Текст книги "На Свободе . Беседы у микрофона. 1972-1979"

Автор книги: Анатолий Кузнецов

40-летие Литературного института

Не так давно отметил свой сорокалетний юбилей Литературный институт имени Горького при Союзе писателей СССР, расположенный в известном Доме Герцена на Тверском бульваре, 25.

Я узнал об этом из «Литературной газеты», посвятившей этому событию довольно много места и фотографий, все это было полно обычной тенденциозной однобокости и пустозвонства.

Мне показалось нужным сделать хотя бы несколько комментариев.

Дело в том, что я учился в Литературном институте с 1954 по 1960 год, шесть лет, защитил в нем диплом, между прочим с отличием, похвастаюсь. Моей дипломной работой была повесть «Продолжение легенды». Что собой представляет Литературный институт, я, таким образом, знаю.

Это институт уникальный, в свое время он был организован Горьким как эксперимент, пожалуй, и за все сорок лет его существования среди литераторов не переставали соперничать две точки зрения. Одна – что такой институт абсолютно ни к чему, потому что научить писать невозможно, что институт, готовящий писателей и поэтов, – просто абсурд. Другая – что институт не собирается готовить из кого-то писателя или поэта, но что он помогаетталанту в образовании. Победила последняя. В дипломе, выдаваемом выпускнику, отнюдь не пишется «поэт» или «драматург», а – очень расплывчатое, неопределенное: «литературный работник», что предоставляет возможность быть кем угодно, от учителя сельской школы или корреспондента многотиражки до – теоретически – лауреата Нобелевской премии.

Правда, три советских гражданина, весьма разных, получивших Нобелевские премии по литературе, – Пастернак, Шолохов и Солженицын – Литературного института не кончали. Не кончали его многие ставшие известными советские литераторы, хотя бы, например, Андрей Вознесенский, учившийся в институте архитектурном. Мне понравилось напутственное слово замдиректора в первый день занятий на первом курсе: «Научить писать вас мы и не можем и не собираемся, но помочь вам отесаться и приобрести кое-какие знания – это в наших силах».

Институт миниатюрный. На очное отделение ежегодно набирается только тридцать человек после рассмотрения конкурсной комиссией многих тысяч заявлений с приложенными литературными работами. Примерно половина из этих тридцати мест «забронирована» для «националов» из союзных республик и из стран Восточной Европы, которые вне конкурса командируются тамошними писательскими организациями, так что на оставшиеся мест пятнадцать отобрать подающие надежды таланты нетрудно. (Было бы, добавлю в скобках, если бы не… но об этом дальше.)

Всякий раз группа новопринятых получается до казуса разношерстная. Из далеких республик прибывают люди почти малограмотные, случайно или благодаря блату попавшие под разверстку, пишущие стихи типа «О, как прекрасен труд чабана во всенародном социалистическом соревновании!». Те же десяток-полтора мест, которые предназначены для по-серьезному талантливых молодых, заполняются в разные времена очень по-разному. Критерий «подающий надежды» можно ведь толковать и так и так. В этом смысле человек, приложивший к своему заявлению в качестве образца своей работы, скажем, «Один день Ивана Денисовича», не был бы принят в Литературный институт никогда, ни в какие времена. Вместо него место было бы занято тем, кто приложил бы «Секретаря обкома».

Когда в Советском Союзе после смерти Сталина случилась оттепель, в Литературном институте тоже наступило очень осторожное потепление, и тогда почти парадоксальным образом, прямо чудом каким-то были приняты несколько десятков (в течение нескольких лет) действительно талантливых, по-настоящему многообещающих. Назову имена, которые потом стали известны каждому, кто всерьез интересовался литературой последних десяти-пятнадцати лет: Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Анатолий Гладилин, Юнна Мориц, Юрий Казаков, Лина Костенко, Геннадий Лисин-Айги, Леонид Завальнюк, Визма Белшевице. Я, например, всю жизнь буду считать, что мне очень повезло попасть в Литературный институт как раз в ту пору и со всеми ними учиться. Это был всего лишь проблеск между туч, три-пять лет, потом либеральность приемной комиссии кончилась, вернее, состав ее был изменен, и с конца 60-х годов по сегодня в Литинститут опять принимают только потенциальных Кочетовых, Марковых или Ошаниных.

Либерализация тогда проявилась и в преподавании. В 1954 году мы начинали изучать историю по сталинскому «Краткому курсу истории ВКП(б)», но к концу моей учебы он куда-то тихо и незаметно исчез. Языкознание мы проходили сперва только по гениальным трудам товарища Сталина в этой области, но под конец не только эти труды, но само имя Сталина исчезло из употребления. Мы, как гоголевские бурсаки, долбили наизусть евангелие советской литературы: статью Ленина «Партийная организация и партийная литература», но и у учителей и у долбящих была при этом ирония в глазах. С иронией же в глазах профессора так разъясняли бездонную мудрость другой основополагающей статьи Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции», что у меня, например, на всю жизнь осталось к ней чувство грустной брезгливости.

Другой способ, который мы раскусили не сразу, но, раскусив, приняли восторженно-изумленно: был такой преподаватель, отчаянно кричавший то, что как раз было вздором. Схематически это можно передать так. Он говорил: «Классическая русская литература до революции дала непревзойденные образцы, но советская литература превзошла ее.Толстой, Достоевский, Чехов достигли вершин мировой литературы, но метод социалистического реализма – выше!!!»И так далее. И наконец, третьи не мудрствуя лукаво призывали нас усваивать творческое наследие классиков, упирая на слова «мастерство», «мастерство». Всем этим людям, которые сквозь какофонию официозного треска лозунгов и лжи неизвестно зачем, просто, вероятно, в силу совести, ухитрялись давать нам понять что-то, мой будет вечный поклон. Некоторые из них ныне глубокие старики, другие умерли. Их труд и их риск не пропали. Такая была, значит, одно время в Литинституте либерализация.

Я задумываюсь над этим явлением одновременного тогда появления сразу многих ярких талантов, едва лишь чуть-чуть дохнуло оттепелью. Явились сразу, как подснежники из-под снега. Последовавший новый мороз и трамбовка катками всех их задавили; но, оказывается, земля все-таки не промерзла насквозь, силы в ней есть, и семена в ней сохраняются. Случись весна – о, как они взойдут.

Сегодняшний Литературный институт в разгаре жизни не следует рассматривать всерьез. Это обыкновенное партийно-политическое учебное заведение с литераторским уклоном, готовящее литпропагандистов и ремесленников, они поставляют тот суррогат, который в советских журналах и издательствах занимает место художественной литературы в подлинном понимании этого слова.

Те случайные, как выяснилось, исключения получили все, как один, весьма тяжелую судьбу. Великолепная поэтесса Юнна Мориц, по последним известным мне сведениям, находится в сумасшедшем доме. Замечательный прозаик, в традициях Тургенева, Чехова, ученик Паустовского Юрий Казаков не принимается к печати уже много лет и как бы исчез. Геннадия Лисина-Айги знает только Запад, на родине его совершенно не печатают, он живет в свирепой нужде и затравлен. Визма Белшевице пыталась покончить с собой. Белла Ахмадулина, устав от травли, насколько я знаю, ушла в личное, ушла куда-то – как она уходила на лекциях политэкономии, подперев щеку кулаком, отрешенно глядя в окно и даже, кажется, не слыша, как профессор, надрываясь, кричит цитаты из Маркса и Энгельса.

У Анатолия Гладилина накопилось целое собрание отвергнутых сочинений, которые он зачем-то безнадежно продолжал писать, писать… Он живет в нищете, жена его сошла с ума, в довершение всего недавно, когда на Запад попала его книга «Прогноз на завтра», его заставили казенно, пошло протестовать. Самая талантливая украинская поэтесса Лина Костенко, когда я последний раз побывал у нее еще в 1969 году, имела стол, заваленный неопубликованными рукописями, показывала гранки рассыпанной и невышедшей книги, после которой ни одна работа ее уже к набору не допускалась. Окруженная слежкой, с подслушивающими микрофонами в квартире, допрашиваемая в КГБ, она производила впечатление человека, дошедшего до последней степени нервного истощения. Это было тогда. Что с ней сейчас – не знаю, ибо из Киева о ней не проникает больше ни звука. Это – судьбы лучших, на мой взгляд, студентов Литинститута, старавшихся хотя бы больше или меньше сохранить честность и человечность.

Но самой кривой и мрачной судьбой я бы назвал судьбу Евтушенко. Я знал его семнадцать лет, еще с тех пор, когда он был тихим, никому не известным, застенчивым студентом 1-го курса. Он очень изменился, он кончил цинизмом. Евтушенко сейчас в больших чинах, облагодетельствован дачей в Переделкине, совершает турне по свету, пишет поэму о Матросове. Жаль. Когда-то это был самый талантливый из всех студентов; он действительно подавал надежды огромные, отнюдь не дутые, как некоторые теперь думают. Я не буду о нем говорить подробнее, у меня осталась паутинка надежды, что, может быть, когда-нибудь он сам это сделает; лучше, чем кто-либо другой. А просто я пытался напомнить о довольно трагических судьбах тех немногочисленных действительно талантливых людей, которые одно время действительно оказались в стенах Литературного института и о которых на юбилейных торжествах и в статьях «Литературной газеты» как раз-то и не было сказано ни слова.

22 декабря 1973 г.

Им неинтересно

В своей книге «Только один год» Светлана Аллилуева описывает сцену приема у одного из секретарей ЦК КПСС, Суслова. По распространенному на Западе мнению, Суслов считается главным идеологом советской коммунистической партии, следовательно – и страны.

Аллилуева просила разрешить ей поехать в Индию. Ее муж, индиец, коммунист Сингх, был тяжело и почти безнадежно болен, и в качестве, пожалуй, последней попытки спасти его она хотела свозить его на родину, где климат, может, оживил бы его или, наконец, просто «дым отечества»… На свою просьбу она тогда получила отказ: не пустили в поездку за границу.

Здесь никак нельзя не акцентировать того, что речь шла даже не о просто поездке, а поездке по делу, и если так подумать, то по делу, важнее которого, собственно, на земле нет: с целью попытаться спасти человеческую жизнь. Суслов в такой попытке отказал, Сингх вскоре умер. Но в данной беседе не будет речи о моральном, вообще о гуманистическом аспекте этого дела. Я хотел бы изложить несколько замечаний совсем о другом.

Меня потрясла заключительная фраза Суслова, когда беседа была уже официально закончена, отказ, и безапелляционный, состоялся и добавлять что-либо формально нужды не было. Это были слова уже просто так, после подведения черты, можно сказать кулуарные и искренние. Я процитирую запись Светланы Аллилуевой:

«Что вас так тянет за границу? – спросил он напоследок, как будто я просила пустить меня в туристское турне. – Вот вся моя семья и мои дети не ездят за рубеж и даже не хотят! Неинтересно!» – произнес он с гордостью за патриотизм своих близких.

Не знаю, как вам кажется, но мне думается, что данная фраза должна войти в историю. В качестве одного из ключей к пониманию советской действительности одна она может открыть больше, чем том политических или экономических разборов и выкладок.

Вообразим себе следующую ситуацию. В городе Берлине по две стороны от знаменитой Берлинской стены родились в двух одинаковых домах, в двух одинаковых семьях два одинаковых младенца. Дома стоят на расстоянии каких-нибудь сотен метров один от другого; географически – разница ноль градусов ноль минут, какая-то доля секунды.

И какая огромная, диаметральная, непроходимая разница в правах, возможностях, судьбе этих двух людских существ исключительно в силу того факта, что один появился на свет в одной точке земной поверхности, а другой – чуть-чуть правее.

Первый подрастет, и ему, допустим, захочется – и безусловно ведь захочется! – походить по свету, поглядеть, что где и как оно делается. Охота к перемене мест, обследование окрестностей ближних и дальних, подыскивание для жизни наиболее приемлемого места – это закон природы для всего живущего, такая же естественная потребность всякого живого существа, как дышать, есть, пить, размножаться. Это обязательнойчастью входит в само понятие «жить». Одному существу вполне достаточно передвижений небольших, другому требуются перемещения глобального порядка. Потребность здорового полноценного человека в передвижениях вообще безгранична. Происходили великие переселения народов, неисчислимое множество наиболее подвижных и любознательных Марко Поло, Миклухо-Маклаев, Магелланов, Пржевальских расширяли границы познанного.

И вот в свете этого наши два человеческих существа, родившиеся по разные стороны от какой-то нелепой стены, захотят тоже подвигаться. Один это сделает без особого труда; может, его занесет на другую сторону земного шара; может, он захочет посмотреть, что делается по другую сторону стены, – выполнив, правда, кучу разных досадных формальностей, он и это сделает.

Во-первых, это просто интересно. Во-вторых, а вдруг он найдет место, лично ему более симпатичное, чем дом под стеной, – он возьмет да и останется там жить. А потом поживет, вдруг увидит, что ошибся, переедет в другое место. Или увидит, что «всюду хорошо, а дома лучше», – и вернется домой. Пожалуйста, все это в порядке вещей.

Его двойник, родившийся на пару сот метров правее, подрастет и обнаружит, что для всех его безграничных потребностей передвижения отведен вот таку-сенький пятачок «от сих до сих», огороженный колючими проволоками под высоковольтным напряжением, вспаханными полосами, минными полями. Сотни тысяч вооруженных до зубов охранников и сторожевых собак заняты единственно одним: «Не пущать!» Чего не пущать? Проявления закона жизни, естественной потребности, инстинкта. Не прихоти, нет, отнюдь нет – инстинкта. Это точно так же, как, скажем, запретить разговаривать. Поставить через каждые десять метров стража, и кто скажет слово – стрелять!

При таком нелепом положении живому нормальному существу остается одно из трех. Первое: послушная неподвижность до гроба, с воспаленным и щемящим до звериного воя, подавленным инстинктом. Второе: если этот инстинкт особенно велик – то смерть (в конце концов, есть же звери, которые в неволе жить не могут, умирают; нередко кончают с собой и узники в тюрьме). Третье: бежать. Любой ценой, любым путем. Одному удается получить позволение на кратковременную вылазку за стену, он там, бывает, остается, другой бежит напролом. Большое число застреленных или искалеченных при попытке перейти Берлинскую стену – это ведь все восточныелюди, не западные. Факт настолько очевидный и настолько не укладывающийся ни в какое понимание, что одного его, этого единственного факта, было бы достаточно для заключения, что здесь происходит что-то ненормальное, какая-то беда.

Пришельцы из другой звездной системы, угоразди их приземлиться аккурат на какой-нибудь социалистической пограничной полосе, увидя первым делом такой факт, переглянулись бы между собой и сказали: «А на этой-то планете разумной жизни пока нет, они еще в стадии дикости».

И на богатом дикарском приеме у восточного короля пришельцев бы не удовлетворил ответ: «Наши людишки дураки, они не понимают, что родились в самом счастливом месте, потому пришлось построить забор и тратить, к несчастью, бешеные средства, чтобы подстреливать тех, кто бежит».

На это ведь есть по-детски простое возражение: «Коль так, то не лучше ли им позволить убедиться на собственном опыте? Да вы их пустите, пущай себе идут, помыкаются, хлебнут горя, убедятся, что действительно были дураки, – и вернутся. Если правда, что у вас так хорошо. Зато, вернувшись, они будут вас вдвойне уважать, а не ненавидеть, как теперь. И бешеных средств тратить не надо, на эти средства лучше бы дома, там, или гостиницы построили, миллионы сторожей-дармоедов лучше бы сеяли хлеб или делали водопроводные краны; мясом, которое жрут сторожевые собаки, лучше накормить детей».

Что бы на это ответил восточный король? Ну как вы думаете, что тут умному, нормальному, мудрому человеку ответить? А вот что он ответил: «Да что вы ко мне прицепились? Что вас так тянет за границу? Вот вся моя семья и мои дети не ездят за рубеж и даже не хотят! Неинтересно!»

Вот что, оказывается. Главному идеологу 250-миллионого народа «неинтересно». Видимо, он начисто лишен одного из кардинальнейших людских инстинктов. Его в таком случае обидела судьба. Ему ведь в самом деле, ему искренне «неинтересно». И он не может вообразить, что кому-то это почему-то интересно. Ну и, естественно, он делает логичный вывод: если уж ему, такому умному, самому главному идеологу, неинтересно, то другим уж и подавно должно быть неинтересно. А у кого интерес есть – то это грех, нарушение, преступление.

Ничто не ново под луной. Было в истории много обиженных богом фанатиков, дорвавшихся до власти, которым было «неинтересно» то или это, а потому оно объявлялось запретным. Главным идеологам Средневековья были неинтересны мирские радости, развлечения, танцы, сжигали на кострах разных Эсмеральд как ведьм, а скоморохам вырывали языки. Одному чудаку недавно неинтересны были поиски в живописи и, посмотрев картины, которые были непохожи на те, понимать которые он научился по картинкам в начальной школе, он очень лаялся матом и обзывал почему-то художников «педерастами», после чего просто взял да запретил рисовать то, что ему «неинтересно». Это было в его власти, потому что тогда ОН был главным идеологом 250-миллионной страны. Самое печальное, что он был искренен, да, искренен. Он так искренне, так по-детски крепко верил, что он – умнее всех на этой земле.

Это была его ошибка. Не он был самый умный на Земле. Самый умный человек всех времен, всех народов всей истории человечества знаете кто? Мао Цзэ-дун. Не верите? А вы поезжайте в Пекин, спросите. Да, впрочем, я забыл, что вам ездить неинтересно. Когда никуда не движешься, ни с чем не сравниваешь, то так здорово, так убедительно, так неопровержимо становится ясно, что ты умнее всех, твой огород лучше всех, а твой дом и есть центропуп Вселенной, которая вокруг него оборачивается.

Не без внутреннего содрогания, но вполне логично я думаю следующее: ну хорошо, а что, если, не дай бог, главным идеологом человечества когда-нибудь оказался бы человек импотентный, которому не то что там путешествовать неинтересно, а неинтересно – любить? Или слепой и ему неинтересно – смотреть? Или глухой и ему неинтересно слышать? Или неинтересно – черт возьми, ну, купаться? Ревматизм у него будет, радикулит, водобоязнь. Тогда, видимо, пограничников поставят на пляжи, на берега рек, морей и прочих водоемов? Это отнюдь не дикая фантазия. Если за границу путешествовать неинтересно, то почему в море купаться интересно? Почему для входа на пляж до сих пор не нужны визы, заседания специальных купально-выездных комиссий, специальные паспорта, анкеты с фотографией и так далее, и так далее. Предлагаю такие вопросы тем, кому еще не совсем неинтересно мыслить.

29 декабря 1973 г.

Крылатые слова

Эту беседу я хотел бы начать чем-то вроде игры в загадки. Я буду читать цитаты из разных, совершенно случайно подвернувшихся печатных изданий, а вы попытайтесь определить – не сам источник, куда уж там, книг на свете миллиарды, – но хотя бы примерную область, хотя бы приблизительную тематику того печатного издания, откуда эта цитата взята.

Например, если я прочту: «В начале сотворил Бог небо и землю», то, я думаю, даже самый неграмотный человек, даже ребенок скажет, по меньшей мере, что это – из какой-то книги религиозной, по-видимому. Правильно. Добавлю только по секрету, что это – первые слова Библии. Теперь начнем.

Вот такая цитата: «Жить стало лучше, жить стало веселее». Тут нечего и гадать, это товарищ Сталин, как раз в тот период, когда расстрелы стали обычной повседневностью, от голода умерло 7 миллионов, в концлагеря было посажено 15 миллионов человек. Пожилые люди не дадут мне соврать: тогда эти крылатые слова звучали на всех перекрестках, и надо признаться, это все-таки лихо было сказано.

Теперь загадка чуть потруднее. Читаю: «Я хотел бы обнять своей любовью все человечество, согреть его и очистить от грязи современной жизни…» Кто бы это мог сказать? Очень хороший человек, Феликс Эдмундович Дзержинский, Железный Феликс, первый глава и основатель того учреждения, которое последовательно называлось ЧК, ГПУ, НКВД, а сегодня КГБ. Прекрасной Мечте Дзержинского не суждено было полностью осуществиться: он умер, так и не успев обнять своей любовью всечеловечество, но некоторую часть его, вы знаете, он все-таки обнял – и довольно-таки основательно согрел. Почему эти замечательные слова не высечены на пьедестале памятника Дзержинскому на Лубянке или хотя бы уж над воротами Лефортовской тюрьмы, что ли? Позвольте, я повторю для лучшего усвоения эту цитату, в которой все сказано так от сердца, что прямо из каждого слова каплет кровь: «я хотел бы обнять своей любовью все человечество, согреть его и очистить от грязи современной жизни» (Ф. Дзержинский, «Дневник и письма к родным», издание 1958 г., Москва, стр. 126).

Теперь, после цитаты высокой и святой, я хочу привести мысль крамольную. «Наука и искусство могут добиться полного расцвета только при самой широчайшей свободе личности и свободе общества». Полагаю, что если это написать на куске картона, выйти и усесться с ним, скажем, на ступенях Лобного места на Красной площади, то через пять минут вы уже будете в приемной отделения милиции. Но высказывание это принадлежит отнюдь не НТС или каким-то злобным агентам империализма, а опубликовано в газете «Правда» от 22 сентября 1969 года за подписью первого секретаря ЦК КПСС. Здесь, я полагаю, вы этого совсем не угадали, как не угадали бы и работники милиции. А стыдно. Зато следующие выдержки – и по стилю и по мыслям – не представляют ни малейшей трудности. Читаю. Откуда это?

«С каждым днем богаче и краше становится жизнь нашей цветущей Родины, идущей в авангарде передового человечества в великой борьбе за мир и безопасность всех народов», «постоянное повышение благосостояния трудящихся является одной из основных задач коммунистической партии и советского правительства», «все советские люди повседневно ощущают эту работу в непрерывно растущем экономическом могуществе нашей страны».

Ну как, уже угадали? Если нет, я еще прочту: «Империализм, как высшая стадия капитализма, принес с собой дальнейшее невиданное обнищание трудящихся всех капиталистических стран и огромные лишения для колониальных и зависимых народов. В широко известной работе «Положение рабочего класса в Англии», вышедшей в свет в 1845 г., Ф. Энгельс так описывал…» Ну все, вы уже угадали. Это конечно же из поваренной книги, вернее «Книги о вкусной и здоровой пище» издания Министерства пищевой промышленности СССР, страницы 9–11, а еще, раз уж зашла речь, я рекомендую оттуда замечательный, простой рецепт на стр. 55 «Анчоусы с картофелем» или на той же странице «Икру кетовую и зернистую надо подавать в небольших салатниках или вазочках… украсить ветками зелени петрушки, гарнировать лимоном, нарезанным дольками, и отдельно подать сливочное масло. К икре подают маленькие расстегаи с начинкой из вязиги». То есть, как я понял, грубо хлебать икру ложками прямо из бочек да заедать еще огромными расстегаями из вязиги – неприлично… О, там еще есть авокадо, стерляди, крабы, ананасы, рябчики, гречневая каша!!! Сто разных блюд из рыбы!!! Удивительно, как это цензура пропустила?

Но беру с полки стоящую рядом более безобидную, совсем уж хорошую, несомненно полезную книгу и предлагаю узнать ее по следующим выдержкам:

Советская система… решает задачу всестороннего развития человека. Этого требуют интересы общественного прогресса, строительства нового, коммунистического общества, в котором люди должны гармонически сочетать духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство. Неуклонное повышение материального благосостояния народа, бурный рост всех отраслей культуры, совершенствование системы воспитания обеспечивают в социалистическом обществе небывалые условия для улучшения…

Ну и так далее. Нет, это не из другой поваренной книги, это из «Популярной медицинской энциклопедии» – статья о полезности физкультуры.

Чтобы облегчить вам разгадку следующую, наперед объявлю, что прочту выдержки из учебника для 7 класса, так что вопрос только в том, по какому предмету учебник:

В нашей стране под руководством Коммунистической партии построено социалистическое общество. СССР – первая в мире страна социализма… Мы выступаем против войны, за сохранение прочного мира во всем мире. У всех народов нашей страны одна цель – построить коммунистическое общество, приумножать славу и счастье советского народа, укреплять могущество социалистического государства.

Да. Вы угадали. Это – из учебника географии под редакцией К.Ф. Строева, издание 4-е, Москва, Учпедгиз. Неисповедимыми путями попал он в Лондон на барахолку, и я купил его для пополнения образования, но язык оказался довольно труден, вот, например:

Советский Союз – страна социалистического, самого крупного механизированного сельского хозяйства, которое имеет большие достижения в производстве зерновых и технических культур и в развитии животноводства. Создание наряду с могучей промышленностью процветающего, всесторонне развитого и высокопродуктивного сельского хозяйства – обязательное условие построения коммунизма.

Приходится по два раза перечитывать, чтобы понять, создание чего наряду с чем при каких достижениях в чем является условием построения неизвестно говоря чего? Бедные дети.

Так. Поваренную книгу мы уже узнали, о медицине тоже, география – значит, вот она, теперь для разнообразия – глубокая старина:

 
Ай тут старой-от казак да Илья Муромец,
 Он скорешенько садился на добра коня,
 Ай он вез-то Соловья да во чисто поле,
 Говорил Илья да таковы слова:
 – Тебе полно-тко свистать да по-соловьему.
 

Русские народные былины. Илья Муромец и Соловей-Разбойник. Скажи я, что это, допустим, из учебника по истории, вы поднимете меня на смех. Но погодите, я прочту другую выдержку:

Мы, советские люди, гордимся своей могучей отчизной. Нам бесконечно дорого и близко творимое нами настоящее, мы верим в свое светлое будущее, для нас дорого наше прошлое… Наш великий учитель Владимир Ильич Ленин завещал нам: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память…» (и прочее).

Откуда эта цитата, как вы думаете? Не стоит ломать голову, это из той же самой книги «Русские народные былины» – это комментарии к Илье Муромцу. Вот так.

Моя тема неисчерпаема. Советский язык и советские крылатые слова, возможно, дождутся еще своих исследователей. Мне же хотелось бы под конец прочесть что-нибудь хорошее. Вот – о любви.

 
…Любовь
Умна, как Сфинкс, чудесно-гармонична,
Как лира Аполлона. Чуть любовь
Заговорит, все боги начинают
Гармонией баюкать небеса.
На всей земле не встретите поэта,
Дерзнувшего приняться за перо,
Не обмакнув его сперва в прекрасных
Слезах любви. [2]2
  Уильям Шекспир. «Бесплодные усилия любви». Перевод П.И. Вейнберга.


[Закрыть]
 

Это написал Шекспир. Другой поэт, обмакнув перо в прекрасных слезах любви ли, или не знаю в чем, дерзнул и написал о любви куда поглубже:

В половой жизни проявляется не только данное природой, но и привнесенное культурой, будь оно возвышенно или низко. Энгельс в «Происхождении семьи» указал на то, как важно, чтобы половая любовь развилась и утончилась. Отношения между полами не являются просто выражением игры между общественной экономикой и физической потребностью. Было бы не марксизмом, а рационализмом стремиться свести непосредственно к экономическому базису общества изменение этих отношений самих по себе, выделенных из общей связи их со всей идеологией.

Конец цитаты. Это – высказывание Ленина. Надежда Константиновна Крупская перевела ее на более доступный язык:

Любовь надо понимать не только как удовлетворение здорового полового инстинкта. Необходимо, чтобы это чувство… связывалось с идейной близостью, со стремлением к единой цели, с борьбой за общее дело.

^{(Это цитата по советской книге «Мысли и изречения», раздел «О любви», стр. 266–268.)}

Вы обратите внимание, какой прогресс со времен Шекспира. Как говорится, «подумать только, до чего наука дошла». А до чего еще дойдет! В 14-м томе сочинений Ленина на странице 268 читаем следующую крылатую мысль: «Ум человеческий открыл много диковинного в природе и откроет еще больше…»

Да, по-видимому, много, много диковинного нам предстоит еще увидеть.

26 января 1974 г.