Текст книги "Приказ – погибнуть"

Автор книги: Анатолий Гончар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Часть вторая

Июль 1983 года

Седовласый задумчиво прошелся по кабинету. Предчувствия последних дней его не обманули. Он остановился и, сжав подголовник кожаного кресла, еще раз мысленно прокрутил состоявшийся накануне разговор.

– И вы смеете так спокойно говорить! – бушевал он, размахивая руками. – Это вы предложили тот абсурдный план! Я так и знал, что перевозить драгоценности стоимостью в десятки миллионов через Афганистан – авантюра. Но вы ответите, вы мне за это головой ответите!

Седовласый, тяжело дыша, умолк и некоторое время расхаживал по комнате, пытаясь выровнять дыхание.

– Так вы говорите, ваши люди не прибыли на место?! А я вам говорил, что душманам нельзя доверять! Говорил или нет?

Прокофий Иванович молчал, не считая нужным слушать вопли старого маразматика. Для него сейчас было важным только одно слово, сказанное седовласым: «Драгоценности…» А все остальное…

– Молчите? Вам нечего сказать? То-то же.

– Погодите, Андрей Витальевич, вы ведь даже не спросили, почему, – он сделал ударение на слове «почему», – мои люди не прибыли в назначенное им место.

– Почему-почему, – передразнил седовласый, – и так все ясно, что спрашивать?

– А вы спросите, – неожиданно повысил голос Прокофий Иванович и, не испрашивая позволения, уселся в начальственное кресло.

Седовласый чуть не задохнулся от возмущения, пораженный такой наглостью, но вместо того, чтобы накричать, выдавил:

– Почему?

– Да потому, что некоторые самоуверенные чиновники даже не удосужились проверить исполнение своих собственных приказов.

– Что вы имеете в виду? – подбородок седовласого вздернулся в негодовании.

– А то, что моих людей и шедший с ними караван раздолбала наша доблестная Советская Армия.

– Вы лжете!

– Да? А это что, по-вашему? – и он, вытащив из кармана листок бумаги, почти швырнул его в руки седовласого.

Это была выписка из донесения командира Н-ской дивизии.

«Что будет, – думал седовласый, – когда ОНИ узнают о провале операции «Караван»? И не только для меня, но и для моей семьи? Они не просто убьют. Нет, они прежде захотят унизить, морально растоптать, стереть в пыль. Советские разбили караван… Драгоценности, наверное, переправлены в столицу. Скоро КГБ начнет ворошить старое белье. Обязательно найдется ниточка, которая потянется в мою сторону, и ОНИ придут».

Сперва, ошарашенный вестью, Андрей Витальевич хотел бежать к ним сам, чтобы первым рассказать о случившемся. К тому же, как он думал, у него на руках будет козырная карта – ведь вместе с караваном погибла только половина сокровищ, причем меньшая ее часть. Вторую он на свой страх и риск пока оставил здесь, надеясь переждать до лучших времен. Да, именно так – до лучших времен, если они наступят. Он хотел бежать тотчас и все рассказать, но потом понял, что это его не спасет. Седовласый закрыл глаза и ясно представил, как его, больного и сломленного, ведут по темным коридорам Лубянки, а пресса на первых полосах трубит о новом громком разоблачении. «Семья, что будет с семьей? – со стоном подумал он. – Семью во что бы то ни стало надо спасти от бесчестия».

Он протянул руку и выдвинул ящик письменного стола. Привычным движением ладонь легла на рукоять «ПМа». Он медленно поднял ствол…

– …Что вы говорите?! А ведь такой был человек… Мне искренне жаль! – на том конце провода притворно всхлипнули и отключились.

«Так, значит, этот дурак застрелился, – вешая трубку, подумал Прокофий Иванович. – Идиот, он даже не выяснил подробностей гибели каравана. Если бы он это сделал, то в морге сейчас лежал бы я, а не он. Сейчас главное узнать, кто был в курсе нашего знакомства. Во-первых, его водитель. Ничего, проведем обычную ликвидацию вражеского агента. Девушка не в счет – обычное одноразовое использование, кто, для кого, как, не знает. Искать ее бессмысленно и ни к чему, она не опасна. Еще? Должен быть кто-то еще? Или нет? Ладно, это я выясню».

Он встал, погладил свой несколько похудевший живот и, выглянув за дверь, махнул рукой секретарше:

– Любушка, сделай-ка мне массажик.

Двадцатилетняя худенькая секретарша вспорхнула со своего места.

– Бегу, Прокофий Иванович! – сладко улыбнулась она. А про себя подумала: «Как ты мне надоел, козел вонючий!»

Генерал-майор расслабленно лежал на кожаном диване, попыхивая дешевой сигаретой, и думал: «Караван, раздолбанный разведчиками, был не мой. У Эсенбека не было столько людей, да и в донесении ясно говорится, что шел он со стороны Пакистана и перевозил оружие. Тогда где же наш караван, он-то куда делся?»

Сомнений быть не могло: Борис и Андрей перебили собственное сопровождение и, захватив драгоценности, скрылись. Скорее всего, они даже не стали прятать тела убитых. Десятком больше, десятком меньше, кто будет интересоваться, кто эти бесхозные трупы? Он выпустил клуб дыма и, протянув руку, отпил из стакана. О правильности такого вывода свидетельствовал и тот факт, что его агенты до сих пор нигде не всплыли, а это в случае уничтожения каравана произошло бы обязательно. Значит, они хапнули ценности и смылись… Прокофий Иванович тяжело вздохнул и, поднявшись, грохнул кулаком по столу.

– Ну, ублюдки, держитесь. Вы все равно засветитесь, и тогда я за вашу жизнь не дам и ломаного гроша!

Он встал, аккуратно затушил сигарету и, приведя в порядок одежду, вышел из кабинета. Подмигнув раскрасневшейся секретарше, сплюнул в урну и твердой походкой направился к выходу.

Бебишев открыл глаза. Просторная белая комната, в которой он оказался, была мало похожа на привычную ему казарму. По правую руку стояла тумбочка такого же белого цвета, как и все остальное в этой комнате. Он посмотрел влево и увидел капельницу с идущей от нее трубочкой. Пробежав по ней взглядом, Виктор увидел, что она подходит к его руке. Голова кружилась. Почти сообразив, где находится, он снова провалился в беспамятство.

Последующие дни Бебишев помнил как бесконечно мелькающую череду света и темноты. Иногда в них появлялись призрачные видения, мужчины, женщины, опять мужчины, женщины. Казалось, лица у них разные, но в остальном они были очень похожи. «Чем?» – задавал себе вопрос Виктор, но его мозг отказывался что-либо объяснять. Окончательно он пришел в себя ночью. Непослушное тело казалось ватным. Виктор вдруг понял, что он совсем не чувствует ног. Ему стало страшно. От одной мысли, что он калека, холодный пот потек по спине. Виктор попытался правой рукой стащить одеяло, чтобы воочию убедиться в страшном факте, изо всех сил рванул его край, но что-то мешало. Он потянул еще раз и вдруг ощутил, что его что-то держит. «Ноги! Одеяло зацепилось за ноги», – догадался он с огромным облегчением. Тело, еще минуту назад готовое бороться, обмякло в изнеможении. Виктор закрыл глаза и впервые за долгие месяцы уснул нормальным человеческим сном.

Проснулся он с чувством жуткого голода и обнаружил, что в палате все еще темно, и лишь комар, невесть как попавший в госпитальные пределы, нарушал ночную тишину в поисках легкой поживы.

Кровожадное насекомое сделало облет палаты и с точностью бомбардировщика спикировало на высовывающийся из-под одеяла нос Виктора. «И не стыдно тебе пить кровь у больного человека? Эх, комар-комар, да и не комар ты вовсе, а комариха. Все вы, женщины, одинаковые! – с досадой подумал Виктор и шлепнул рукой по носу. – Ишь присосалась».

Она тихо вошла и аккуратно прикрыла дверь. В палате что-то изменилось, но в первое мгновение девушка не поняла, что именно, затем увидела глаза, пристально смотревшие на нее. Серые, пронзительные, они ощупали ее с ног до головы, а потом, словно бы смутившись своей дерзости, закрылись.

Она улыбнулась, польщенная таким вниманием, затем сделала шаг вперед и спросила:

– Как мы себя чувствуем?

Виктор хотел было ответить что-то бодрое, но вместо этого из горла вырвался хрип, похожий на крик раненого лисенка. Он хотел поднять руку, но и это у него не получилось.

– Лежи, лежи, – успокоила его медсестра, – еще успеешь наговориться, а пока придется полежать. Ратушный так и сказал: «Придет в себя, не давайте ему переутомляться», так что лежи тихо и спокойно, а то и мне из-за тебя попадет. Сейчас принесу завтрак, и мы покушаем, – прощебетала она. – Будем есть с ложечки, как маленькие, и не мотай головой. Хочешь, я сама покормлю тебя?

Виктор поборол смущение и, глядя на красивый девичий профиль, на черные вьющиеся волосы, энергично кивнул головой. От этого кивка у него затрещало в ушах, а по голове словно хватили молотом, накатила тошнота, темная пелена затуманила взор, и он вырубился.

Она хотела крикнуть врача, но почему-то не могла сдвинуться с места, и вместо того, чтобы хоть что-нибудь делать, стояла и напряженно смотрела, как к пациенту медленно возвращается сознание.

Виктор заморгал и попросил пить. Она схватила стоявший на столике стакан и поднесла к его ссохшимся губам. Он пил жадно, едва не захлебываясь, несмотря на то что каждый глоток отдавался болью. Наконец мучительная процедура поглощения влаги была закончена, и стакан, опустевший едва ли наполовину, возвратился на свое место.

Он лежал и неторопливо перебирал в памяти свое прошлое.

– Витька! – кричала кареглазая веснушчатая девчонка. – Бежим на речку, быстрее! – И он, размахивая рубахой, устремляется за ней вслед…

Усталый отец возвращается с поля…

Мать, копающаяся в огороде…

Выпускной вечер в школе – а он, забыв про своих товарищей и учителей, спешит домой к той веснушчатой и кареглазой, уже превратившейся в стройную высокую девушку…

Воспоминание о ней рождало боль и чувство досады, а может быть, даже злость. Он отчетливо вспомнил ее заплаканные глаза, такие глаза не могли лгать. «Я буду ждать», – говорила она. И он верил, как он ей верил! Он поднимал ее на руки и нес, нес на край света, не зная усталости, не замечая быстрого течения времени, весь мир тонул в этих глазах. Она взяла его за руку и повела куда-то, ему было безразлично куда, лишь бы идти так и идти. В заброшенной бане, служившей приютом таким же бездомникам, как и они, она подошла к нему и, жадно впиваясь в него губами, прижалась к его телу, колени ее подогнулись, и она опустилась на холодные доски пола. Она желала его, это он понял по ее прерывистому дыханию, по рукам, нежно порхающим по его телу, по безвольно раскинутым ногам. Но он не сделал того, чего они оба страстно желали. Жалость? Нет, это была не жалость, а что-то другое, возможно, боязнь нанести любимому человеку непоправимый вред. Он отстранил ее хрупкое тело и, опасаясь поддаться соблазну, прекратил ласки. А она, не догадываясь о чувствах, боровшихся в нем, тянула к нему руки и шептала:

– Любимый, я хочу быть твоей, хочу принадлежать тебе, целуй меня, целуй, иди ко мне!

В ее прерывистом шепоте Виктор угадывал свои слова, которые он говорил всего лишь день назад. Один день, а казалось, что прошла вечность. Совсем недавно он стремился добиться своего со всеми усилиями начинающего ловеласа. И вот теперь не принял ее дар.

Он писал ей письма часто, очень часто, как только выпадала возможность взять ручку, и сам часто получал от нее пахнущие духами конверты.

Гром грянул посреди безоблачного неба.

«Виктор, – писал его бывший одноклассник и друг, – долго не хотел тебе сообщать, может быть, и сейчас не стоило бы, но ты крепкий мужик и выдержишь, и вообще, ты ведь знаешь, что бабы – такой народ…», и он долго распространялся на тему, какой народ бабы, лишь затем перешел к делу.

«Виктор, в общем, дело было так: через два дня после того, как тебя забрали, Ольга стала встречаться, – при этих словах у Виктора защемило сердце, – с Володькой Лошаковым, ты его знаешь, он осенью пришел из армии, так он говорит (но это было давно), что трахнул ее через неделю. Я ему не поверил и чуть было с ним не подрался, но он говорил правду. С тех пор она со многими встречалась, и все говорят, что она дает, в общем, пошла по рукам, поверь мне, я долго не верил сам, но неделю назад убедился в этом. Она была с Юркой Саневым в бане, я следил за ними и все видел. Забудь ее, друг, и прости, может, я зря написал тебе это».

На этом письмо заканчивалось.

Виктор ему больше не писал; не то чтобы он ему не поверил, просто желание верить в нее было так велико, что он предпочел позабыть старого друга. А через полгода она во всем призналась сама и умоляла простить. Писала, что ее взяли силой, причем всего один раз. «Это сделал Лошак, – писала она, – один раз, всего один раз, разве это так много, чтобы нельзя было простить?!» А до дембеля оставалось два месяца. Получив это письмо, он окончательно расстался с иллюзиями. Для него «доармейская» жизнь кончилась. Он хотел написать ей резкое письмо, но вместо этого написал другу…

Потекли однообразные серые дни, не запомнившиеся ничем, кроме бесконечных перевязок, уколов и прочих процедур. Постепенно силы возвращались к нему.

Однажды тихо приоткрылась дверь, и в палату, улыбаясь, вошла та самая медсестра, что была здесь в самый первый день его воскрешения. Продолжая улыбаться, она подошла к изголовью его кровати и, слегка наклонив голову, с легкой укоризной спросила:

– А почему ты не спрашиваешь, как меня зовут?

Виктор растерянно заморгал, собираясь с мыслями, и ляпнул:

– А почему, собственно, я должен об этом спрашивать?

Она слегка порозовела и, пожав плечами, ответила:

– Просто я привыкла, что ваш брат в первую очередь спешит знакомиться.

– А-а-а… – протянул Виктор, – а я как-то и не подумал. Что ж, надо исправлять ошибку. Виктор Владимирович Бебишев собственной персоной, – он церемонно склонил голову и приложил руку к груди. – А как тебя звать-величать?

Она, еще больше смутившись, отвела глаза, затем сделала шаг вперед и со смехом, подражая ему, произнесла:

– Светлана Валерьевна Морева. – И повернулась, чтобы уйти.

– Подожди, не уходи, – попросил Виктор. – Можно задам вопрос? – И, не дожидаясь согласия, спросил: – Ты случайно не знаешь, как я здесь очутился?

– Что, хочешь о своих подвигах рассказать? – с ехидной ноткой в голосе ответила медсестра.

– Рассказать? Да нет, вряд ли. Дело в том, что мне самому бы интересно послушать: «мои подвиги» покрыты завесой тумана.

– Ну да? – с иронией начала Светлана, но внезапно остановилась. – Ты что, не помнишь, как тебя ранило?

– Нет, – честно признался Виктор. – Как собирались на боевые, помню, а дальше ничего.

– А почему ты врачу ничего не сказал? – строго произнесла сестра.

– Он об этом не спрашивал, а я как-то постеснялся, – и Виктор неопределенно пожал плечами.

– Постеснялся, – передразнила Светлана. – Ну давай я расскажу тебе то, что слышала от ребят, как-то заходили, – добавила она, а у Виктора захолонуло сердце. Ему захотелось расспросить ее о ребятах, но не стал ее перебивать, решив, что она и так обо всем расскажет.

– По их рассказам, ты у нас просто герой, прямо Святогор-богатырь. Хотя, глядя на тебя сейчас, этого не скажешь. Они рассказали, что в тот день вы брали караван, а душманов оказалось намного больше, чем вас. Вы долго отстреливались. Убило командира. Ты остался за него, потом около тебя разорвался то ли выстрел гранатомета, то ли просто граната, я не помню точно, что. В общем, тебя изрешетило осколками и контузило. Так ты попал к нам, долго лежал без сознания; несколько дней вообще думали, что не выживешь. Когда ты пошел на поправку, Ратушный сказал, что это чудо. Вот, в общем, и все. А еще ты бредил, говорил про какие-то камни и прочую чепуху нес.

«Взводного убили, – с тоской подумал Виктор, а в мозгу завертелось: – Камни… Камни определенно были. Какие-то камни были, но не те, что в горах, какие-то другие. Какие? Нет, не вспомнить».

– Послушай, Свет, – произнес он тихо, – а чем все кончилось-то?

– Вас вертолетчики выручили, но к тому времени от взвода осталась только горстка, – ответила она и увидела, как у Виктора еще сильнее побелели щеки, хотя раньше казалось, что это невозможно. Левое веко судорожно задергалось, и она поспешила добавить: – Пятеро осталось, пятеро живы.

– А кто, не знаешь? – запинаясь, прохрипел он. – Фамилии?

– Я не помню, – еле слышно ответила девушка и вдруг спохватилась: – Так они же фотографию оставили и письмо. Все лежит здесь, в тумбочке.

– Почему же раньше не отдала? – с обидой пробурчал Виктор.

– Первое время доктор запретил. Тебе волноваться было нельзя, а потом забыли; может, думали, что ты сам уже взял.

– Как же я возьму, если еще не встаю, а руки у меня чересчур короткие, чтобы до той тумбочки дотянуться.

– Да, – согласилась она. – Я сейчас, – и она проворно скользнула мимо его кровати и направилась к одиноко стоящей у окна тумбочке.

На Виктора пахнуло запахом духов, йода и чего-то неуловимо девичьего; он втянул в себя давно забытый запах и улыбнулся.

– Держи, – протянула она уже изрядно запыленный конверт.

Бебишев быстро вскрыл его и вытряхнул содержимое: небольшую фотографию и сложенный вчетверо листок бумаги. Он взял в руки фото. Улыбаясь, на ней стояли четыре дембеля. Белые акселя ярко выделялись на темно-сером фоне, на левой стороне груди у каждого тускло поблескивали медали, а в том месте, где у Батаева крепился орден, у остальных виднелись полоски за ранения. Итак, их всего четверо, подумал Виктор. Николай Козулин, Мишка Батаев по кличке Блатной, появившейся в результате необузданности его характера, Сергей Молотов и Володя Чепиков, контуженный еще в самом начале боя. Негусто, заключил Виктор и, вспомнив про записку, развернул ее, надеясь найти в ней ответы на свои вопросы. С развернутого листа на него глядела его собственная рожа, выполненная в карикатурной манере Молотова. Огромная голова покоилась на малюсеньких хилых плечах, обе руки были опущены вниз, левая держала на уровне пояса круглый татарский щит, правая, чуть согнутая в локте, была скрыта щитом, из-за которого вылетали струи и мелкими брызгами падали на разбегающихся в панике душманов. Внизу стояла приписка: «Картина С. В. Молотова. Крепче держи оружие в руках, товарищ». На бледных щеках Виктора выступил румянец, он быстро сложил листок и сунул под одеяло.

Светлана сколько могла сдерживалась, но, увидев поспешные действия Виктора, прыснула и скрылась за дверью.

«Ну, Молоток, убью, – подумал Виктор и улыбнулся. – Увижу – задушу в дружеских объятиях».

Только сейчас он понял, как соскучился по своим товарищам. Еще раз взял в руки фотографию и пристально всмотрелся в нее, затем, внезапно сообразив, перевернул ее обратной стороной. Так и есть – на обороте мелким шрифтом было написано пять адресов и приписка: «Виктор, поправляйся, мы здесь все, кроме Сухарева. Он, как и ты, на излечении. К сожалению, ходить сможет только на костылях, ему отняли ногу. Оставляем его домашний адрес, потому что, как нам объяснили, его выпишут раньше, чем тебя. С боевым приветом, все мы». Внизу стояло четыре подписи и добавление: «Как тебе понравилась моя карикатурка?» Прочитав, Виктор рассмеялся, и на душе стало гораздо теплее. Он протянул руку к тумбочке, достал ученическую тетрадку и до самого вечера писал письма.

– Виктор опять письмо прислал, – подходя к дому Бебишевых, крикнула почтальонка. – То не писал, не писал, а теперь вон как разохотился, чуть не каждую неделю пишет.

– Пишет, пишет, – подходя, сказала мать. – А домой-то никак не едет, скоро уж полгода переслужит.

– Да как же так, когда ж его брали? – удивилась толстая почтальонка. – Разве не осенью?

– Да нет, что ты, в мае аккурат после дня рождения. Он ведь у меня девятого мая родился, да-да, прямо на праздник.

– А что пишет-то? – не унималась любопытная почтальонша.

– Как что пишет? – искренне удивилась мать. – Пишет, что все хорошо. Сейчас, мол, в спецкомандировке, в Союзе первое время не было постоянного адреса, вот и не писал. Только мы не верим, что у него все в порядке. Отец говорит, что в госпитале он. А что врет про командировку, так дед его тоже своей жене врал, что его часть находится на переформировании, а сам ранен был под Ельней. Да чего уж там – хоть живой-то, а там уж, как бог даст! – И она, смахнув слезу, пошла к своему дому.

Виктор шел на поправку, но не так быстро, как бы ему хотелось. Он бы, наверное, давно сошел с ума, если бы не книги, которые постоянно приносила ему Светлана. А он с нетерпением ждал ее дежурства и подолгу просиживал с ней в дежурке.

Сержант почти совсем поправился, и делавший обход врач обещал вскорости выписать.

– Ты скоро уедешь, – сказала Света, стоя напротив Виктора и глядя в его глаза, – и даже вспоминать обо мне не будешь.

– Ты что, Светланка, – рука Виктора осторожно коснулась ее запястья. – Я буду помнить о тебе и писать часто-часто.

Светлана, все так же глядя в его глаза, приподнялась на цыпочках, ее губы коснулись его губ, и он крепко сжал ее в своих объятиях…

Все остальное было, как в розовом сне. Виктор смутно помнил, как она отступила к стоящей позади кушетке, как остановилась, коснувшись голенями ее края, как подогнулись ее колени и, опускаясь, она потянула его за собой. Легкий белый халатик с белоснежными пуговицами распахнулся, открыв взору нежное, чуть розовое девичье тело…

Весь день Виктор чувствовал себя не в своей тарелке, хотя где-то в глубине души его распирала гордость, но к вечеру усталость взяла свое и, несмотря на душевное волнение, ужасно захотелось спать. Улегшись на кровать, он отдал самому себе приказ: «Отбой», и уснул так быстро, будто бы не спал целую вечность. Ему снилось, что он провалился в бесконечную пропасть и, кружась долго-долго, падал. Затем перед глазами возникла красная, залитая солнцем долина и змеи, множество змей, ползущих по ней. Вот Виктор увидел себя как бы со стороны: он сидит перед горкой из сверкающих на солнце камней и перебирает их руками, раздается крик ишака, взрывы, крики…

Виктор проснулся и сел.

– Фу ты, приснится такая чушь, – сказал он вслух и, перевернувшись на другой бок, снова погрузился в беспокойную дрему.

Утром от ночных кошмаров в памяти не сохранилось ничего, кроме смутного воспоминания о бездонной пропасти.

Солнце, уже по-зимнему низкое, заглянуло в окно палаты, его лучи перебежали от стены к стене и остановились на неподвижно сидящем на одинокой табуретке Викторе. На его коленях, устало опустив голову и теребя в руках сложенную вдвое салфетку, сидела Света. Ее недавно покрашенные волосы отливали под солнечными лучами ярким рубиновым цветом.

– О чем думаешь? – неожиданно спросил Виктор, прервав затянувшееся молчание.

– Так, ни о чем, – пожала плечами девушка и тяжело вздохнула.

– И все-таки, о чем ты думаешь? – притянув ее к себе, настойчиво переспросил Виктор.

– Через три дня тебя выпишут, ты уедешь к себе в деревню, там тебя ждет какая-нибудь Эллочка-людоедочка, и все, забудешь ты о Свете, – и она опять тяжело вздохнула.

– Ты ошибаешься, Светланка, – горячо воскликнул Виктор, – я не уеду без тебя, мы поедем вместе. Ты увидишь, как у нас там здорово: грибы, ягоды, речка рядом, тебе понравится.

– Ага, и клуб в десяти километрах, – подытожила Света, – кино по воскресеньям привозят. Ты думаешь, я для того из своей глуши уехала, чтобы потом в твою деревню махнуть?! – с неожиданной злостью воскликнула она. – О боже, ну почему же мне так не везет? Вот другие девки как девки: погуляли и замуж за богатых мужиков вышли; а я, дура, до двадцати лет себя берегла, думала, вот встречу какого-нибудь врача с квартирой-пропиской, и тогда… – она мечтательно закатила глаза. – А тут видишь, что получилось? Да я тебя не упрекаю, – глядя на заерзавшего под ней Виктора, добавила она, – сама хороша. Да и надоело в девственницах ходить: подруги в общаге каждый день ребят водят, только кровати скрипят за перегородками. А мне, думаешь, не хочется? Я что, не живая?

Виктор слушал, совершенно не понимая происходящее; глаза его округлились от такой неожиданной перемены, а она все говорила и говорила, останавливаясь, лишь чтобы разок-другой всхлипнуть.

Наконец, Светлане надоело изливать желчь по поводу своей беспросветной жизни, и она, упав на плечо Виктора, окончательно разрыдалась. Он гладил ее по голове и хотел утешить, но не находил слов для утешения. Чувства, боровшиеся в нем, были противоположны и до того бессвязны, что даже он сам не мог в них разобраться. Повернув к Виктору лицо, Светлана потянулась к его губам, но, передумав, внезапно соскочила с колен, упала на жесткий матрац и, расстегнув халатик, призывно подняла руки…

Позади больничная койка, беспомощность первых дней, горечь расставания.

Прощание со Светой было грустным и пустым; он не хотел думать о ней, но и не в силах был ее забыть. Она осталась в прошлом. Впереди ждало новое будущее. Новая и, как казалось, счастливая жизнь. Прошлое хотелось забыть: забыть войну, кровь, вытереть руки о зеленую траву и жить ради жизни. Но оно – прошлое – как он ни старался, никак не желало отставать. И хотя его не мучили по ночам кошмары, и он не просыпался в холодном поту, но воспоминания часто тревожили его наяву, оставляя на душе горечь. К тому же ему не давала покоя пустота, скорее даже не пустота, а зияющий провал, оставшийся в памяти на месте последнего боя. Иногда ему казалось, что он помнит, точнее, начинает вспоминать – и тут же все исчезало, не оставляя ни малейшей зацепки или картинки из того печального дня.

Скорый поезд нес Виктора к дому, за окном мелькали огни городов, станций, иногда с грохотом проносились поезда обратного направления. Все уже давно спали. Наконец и ему надоело созерцать темноту, и он не спеша влез на верхнюю полку. Ночь была длинной, на полке трясло и все время куда-то уносило. То ли от ожидания, то ли от непривычности обстановки, но он никак не мог уснуть, лишь под самое утро его, наконец, сморило…

В вертолете почему-то находился он один. Жара, казалось, прожигала насквозь. В поисках спасительной прохлады он двигался в направлении открытого иллюминатора. Внезапно вертолет тряхнуло, и Виктор начал падать. Он почувствовал, как летит головой вниз, и, инстинктивно пытаясь защититься, выставил вперед руку. Рука приняла удар на себя, но и голова все же ударилась о что-то твердое. Резкая, обжигающая боль прокатилась по всему телу, перед глазами рассыпались разноцветные искры, которые почему-то долго светились и никак не хотели гаснуть, – прямо как те камни, мелькнула невесть откуда взявшаяся, но отчетливая мысль.

Купе проснулось. Раздались голоса. Кто-то включил свет. Виктор почувствовал, что сидит на полу и держится одной рукой за голову, другая висит плетью; на столе остались темные волосы.

– Крепкая голова, – говорит кто-то, в тишине слышно приглушенное хихиканье. Виктор встает, раскачиваясь из стороны в сторону, красные круги плывут перед глазами.

– Вам плохо? – участливо осведомляется другой голос, по-видимому, принадлежащий женщине.

Виктор успокаивающе махнул рукой:

– Нет, все в норме.

Красные круги расплываются, возникают какие-то неясные картины. Конные люди, грохот разрывов и оседающая пыль, камни, переливающиеся в раскрытых ладонях, крик взводного, больше напоминающий стон, и он, что-то прячущий в расщелину. Виктор пытается ухватить бессвязное мелькание, выстроить в логическую цепочку, но видения пропадают, и опять ничего, одна пустота. Он стоит посреди купе и жадно глотает ртом воздух. Обведя взглядом лица вытаращившихся на него людей, молча влезает на свое место и быстро засыпает, словно ничего и было.

Первые месяцы по приезде ушли на домашние хлопоты. Виктор хотел учиться, но до летних экзаменов в институт оставалась еще масса времени. Он устроился шофером в сельпо и с утра до вечера крутил баранку, развозя по магазинам разнообразные товары.

Наступил новый, 1984 год, зима унеслась вслед за последней хвостатой вьюгой, весна протекла вместе с таяньем льдов, и как-то незаметно наступило лето. Бебишев взял отпуск и, обложившись книгами, принялся готовиться к поступлению в вуз.

День стоял жаркий до умопомрачения. Виктор взял учебник и отправился в беседку, но вместо того, чтобы зубрить, разложил перед собой письма, полученные от ребят, и начал не спеша перечитывать их. Не было письма только от Сухарева. Похоже, тот, получив вторую группу, обиделся на весь белый свет и, укрывшись в своей скорлупе, играет в обиженного судьбой одиночку. Мишка Блатной писал много и, как всегда, бессвязно, что означало хорошее расположение его духа. Чепиков ограничился двумя строками и размашистой надписью во всю страницу «ПИШИ». Козулин познакомился с девушкой и вскоре собирался жениться, а Серега Молотов готовился стать отцом, но жениться пока не собирался. Виктор отчетливо представил себе, как тот, махнув рукой, тянул свое извечное «успеется».

Бебишев пролистал все письма и аккуратно сложил их в стопку, затем закрыл глаза и представил их всех, собравшихся вместе. В груди заныло, ему стало до ужаса тоскливо, и со всей отчетливостью Виктор вдруг осознал, насколько сильно он скучает по их обществу и что нет и не будет у него друзей более близких. Потом он долго лежал на прохладной скамье, погруженный в свои мысли, и сам не заметил, когда уснул, а может, он и не спал вовсе. Ему казалось, что он вспомнил и заново переживал тот день от самого начала и до того момента, когда, теряя сознание, оседал на камни. Весь мокрый от пота, Виктор сел и открыл глаза. «Неужели все это было на самом деле? – подумал он. – И два каравана, и минометный обстрел, и мерещившиеся все время камни? Да, камни – они были на самом деле, драгоценности, сверкавшие всеми цветами радуги… А может, это всего лишь сон, плод больного воображения? Тогда почему же я так отчетливо помню слова взводного, выражение его лица? Нет, все это определенно было; и сокровища, настоящие сокровища, до сих пор спрятаны под тем камнем». Виктор встал, и в его мозгу отчетливо прозвучал голос старшего лейтенанта: «Привезем и отдадим в штаб под расписку…»

Про учебу было забыто. Бебишев засобирался назавтра в райцентр. Но съездить сразу было не суждено – вместо этого пришлось поехать к больной бабушке и ухаживать за ней долгие два месяца. И только через две недели после ее похорон Виктор, надев выходной костюм и нацепив боевые награды, отправился на прием к председателю исполкома. Четыре часа просидев в приемной, он наконец дождался своей очереди и, твердо ступая, вошел в начальственный кабинет. Сидящий за столом человек с опухшим лицом поднялся ему навстречу и, подав для пожатия большую мягкую ладонь, участливо спросил:

– Какие проблемы у воина-интернационалиста? Поможем! Обязательно поможем, – и поспешно добавил: – Если, конечно, это в наших силах. – Затем, не дожидаясь ответа, сделал приглашающий жест в сторону расставленных кресел.