдумывают, как воевать и что с нами делать далее, – медленно, как бы сама с собой, рассуждала Вита.

– Ага, воевать. Вы помните, что до войны моя мама работала уборщицей в школе. Вот и сейчас к нам пришёл полицай и приказал маме эту работу продолжить. Галя выхватила у Виты карандаш и быстро контурно нарисовала человечка со спущенными штанами, сидящего на ведре.

– А это, что за «орёл»? – захихикали девочки.

– Это немецкий офицер хезает у ведро, – пояснила Галя. – Именно этот немчура, коверкая русские слова, отругал маму:

– Живёте вы, как швайн. Наружный туалет плохо запах. Водопровод и вода найн. Хойте гир всё убрать, навести чистота. Ферштейн? – девочка в сердцах сплюнула и, приглушив голос, продолжила, – ему бы это ведро да на голову!

Предоставленные самым себе, Артур и Изя, заняв позицию под столом, играли в войну. Как будто войны настоящей им было мало. Что делать: дети подражали взрослым! На долгие годы война вошла в их жизнь: наяву – воочию и в играх – воображаемая. Связав крестиком две палочки, Артур, подвывая, изображал немецкий самолёт. Изя сидел в окопе и оборонялся:

– Та, та, та! Бум, бум, бум! – стрелял и кидал по нему бомбы самолёт. – Изя, прикрыв уши руками, неподвижно залёг на полу.

– Ты, почему не стреляешь!? – возмущался Артур.

– Так бомбы… страшно! – оправдывался Изя.

– Всё равно, ты должен стрелять! Сопротивляйся, иначе играть с тобой не интересно, – втолковывал ему его товарищ.

У взрослых был свой интерес. Вопрос жизни и смерти приближался к ним вплотную наяву. Смутно догадываясь, о трагических для себя последствиях развязки философской дилеммы «быть или не быть», они всё же на что-то надеялись.

– Боля, – обратилась тётка Федося к матери Артура, – сходи к Лебедям и, используя бывшие добрососедские отношения, порасспроси, что задумали немцы делать с евреями и, конечно, с нами так же. Как-никак Лебедь редактор их газеты. Ты посмотри: на Саре лица нет. Её мужа Наума с киркой и лопатой полицаи забрали, якобы на какие-то работы. Прошло три дня, а от него ни слуху, ни духу нет.

Новая хата Лебедей, построенная над самым обрывом, подтачиваемом наводнениями речки Соб, удерживалась там благодаря некоторому перемещению влево её русла. Кроме того, сам обрыв – «круча» (название более привычное для жителей улочки) позарастала колючим кустарником. Это обрывистое место регулярно подпитывалось мусором, сбрасываемом «в кручу», окрестными жильцами. Хата возвышалась над обрывом, и, казалось, вместе с хозяином стояли на земле прочно, но… в конечном итоге благодаря мусору.

Болеслава пересекла улочку и через калитку направилась к входу жилища Лебедей. Обычно входные двери во всех хатах жители городка закрывали на запоры и замки только на ночь или же в своё отсутствие. Днём же они не запирались. Постучав, женщина попыталась войти в дом, но дверь была заперта. Сквозь неё доносилась музыка. Видно на патефоне проигрывались немецкие пластинки – мелодии бравурные и не знакомые. Наконец, дверь приоткрылась, на порог вышла Ганя (Анна), рослая девица восемнадцати лет, племянница Лебедя.

– Вы чего хотели? – не здороваясь, спросила она.

– Да так, ничего, просто хочу поговорить и посоветоваться с твоей тёткой по вопросам текущей жизни.

– Сейчас доложу, – ответила Ганя и, захлопнув дверь, исчезла.

– Ничего себе! – подумала Болеслава. – Не понятно, как к ним подступиться: до сих пор были соседями – друзьями, а теперь – паны, не иначе.

Пышная, белолицая пани Милослава Лебедь, показавшись в коридоре, таки оставшись прежней знакомой соседкой Милой, добродушно пригласила:

– Заходи!

Уже в комнате, поговорив по существу, и обоюдно поплакавшись «в жилетку», они поняли, что ничего конкретного не знают.

– Мой Лебедь, пришибленный немецкими требованиями нового порядка, вскакивает по ночам и пьёт валерьянку. Я боюсь его сама и ни о чём не спрашиваю. В целом ходят слухи, что всех евреев отправляют в какие-то лагеря – гетто.

На следующий день те же соседи, только без детей, собравшись у нас на кухне, что-то долго шепотом обговаривали и плакали. Муж тёти Сары дома так и не появился. Она собрала несколько золотых вещей и, отдав их знакомому полицаю, попыталась выяснить его судьбу. Их разговор услышал один из этих полицаев – западников.

– Его фамилию – Харцыз, то ли Хортцыз, – рассказывала Сара, – назвали при мне. Так вот, он подошёл, отнял всё золото и, ухмыляясь, сказал:

– Ты, жидовочка, не беспокойся. Ничего не утаив, расскажу тебе всю правду. Буквально через несколько дней встретишься ты со своим Наумом, Абрамом или как там его ещё. Все вы там встретитесь. Готовьтесь.

– Я зашла в синагогу. Боже мой, все плачут и никто ничего не знает. А кто знает, либо о чём-то догадывается – так молчит и тихо на землю роняет слёзы.

– Не плачь, – успокаивала Сару мама. – Если ты не против, мы постараемся отправить твоего Изю в село к моей родне. Там у меня три брата и сестра. Среди их детей он затеряется и сможет выжить. Вот только, как его туда переправить, ведь двадцать километров с ходу не перепрыгнуть.

После того, как все разошлись, Артур забрался на колени к маме и доверительно зашептал:

– Мамочка, давай оставим Изю у нас. Мальчик он хороший и мне будет с кем играть. Мы оба будем тебя слушаться, ну прямо, как шёлковые. Да и тётя Сара будет рядом.

– Господи, до чего же ты, мой несмышлёныш, ещё маленький и не понимаешь всей подлости человеческой жизни, – глядя печальными глазами на своих детей, одними губами прошептала она.

– Не хочу я вытирать сопли за этим Изей. Пусть их вытирает его мамочка, – поспешила высказать своё мнение Вита, которая если не всё, то многое уже понимала по его сути.

Война, набирая обороты, стремительно проскочив Берёзовку, громыхала уже где-то под Киевом. До жителей городка все известия и информация доходили, и передавалась шёпотом по устному телеграфу. Правда, немецкая оккупационная власть наряду с газетой, сравнительно быстро восстановила радиовещание и запустила в работу нефтяные двигатели местной электростанции. С выпуклой тарелки бумажного репродуктора, установленного перед самой войной на стенке в комнате дома Ясеней, разносились победные немецкие марши, прерываемые выступлениями бургомистра и других немецких угодников нового порядка. Все они дружно кричали «Хайль Гитлер!» и во имя его творили тяжкие кровавые преступления, от которых у нормальных людей волосы вставали дыбом.

Бургомистр Рачок лично проверял регистрационные списки евреев. Зная их почти поголовно по опыту прошлого медицинского общения, грозил расстрелом всем украинцам, осмелившимся укрывать кого-нибудь из них. Услышав это сообщение, Сара наотрез отказалась отдавать единственного сына на попечение чужих людей. Оставшиеся в городке евреи, как и все нормальные люди, ну никак не допускали даже мысли, что их вот так, «за здорово живёшь», возьмут и расстреляют. Расстреляют без всякой вины. Расстреляют всех – в том числе и самых маленьких детей. Расстреляют только лишь за то, что они родились евреями. Они отказывались в это поверить даже стоя перед пулемётами на краю своих общих могил. Их разум, войдя в ступор чудовищной несправедливости фашистской чумы, отказывался верить в реальность происходящего надругательства над жизнью людей. Действительно, легче было умереть, чем поверить в кощунство расстрела, до недавнего времени, казалось, такого прочного мироздания – мира людей человека разумного.

В такое тревожное время неизвестности и неуверенности люди, сплочённые общей бедой, искали сочувствия и поддержки друг у друга. Как обычно к вечеру соседи, рассевшись вокруг репродуктора, собирались в доме у доброй и всегда приветливой моей мамы Болеславы.

– Среди евреев есть люди очень умные, предугадывающие трагические события. Начиная с вашего Моисея, в нужный момент он ушёл сам и увёл с собой кучу народа. Они остались жить и дали начало целой нации, – рассуждала Феня Бузина, обращаясь непосредственно к Саре. – Взять хотя бы старого Лейблу: он пустил жить нашу семью в свой большой дом без всяких условий. Наша хата сгорела «дотла» перед самой войной. Почему? А кто его знает,… не исключено, что мой муж, с неугасающей цигаркой во рту, поджог его сам по неосторожности. Какая уж тут осторожность, если соответствуя профессии, он пил, как сапожник. Хотя, сапоги он делал не плохие, и от заказчиков не было отбоя. Так и ораву ребятишек: трёх сынов – Николая, Владимира, Фёдора и моей младшенькой Тани кормить чем-то надо было. Так вот, почуяв, что запахло «жареным», несмотря на старость, умный Лейбл бросил все свои бебехи и до прихода немцев подался жить к своему сыну куда-то за Урал. У умных родителей и дети умные: у него два сына, оба инженеры, там строят заводы. Своего старшего – Николая мы так же выучили на инженера, но его призвали в Красную Армию. Где он сейчас мы не знаем. С началом войны от него «ни слуху, ни духу», так же, как и от твоего Наума. Но разницу в ситуации ты улавливаешь?

Ситуация действительно была хуже некуда. На робкий вопрос Артура «когда вернётся папа?» его мама горько вздохнула и, сдерживая слёзы, призналась:

– Не знаю, сынку. Молю бога, лишь бы только вернулся живым.

Примерно в этот же период времени, старший сын Феодосии – Бузина Николай, лейтенант Красной Армии строил фортификационные укрепления на Западной границе СССР. В первые дни войны был тяжело контужен. Еле живым его доставили в дом на окраине Львова, где он квартировал.

Хозяйской дочери девятнадцатилетней Ксении рослый темно-русый офицер нравился. Более того, выхаживая и возвращая больного к жизни, она незаметно даже для себя, его полюбила.

Семья Ксении из потомственных интеллигентов, исповедуя умеренно националистические взгляды, ревниво отстаивала право на личное мнение в оценке текущих событий на Украине. Собственно, интеллигентом был Матвей, отец Ксении. Большая часть его крови имела польское происхождение. Она-то и придавала характеру главы семейства хорошую порцию неуступчивого гонору. Участвуя в одной из демонстраций, то ли «за», то ли «против» Советской власти, этой властью он был задержан. В ходе разбирательств его хорошенько отметелили, сломав два ребра. В последствии, не обнаружив серьёзного криминала, выпустили. В итоге, теперь рядом в комнате лежали два больных человека, за которыми ухаживали любящие женщины: мать и её дочь. Если для женщин объединяющим началом послужила любовь, то для лежачих мужиков таким шатким мостиком взаимопонимания стали их болячки, умение мыслить и находить компромиссы.

Старший брат Сидор – активный участник военной организации украинских националистов (ОУН), домой уже давно не показывался. Происхождение этого сына – тайна за семью печатями. Участвуя в одной из националистических ячеек, его мать была изнасилована залётным боевиком. Забеременела. Дабы скрыть свой грех, вышла замуж за ничего не подозревающего Матвея. Средний – Орест во всём подражал старшему брату. Но характер имел мягкий, унаследованный от отца. Красавица Ксения удалась вся в мать Василину. Мать отдала ей всё, что имела: строгую красоту и жёсткий характер. В семье командовала она, но если Ксения в чём-то «упиралась», то тут уж «нашла коса на камень». Самый младший из братьев – семнадцатилетний Мирон, всеобщий любимец во всём слушался сестру. Каким-то чудом, только молчаливым присутствием он вносил мир и согласие во все семейные споры и разногласия. Домочадцы называли его ласкательно – наш Мир.

Жизнь к Николаю возвращалась медленно. С приходом немцев, Василина было заикнулась:

– Зачем нам этот русский? От него одни неприятности. Сдадим его немецким властям, и заживём спокойно.

– Только попробуйте! Во-первых, он не русский, а украинец. А во-вторых, он мой. Вместе с ним уйду и я, – наотрез воспротивилась Ксения.

– Ради бога, не кричите. Громко разговаривать я не могу. Сломанные рёбра любви к Советам мне не добавляют. Но мы не звери, чтобы беспомощного человека обрекать на смерть, – категорически заявил Матвей.

– Пусть остаётся. В случае чего выдадим его за Сидора. Тем более что они здорово похожи. Выздоровеет, а там посмотрим, – высказал своё мнение Мирон и все присутствующие домочадцы с ним согласились.

Неприметная телега с банковскими активами и деньгами, в опечатанных, прикрытых соломой мешках, в общем потоке эвакуации, без особых приключений следовала на восток. Три человека вооружённой охраны и сопровождения тихо радовались и возносили хвалу богу за то, что огненный вал сражений войны их пока не настигал.

Благодаря паре сильных лошадей и своей смекалке по выбору маршрута, эти люди умудрялись продвигаться впереди него. Целыми и невредимыми они добрались до Сталинграда. Благополучно сдав банковские ценности, телегу и лошадей, Фёдор Ясень был зачислен бойцом в одну из формируемых частей Красной Армии.

Ещё раз, помолившись богу за благополучное завершение их путешествия, Фёдор и представить себе в уме не мог, какие испытания войной ждут его впереди.

Жители городка Берёзовка переживали тревожную ночь. Не объясняя причин, бургомистр Рачок по радио запретил им до особого распоряжения выходить и покидать свои дома. Евреям приготовиться к переучёту и действовать в соответствии с приказом немецкой администрации, распечатанном и расклеенном ранее на всех доступных местах. Приказ обязывал всех евреев с детьми и стариками к десяти часам последующего дня прибыть на площадь перед городской управой. При себе иметь порядковые регистрационные номера и самые ценные вещи, внесённые в собственноручные описи. За неисполнение приказа – расстрел.

Выбор был не велик: расстрел на месте, или же несколько позже. Несмотря ни на что, у каждого из них теплилась надежда каким-то чудом выжить.

За что же и почему немцы их уничтожали? В общем, целиком по проблеме ответ есть: за деньги, территорию и власть.

А вот, за что убивали конкретно каждого человека – ответов множество, в том числе, только за то, что он рождался евреем. Это кощунство, преступление и вопиющая несправедливость!!! Но, что делать, если большие деньги и власть только и существуют благодаря этой несправедливости:

За что погибли младенцы до двух лет, которых Ирод приказал убить, надеясь среди них уничтожить маленького Иисуса Христа? – ради сохранения своей власти.

За что татары-монголы вырезали целые народы и их сражающиеся города? – ради устрашения, завоевания территорий и установления там своей власти.

За что в Варфоломеевскую ночь были вырезаны десятки тысяч гугенотов? За веру? Нет! – за власть.

За что в Новом Свете была разрушена цивилизация и культура американских индейцев, а всех оставшихся кого не уничтожили, загнали в резервации? – ради золота, территории и власти.

Разве не фарисействуют совремённые «демократы» отменяя смертную казнь для убийц, насильников, казнокрадов и прочих нелюдей, совершивших тяжкие преступления? Насильно насаждая другим народам такую «демократию», преследуя свои меркантильные – «национальные» интересы, они развязывают братоубийственные войны, революции и конфликты, в которых гибнут миллионы ни в чём не повинных людей. Ради чего всё это? – ради удержания наследуемой власти, перераспределения, сохранения и преумножения капиталов жестокими властолюбцами.

За что в конечном итоге погиб Иисус Христос, распятый на кресте? – Ради веры и надежды, что когда-нибудь люди вспомнят, что у них есть непреходящая ценность, дарованная всемогущим творцом – разум человека разумного. Всем людям, уверовавшим в него, Иисус подарил душу.

Смертное тело купить и продать можно, но душу – никогда! Когда люди это поймут, то несправедливой власти капитала придёт конец. Для осознанного познания своего разума им в виде инструмента Христос оставил свои заповеди.

Гитлер…кстати, к власти в Германии он пришёл, избранный вполне демократическим путём, при поддержке большинства населения. «Хайль Гитлер!» – кричали они. «Как стать великим фюрером, возвеличивая Германию?» – честолюбиво размышлял он. В первую очередь нужно было дать работу, накормить немцев и воссоздать вермахт способный подмять под себя Европу. А где взять деньги? Деньги в виде капитала были сконцентрированы в банках. Практически сто процентов банкиров были евреями. Больших денег ему не давали, тем более отдать весь капитал они не соглашались ни за что. Так, кое-какую мелочь на избирательную кампанию и становление фашистского режима у них он выклянчивал. Как тут не обидеться лично? А если сделать их врагами и противниками становления великой Германии? Да посмотреть шире и взять на вооружение расовую теорию? Решено: все евреи, как низшая раса подлежат поголовному уничтожению.

Конечно, всей этой теории нелюдей – фашистов, евреи города Берёзовки не знали, и знать не хотели. Они, как все люди разумные хотели жить. За что убивают евреев, их разум, парализованный страхом неизбежности смерти, понять отказывался.

Варфоломеевская ночь для жителей этого городка наступила с утра одного из погожих дней середины лета. Возвещая о приходе этого дня, солнце ещё только-только успело окрасить в красный цвет узкую полоску восточного края неба. Даже оно, возмущённое жестокостью немцев, не спешило показывать, как их приспешники – полицаи чёрными мутными тенями шастали между домов еврейской общины. Полусонных жильцов вместе с детьми и больными стариками они вытаскивали с постелей и выталкивали на улицу. Длинными молчаливыми очередями еврейские семьи безропотно потянулись к последнему в этой жизни их месту сбора.

Пришибленные вероломством немецких оккупационных властей, остальные жители городка затаились и замерли в тревожном ожидании развития дальнейших событий. Даже уцелевшие собаки и петухи помалкивали. За запертыми дверьми хат никто не спал. Все верующие и не верующие горожане молились богу, прислушиваясь к каждому шороху: не идут ли полицаи уже за ними.

Наконец восток разгорелся красным заревом света полноценного дня. Солнце, прикрыв лучи набежавшими тучами, от неожиданности на мгновение замерло: удивительно – евреи в три – четыре сотни, собранные на площади, от безысходности молча стонали. Они не кричали, не плакали, ничего не просили – они молча стонали.

Так, стонавшими, их и повели: по шоссе, через мост речки Соб, далее мимо еврейского кладбища в поле. Минуя речку, один из убелённых сединой евреев, выбежал из движущейся колонны и, вскочив на перила ограждения моста, закричал:

– Что вы молчите, как стадо баранов, которых ведут на убой. Ведь вы люди! Сопротивляйтесь!!!

Последнее его слово было заглушено автоматной очередью, выпущенной подбежавшим Хортцызом. Седой еврей, собрав все силы, прыгнул из моста в воду и исчез. В след ему прозвучало ещё несколько выстрелов. Собравшиеся на происшествие полицаи, осмотревшись, решили, что смельчак убит или утонул. Один из них, ухмыляясь, произнёс:

– Этот торопыга помирать явно поспешил.

– Да заткнитесь вы, ради чего рты разинули? Хотите так же схлопотать пулю? У меня не заржавеет! Гоните это стадо, да побыстрей. К вечеру я должен доложить, что дело сделано, – сердито сплюнув, начальственно скомандовал старший полицай. Он поправил висящий на груди «шмайсер», как бы говоря: «кто следующий?».

– Почему так медленно движется колона? – выразил недовольство Рачок, подъехавший на автомобиле вместе с Горчинским.

– Пан бургомистр, движение тормозят больные старики и малые дети, – ответил Хортцыз.

– Стариков и детей загрузить в грузовики. Вы что, не могли сообразить это сами? – отчитал его начальник полиции.

– Ещё чего, дойдут своим ходом. После них машины от жидовского запаха не отмыть, – злым шёпотом, чтобы не услышало начальство, бурчал себе под нос старший полицай.

Тем не менее, после того как кузова двух грузовиков до предела были забиты ещё живыми, но уже полумёртвыми старыми евреями и детьми, колона ускорила своё передвижение. В этом смертном строю шла и Сара, удерживая за руку, сына Изю. Наравне со всеми евреями, ценные вещи в чемоданчике с описью и порядковым регистрационным номером она уложила в общую кучу перед городской управой. Теперь, практически ничего не соображая, автоматически, шаг за шагом несчастная женщина приближалась к своей гибели. В обезумевшем мозгу, и не только у неё, пульсировала одна мысль: «когда всё это кончится?».

Наконец голова колоны вышла в поле. Вдали отчётливо просматривались кучи свежей земли. Приглушенные расстоянием, оттуда доносились звуки автоматных и отдельных пистолетных выстрелов. Подойдя поближе, Сара увидела глубокие рвы, в которых изредка, в предсмертных судорогах вздрагивали трупы, увезённых на грузовиках, недавно живых стариков и детей.

По краю рва с пистолетами в руках расхаживали Рачок с Горчинским и добивали ещё живых людей.

– Ты посмотри, какие они живучие, – высматривая среди расстрелянных жертв ещё живых, заметил начальник полиции.

– Пан Горчинский, ну ты и гурман! В противоположность тебе, я врач. Следуя клятве Гиппократа, не могу допустить, чтобы человечки, инфицированные неизлечимой болезнью еврейства, помирая, долго мучились. Избавить их от этого мой священный долг, – ответил ему бургомистр.

Разве можно спокойно, чтобы не надорвалось сердце от сопереживания и сочувствия, описать весь ужас расстрела этих обречённых, ни в чём не виновных мирных людей …?

Сара поняла, что её муж Наум, вырыв эти рвы, расстрелянный, покоится там же на их дне. В последнем порыве прикрыть собой сына, сражённая пулемётной очередью, вместе с ним она рухнула вниз. Среди ужасающего крика и предсмертных воплей расстреливаемых людей, у неё мелькнула и вместе с угасающим сознанием улетела мысль: «мы идём к тебе…». Неизвестно то ли к мужу, то ли к богу стремилась она попасть. Даже он, всевидящий и вездесущий должен бы содрогнуться от такого чудовищного преступления, сотворённого людьми. Нет, это были уже не люди. Взять хотя бы того же Хортцыза: очередь за очередью он посылал, расстреливая голых евреев из раскалённого пулемёта. В его пустых, мутных глазах ни ненависти, ни сожаления – ничего человеческого уже не осталось. Всё это затерялось где-то в прошлой жизни. Теперь же он выполнял просто работу – работу кровавого палача.

Его подельники полицаи – «западники» прошли хорошую школу ненависти в ОУН. Питаемые этой ненавистью ко всему советскому, были готовы убивать русских, украинцев, евреев и весь мир вместе взятый, если он был Советским. Они с презрением смотрели на местных полицаев, которые от обилия крови, криков и воплей закрывали уши и в сторонке блевали. Те были предателями, но всё же от людей какая-то частица у них ещё оставалась.