Текст книги "Живые дела"

Автор книги: Анатолий Алексин

Остап Вишня
Василий Иванович

– Вот и я пришел! Здравствуйте!

– Здравствуй, Васько! Один пришел?

– Один.

– И не побоялся?

– А чего бояться?

– В кукурузе волки сидят. Разве не слышал?

– Я волков не боюсь. Я читал в одной книге, что волки людей боятся и только тогда нападают, когда голодны. Голодные они зимой!.. А теперь лето.

Перед нами стоял светловолосый, с синими-пресиними глазами мальчик, в голубой майке и черных трусиках.

Мы с доктором Иваном Кирилловичем прогуливались по высокому берегу реки Оскол, разыскивали кусты шиповника.

– А я к вам за уткой, Иван Кириллович, – сказал Васько.

– Прекрасно! – ответил Иван Кириллович. – Мы сейчас пойдем домой, и ты получишь утку.

Иван Кириллович был несколько дней назад в детском доме, где живет Васько, и обещал подарить ему утку. Вот Васько и пришел за ней.

– Тебя Васьком звать? – решил я завести разговор с мальчиком, когда мы возвращались из лесу.

– Да. Василий Иванович Шумейко.

– А сколько тебе лет?

– Девять.

– А как тебе в детском доме живется?

– Очень хорошо. Я уже хожу в школу, во второй класс.

– А как ты учишься?

– Я отличник. У меня одни пятерки. А еще у меня в детском доме кролики есть! Две пары и двенадцать маленьких. Голубые кролики. Я для них крольчатник построил. И курочка с петухом у меня живут. И – галка!

– Какая галка?

– Настоящая галка. Птица! Такая ручная-ручная! Я позову ее: «Галя, Галя!» – и она тут же летит ко мне и садится на плечо или на голову. Она очень любит сахар. Сядет на плечо и сразу: «Кррра! Дай сахару!»

– А где ты ее раздобыл?

– Она выпала из гнезда… Я подобрал ее и выходил. Она ни к кому в руки не идет, только ко мне… А я в детском доме учусь еще и музыке. На рояле играю. Учительница говорит, что если я буду учиться, то буду хорошо играть.

– А тебе хочется научиться хорошо играть на рояле?

– Хочется! Я на баяне уже умею играть. Я играю, а Галя моя ходит и подпрыгивает. Танцует! Мне очень хочется научить танцевать мою галку и курочку с петушком тоже. К нам в клуб приезжал цирк. Я видел, как дрессированные собачки танцевали под музыку. А можно научить танцевать галку и петуха?

– Ты ведь говоришь, что твоя галка танцует.

– Мальчики смеются, они говорят, что она не танцует, а так просто прыгает, как всегда. А мне кажется, что она будто прислушивается к музыке и танцует.

– А ты сам умеешь танцевать? – спросил я Васька.

– Я ведь в танцевальном кружке. Я знаю много танцев: и польку, и краковяк, и казачок, и гопак, и лезгинку. За лезгинку я даже приз получил. В районе, на вечере самодеятельности. Меня премировали книжкой «Сказки Пушкина»… А вы видели дрессированных птиц?

– Видел, – говорю я. – Есть дрессированные попугаи, сороки, галки, журавли.

– А они танцуют?

– Я видел только, как журавль танцует. Его научил один дедушка. Дедушка играет на дудочке, а журавль танцует. Прямо замечательно! Ноги у журавля длинные, он перебирает ими, а потом еще вприсядку танцевать начинает.

– А вы не видели, чтоб галка танцевала?

– Нет, не видел.

– Мне хочется научить мою галку танцевать. И петуха с курочкой. И утку. Вот возьму у Ивана Кирилловича утку и тоже буду учить ее. Я очень люблю дрессировать животных! У меня есть ученые кролики. Через мои руки перепрыгивают! Я думаю и птиц научить.

– Попробуй! Только терпения, Вася, надо много. Может быть, и научишь. Ты, наверно, хочешь быть артистом в цирке или дрессировщиком?

Васько как-то загадочно улыбнулся.

– А разве это плохо? – спросил он.

– Почему, – говорю я, – плохо? Наоборот, очень хорошо: знать жизнь животного, его повадки, учить его разным вещам… Только мучить животных нельзя. Ты читал про дедушку Владимира Дурова? Он устроил такой театр, где артистами были звери…

– Я читал. Я про Дурова все прочитал. Вот если бы быть таким, как Дуров!

– А ты заметил, что Дуров никогда не бил своих зверей. Он их только лаской учил. Лаской! И всегда им что-нибудь вкусненького давал, если они хорошо вели себя.

– И я свою галку сахаром угощаю, когда она прилетает ко мне и делает то, чему я ее учу. Я буду и галку, и петуха с курочкой дрессировать, и утку! Я – терпеливый…

Когда мы пришли домой, Иван Кириллович пригласил Васька пообедать. Он отказался:

– Нет, спасибо, я побегу! Я отпросился, только чтобы сбегать за уткой, а все наши пошли помогать колхозу собирать кукурузу. Я должен догнать их и перегнать. До свиданья!

– До свиданья, Василий Иванович! Смотри, утку не упусти!

– Не упущу! – крикнул Васько и, подпрыгивая, помчался вниз с горы по направлению к дороге.

* * *

Недавно я получил письмо от председателя колхоза из того села, где живет в детском доме мой синеглазый друг – Василий Иванович Шумейко.

Председатель писал:

«Очень прошу вас купить в Киеве лыжи и лыжный костюм. Правление колхоза решило премировать Васька Шумейко за хорошие показатели по очистке свеклы от долгоносиков и сбору колосков и кукурузы. Остальные подарки мы достали в районе, а лыж и лыжных костюмов нет. Под Новый год у нас будет торжественное собрание колхозников, на которое мы пригласим наших замечательных маленьких друзей, воспитанников детского дома. На этом собрании мы хотим премировать их за помощь, которую они нам оказали…»

Я купил и послал.

А вскоре я получил письмо и от доктора Ивана Кирилловича. Вот что там было написано:

«Приходил поздравлять меня с Новым годом Василий Иванович Шумейко. Прибежал на лыжах в новеньком красном лыжном костюме. Бежит, раскрасневшийся, а на плече у него сидит галка. Говорит, что галку он уже научил танцевать, а вот утка никак не хочет. «Но я ее, говорит, все равно научу!»

Ох, выйдет из нашего Василия Ивановича второй Дуров, ох, выйдет!»

Мирмехти Сеид-Заде
Школьница Хумар

 
Горных пастбищ красоту
Летом видела Хумар
И с подружками в саду
Забывала солнца жар.
 
 
Пенье слушала речной
Несмолкающей струи,
А в листве над головой
Заливались соловьи.
 
 
В яркой зелени полей
Догоняла мотылька
И вдыхала грудью всей
Запах нежного цветка.
Но уже домой пора,
И ребята говорят:
– До свидания, гора,
Мотыльки, луга и сад!
 
 
Вспоминать мы будем вас
И вернемся через год!.. —
И Хумар впервые в класс
Вместе с мамою идет
 
 
И несет перед собой
Сумку, чтоб не потерять:
Ведь в чудесной сумке той —
Книга, ручка и тетрадь!
 
 
Переходит на углах
Через улицы сама
С черной сумкою в руках
Первоклассница Хумар.
 
 
Просит маму по пути
Очень ласково она:
– Ты иди чуть позади,
Будто я иду… одна.
 

Иван Дмитриевич Василенко
Семейный совет

Шестого ноября, в последний день четверти, раньше всех домой вернулся Миша. Для школьного вечера девятиклассники приготовили сцены из «Разлома» Лавренева, а Мишин класс, восьмой, – из «Леса» Островского. Миша должен играть Аркадия Счастливцева; роль свою знал он нетвердо и теперь, став в кабинете отца перед зеркалом, принялся усердно повторять ее.

Вслед за Мишей вернулась из школы Маша, девочка лет тринадцати, смуглая, с печальными глазами, с неторопливо-спокойными движениями – вся в мать. Она постояла у двери кабинета, откуда слышались дребезжащий смех и жидкий голос Счастливцева, снисходительно улыбнулась и пошла в кухню. В кухне, как и во всех комнатах, уже было к празднику побелено, вымыто, прибрано. Маша поставила на плиту кастрюлю с супом, а в духовую задвинула жаровню с уткой и пошла в столовую накрывать на стол: мама, фельдшерица детской больницы, сегодня придет только в пять часов, – вот Маша и заменяет маму.

В парадную дверь трижды постучали. Так, кулаком, обычно стучит Ваня, самый младший в семье, только в прошлом году начавший ходить в школу. Но сейчас стучит он что-то очень громко и торопливо – не случилось ли чего? Маша открыла дверь и настороженно посмотрела на брата, а тот, бросив на подзеркальник книги, приблизил лицо к самому лицу сестры (он был сильно близорук) и пухлыми губами зашептал:

– Маша, ты знаешь что? У Пети в табеле будет двойка…

– Что ты говоришь! – также шопотом воскликнула Маша и даже прикрыла глаза. – А у мамы сердце… Да откуда ты знаешь?

– Знаю! Я сам слышал, как Надежда Ивановна сказала ему в коридоре: «Петя Гущин, ты не подтянулся по арифметике – придется выставить тебе в табель двойку».

– По арифметике! – еще больше огорчилась Маша. – Основной предмет… Как же это получилось? Ах, Петя, Петя!.. Где он?

– Не знаю… Я ему сказал: «Петя, пойдем домой». А он мне: «Это необязательно. Я теперь могу делать что угодно: я двоечник».

– Да как же ты его оставил! Он с отчаяния может такого наделать…

– А я не оставил, я сказал: «Ты сначала пообедай». А он мне: «Ну, пообедать я, пожалуй, пообедаю. Только ты про двойку не говори дома». И пошел в раздевалку. А я скорей сюда…

Маша вернулась в столовую, постояла в раздумье и решительно сказала через дверь:

– Миша, иди сюда! Миша, ты слышишь? Сделай паузу хоть на пять минут. Тут такое случилось!..

– Какую паузу? – басом спросил Миша, появляясь на пороге. Он был мал ростом, худощав (в отца) и, чтоб усилить авторитет старшего среди детей, иногда говорил на самых низких нотах. – Никакой паузы в ремарках нет. Выдумываешь!

– Ах, да я не о том!.. Петя двойку получил. Так и в табеле останется. А у мамы сердце…

Миша недоуменно посмотрел на сестру:

– Как же так? Почему?

– Не знаю. Думай, что делать.

– А что ж я могу придумать? Да мне и некогда думать. У меня вон Аркашка на шее.

– Аркашка – не живой, это из пьесы, а Петя – брат.

– Брат… Нянчиться с ним? А по чему двойка?

– По арифметике.

– Вот чучело! Математика теперь – основа всему. Без математики, как без рук. Кто не знает математики…

– Да ты говори, что делать!

Миша подумал:

– Разве сразу скажешь! Да еще натощак…

– Обедать сядем, когда Петя придет. А ты пока думай.

– «Думай»! – буркнул Миша и, повернувшись к зеркалу, опять заговорил дребезжащим голосом: «Геннадий Демьянович, бесподобно! Уж как я комфорт люблю, кабы вы знали!»

Полчаса спустя все четверо сидели за столом и ели суп. Петя, десятилетний мальчик, очень похожий на Машу, изредка поднимал от тарелки глаза и украдкой поглядывал на сестру и старшего брата: не выдал ли Ваня? Уж очень все какие-то серьезные.

Потом ели утку, потом убирали со стола и мыли посуду – и всё это молча.

Петя не выдержал.

– Все улицы в знаменах, – сказал он и опять глянул на Мишу. – А на горсовете – звезда. Огро-омная!

– Да, – с печальным упреком отозвалась Маша, вновь накрывая на стол скатерть, – всем праздник, только нам…

«Выдал!» – решил Петя. Он сел на стул и обреченно опустил глаза.

– Нечего ходить по комнате! – сердито сказал Миша Ване. – Садись. И ты тоже, Маша. Надо обсудить.

Все опять сели за стол.

– Ну, герой, объясни, как это тебя угораздило.

– Что? – попытался Петя сделать вид, что не понял.

– Двойку кто в табель заработал?

Петя глотнул воздуха и не ответил.

– Так нельзя, – вмешалась Маша. – Он, может, больше нашего переживает. Надо выяснить все спокойно… Как это случилось, Петя? Расскажи.

Петя поднял повлажневшие глаза:

– Ну как! Она спрашивает: «Петя Гущин, чему равняется вычитаемое?»

– Какое вычитаемое? – не понял Миша. – В задаче, что ли?

– Да нет! Вообще, чему равняется вычитаемое. Я сказал: «Вычитаемое равняется уменьшаемому плюс…» Ну, не помню, как я сказал, только неправильно сказал. Она мне: «Подумай». Я подумал и опять неправильно сказал. Она опять: «Подумай». А как тут думать, когда все на тебя смотрят и ждут, а Сенька Жмыхов рожицы строит!

– Значит, не знал, – строго сказал Миша. – Если б знал, так ответил, хоть бы на тебя вся школа смотрела, хоть бы весь мир.

– Не знал, – уныло признался Петя.

– Дальше.

– Она и говорит: «Я тебе никакой отметки сейчас не поставлю, а дам тебе время исправиться. Обещаешь?» Я сказал: «Обещаю». И больше про вычитаемое не спрашивала. А позавчера опять спросила…

– Про вычитаемое?

– Да.

– Ну?

– Ну, я… опять не ответил.

– Да почему же? – развела Маша руками.

– Я думал, что она забыла…

Миша встал и заходил по комнате.

– Вот он – сознательный товарищ! «Я думал, что она забыла»! А если забыла, так и учить не надо? Значит, если учитель забудет спросить меня о слоне, например, так я могу до седых волос не знать, что это за птица такая?

– Птица?! – изумился Ваня. – Разве слон – птица?!

– Ну, так говорится… Дальше!

Дальше выяснилось, что Петя еще и примеры, заданные на дом, не решил.

– Да почему же? – опять спросила Маша.

Петя засопел и не ответил.

– Вопрос усложняется, – многозначительно сказал Миша. – Надо проанализировать положение. Прежде всего выясним, нет ли тут случая перегрузки общественными поручениями. Ты кто в отряде?

– Член совета отряда.

– Это мы знаем. А еще? Есть другие поручения?

– Нет.

– Отпадает. Анализируем дальше: с кем дружишь?

– С Валей Козлюком. Ты же знаешь.

– Мальчишка превосходный! Отпадает. Так в чем же дело? Ужасно запутанное положение! А может, ты много читаешь? Это тоже бывает.

– Да, он читает много, – подтвердила Маша. – Что это у тебя за книжка была, такая толстая? Где она?

Петя еще ниже опустил голову и что-то неясно прошептал.

– Что? – в один голос спросили Миша и Маша. – Говори громче.

Петя вздохнул и поднял голову:

– Надежда Ивановна отобрала.

– Так вот оно в чем дело! – с торжеством воскликнул Миша. – Товарищ, оказывается, даже на уроках читает! Здорово!

– Увлекся, – снисходительно сказала Маша. – Это правда бывает. Вот у нас одна девочка, тоже очень хорошая ученица, – так много читала, так много, что всю географию запустила! Теперь догоняет. Петя тоже догонит. Тут, главное, у мамы сердце…

– Почему это – главное? – пожал Миша плечом. – Вот у тебя всегда с логикой так. Ну, ты подумай: если это главное, то при хорошем у мамы сердце можно и на двойках учиться? Совсем не в этом дело! Тут – честь, понимаешь? У старшего брата по всем основным предметам пятерки…

– Положим, по русскому у тебя четыре, – напомнила Маша.

– Правильно, четыре, но в следующей четверти будет пять – это я обещаю твердо. Дальше: сестра – круглая отличница, младший брат – отличник. А, главное, отец – известный новатор! Каково ему будет узнать, а?

– Так, – язвительно сказала Маша. – Только у тебя логика. Если главное – отец известный новатор, то дети неизвестных могут и на двойках учиться?

– Я этого не говорю… Впрочем, с тобой запутаешься. Главное в том, чтобы хорошо учиться, – вот в чем главное! Какой из Петьки выйдет, скажем, конструктор, если он не знает, чему равняется вычитаемое? Кстати, Петя, как же ты этого не знаешь? Ведь это просто. Допустим, на столе у нас четыре яблока. Одно Ваня съел. Сколько осталось? Три. Значит, четыре – это уменьшаемое, единица – вычитаемое, три – разность. Чему же равняется вычитаемое? Если яблоко, которое съел Ваня, прибавить к разности…

– Прибавить? – опять удивился Ваня. – Как же его прибавить, если я его съел?

– Это – теоретически. Не перебивай. Ага! Не прибавить, а отнять. Если от четырех отнять три, то и получится один. Итак, вычитаемое равняется уменьшаемому минус разность – ясно? Ну, да тебе потом Маша объяснит: она будущий учитель. А теперь скажи: как же ты завтра будешь шагать на демонстрации? Как, а?

Петя поморгал и нерешительно сказал:

– Как все: правой, левой, правой, левой…

– Во-первых, не правой, левой, а левой, правой. Всегда надо начинать с левой, иначе ты всю колонну с ноги собьешь. А во-вторых, я тебя не о ногах спрашиваю, а о совести. С какой совестью ты прошагаешь мимо трибуны? Ведь на трибуне, может, и твой отец будет стоять. Ну, поставь себя на его место, представь, что ты отец, что у тебя четверо детей… Представляешь?

– Нет, – огорченно сказал Петя.

– Гм… положим, тебе это, действительно, трудно представить… Ну, как же на тебя воздействовать? А тут еще я роль не доучил… И чего мне дали этого Аркашку! Я б Несчастливцева куда лучше сыграл! – Миша приложил ладонь к груди и басом сказал: – «Я чувствую и говорю, как Шиллер, а ты – как подьячий! В дорогу, Аркашка! Руку, товарищ!» – И оглядел всех по очереди: – Здорово, правда?

– Правда! – живо отозвался Петя, довольный тем, что от него, кажется, начинают «отвязываться».

Но Маша и не думала менять тему.

– Хорошо, – сказала она, – я с ним позанимаюсь. Надо проверить все с самого начала. Может, у него есть и другие слабые места – правда, Миша?

– Конечно, – с готовностью согласился Миша. – Проверь, Маша, обязательно проверь! Я тоже помогу… И почему ты сам не сказал нам, Петя? Получил двойку – ну и сказал бы… Мужества не хватило, да?

Петя покраснел, наклонил голову и еле выдавил из себя:

– Я боялся вам… праздник испортить…

Все растроганы и сидят молча.

– Может, и я так сделала б, – после раздумья говорит Маша. – Разве легко?

– Ну, это у вас там, в женской школе, такие чувствительные, а мужчина должен быть…

– Эгоистом? – прищурила глаза Маша.

– Не эгоистом, а мужчиной, да!

Некоторое время Маша спорит, но в конце концов соглашается, что хотя и нелегко огорчить близких, а сказать надо, по крайней мере сестре.

– Да, – говорит Миша, – праздник ты нам того… Ну, ничего! Мы тебя вытянем. На круглых пятерках будешь учиться! А вот с мамой… Действительно, как же быть с мамой? Не хочется праздник ей портить. Да и сердце…

– Ага, вот видишь! – восклицает Маша и решает: – Будем сами переживать, а ей – ни слова, пока праздники не пройдут.

– Ладно, – сказал Миша. – А после праздников? Девятого по всем классам родительское собрание и выдача табелей. Она пойдет в Петин класс – и расстроится.

– А пусть она пойдет в Ванин класс или в мой.

– Можно и так, – согласился Миша. – А в Петином классе родителей представлять могу и я.

Но тут Петя обнаруживает неожиданное сопротивление.

– Не хочу! – говорит он упрямо. – Пусть мама идет в мой класс! Чего я буду прятаться! А девятого я сам ей все расскажу. Ну и что ж, что сердце! Мы с папой ее с утра подготовим.

– Ну, и так хорошо, – одобрил Миша. – Главное, на праздниках не проговориться – слышишь, Ваня?

– Я?! – глянул на брата Ваня и покраснел. – Что я, маленький!

– Ну и хорошо, ну и хорошо! – вместе говорят Миша и Маша. – А теперь чистить ботинки: до вечера уже немного осталось.

Спустя немного времени из передней доносится скрип поворачиваемого в замочной скважине ключа. Все делают друг другу предостерегающие знаки и гурьбой идут в переднюю встречать маму.

Иван Дмитриевич Василенко
Подкова

В топот сотен ног, в ребячий гомон ворвался веселый, бойкий звон, и спустя немного в школе наступила тишина. В одних классах продолжались уроки, в других, уже опустевших, хозяйничали с мокрыми тряпками в руках уборщицы, а в седьмом классе начался обор второго звена. Мальчики и девочки уселись тесной группой. Остальные парты пусты: стоят и будто прислушиваются, о чем там, в левом углу, толкуют ребята, когда все их товарищи по классу уже пошли домой обедать. За столом сидит Наталья Ивановна, классный руководитель. Она проверяет тетради, и их голубоватая стопа с левой стороны делается все ниже, а с правой постепенно растет. Кажется, будто Наталья Ивановна целиком ушла в проверку. В действительности, она слышит каждое слово и в любую минуту, когда это понадобится, готова вступить в разговор. Но пока в этом нет нужды: сбор очень умело ведет вожатый Ваня Кудрин, черноволосый худощавый мальчик лет четырнадцати. Он еще носит пионерский галстук, но на груди у него уже значок не с пылающим костром, а с красным знаменем и буквами ВЛКСМ: две недели назад Ваню приняли в комсомол.

– Сегодня мы поговорим о подкове, – сказал он, и его чуть раскосые глаза на мгновенье лукаво прищурились, – Толя, начинай.

Круглое лицо Толи Люлина сделалось сразу розовым. Чтобы скрыть смущение, он сдвинул брови и сердито посмотрел в сторону.

– О подкове? – недоуменно спросила беленькая Оля Кучеренко. – О какой подкове?

– О лошадиной, – веско сказал Николай Хорошаев, самый большой по росту ученик в классе. – Ты ничего не знаешь. Сиди и слушай.

Толя перевел сердитый взгляд на вожатого:

– Можно и без… подковыривания.

– Да что ты, Толя! – добродушно воскликнул Ваня Кудрин. – Подкова – это… вроде символа. Ты не обижайся. Расскажи, с чего началось.

– Ну, если интересно… – Смущение так же быстро сошло с лица Толи, как и появилось. – Все рассказывать?

– Все.

Толя улыбнулся, весело посмотрел на ребят и начал:

– Мы с Ваней Кудриным по физике вместе готовим уроки. Мне трудно одному. Все другие предметы – ничего, а физика почему-то не дается. Вот он пришел ко мне, разобрали мы законы отражения света, высчитали угол между падающими и отраженными лучами и сели играть в шахматы. Сначала разыграли ферзевый гамбит, потом сицилианскую. Вдруг Ваня спрашивает: «А зачем ты повесил на дверь подкову?» – «Какую, говорю, подкову? Я никакой подковы не вешал». – «А что ж, – говорит Ваня, – сама она на дверь повесилась?» – «Да на какую дверь?» – «А в передней». И тут я вспомнил, что у нас на дверях действительно висит подкова, давным-давно… Так примелькалась, что мы ее уже перестали замечать. «А, говорю, верно: висит. Это ее еще старые квартиранты повесили». – «А зачем?» – спрашивает Ваня. «Кто их знает! Бабушка объясняла, что в старину такое поверье было: если старую подкову повесить на дверь или к порогу прибить, то в дом счастье войдет…»

Ребята дружно засмеялись. Не поднимая от тетради головы, улыбнулась и Наталья Ивановна, но тут же сдвинула брови и резким движением карандаша выправила в слове «вырастить» «о» на «а».

Толя выждал, когда смех утих, и продолжал:

– Тогда Ваня говорит: «Так то ж в старину, а теперь не старина, а новейшее время. Почему ж он висит?» – «Кто – он?» – спрашиваю. «Да пережиток этот». – «Не знаю, говорю, почему он висит. Я его повесил, что ли!» – «А ну, пойди, говорит, спроси у бабушки». Я пошел в столовую и спрашиваю: «Бабушка, почему у нас висит эта подкова?» А бабушка отвечает: «Потому, что никто не догадался снять ее». Я вернулся и говорю: «Потому, что никто не догадался снять ее». А он опять наступает: «Ну хорошо, отцу твоему и матери некогда: отец стоквартирный дом строит, мать в карете скорой помощи ездит, а куда ты смотришь? Перед тобой такое добро висит, а ты – ноль внимания, да?» – «Вот это, говорю, добро? Старая подкова?!» А он мне: «Да ты знаешь, сколько страна должна дать стали за пятилетку?» – «Знаю, говорю, не хуже тебя». – «Хорошо, а как же ты помогаешь стране выполнить этот план?» – «Так же, говорю, как и ты. Что я, сталевар, что ли? Я ученик: мое дело учиться». А он напирает: «Значит, если б ты эту подкову отдал государству, так стал бы хуже учиться, что ли?» – «Подкову? – говорю. – Ты что, смеешься? Да зачем она государству?» – «Как, спрашивает, зачем? Да ведь это металлический лом! Из этой подковы можно комбайн сделать или даже шагающий экскаватор». Я говорю: «Сколько ж их собрать надо! В подкове и двухсот граммов нет». – «Это, – отвечает он, – ничего не значит. На одном складе был случай, когда муравьи перетащили из подвала к себе на чердак целую тонну сахарного песку. Милиция с ног сбилась, пока нашли виновных. Это – вообще. А в частности, подкова твоя весит не меньше трехсот граммов». Тут мы начали спорить: я – двести, он – триста. Спорили, спорили, потом сняли подкову и пошли взвешивать ее.

– Куда? – заинтересовались ребята.

– В «Гастроном».

– А вас оттуда не выпроводили?

– Нет. Продавщица только сказала: «Мы на этих весах пряники взвешиваем, а вы с лошадиным инвентарем лезете». Потом завернула в бумагу и взвесила.

– Ну и сколько? – спросили ребята.

– Триста шестьдесят три грамма. Мы вернулись с Ваней домой и повели принципиальный разговор.

– Какой разговор? – не поняла Оля Кучеренко.

– Принципиальный.

– Да о чем?

– Ну, о счастье. Ваня сказал: «Счастье в дверь само не лезет, хоть сто подков повесь. Счастье надо добывать».

– Это известно, – авторитетно сказал Николай Хорошаев.

– И неправильно, – в тон ему добавил коротенький, плотный Гриша Груздь.

– Почему это? – вызывающе спросил Толя.

– Потому, что неясно. Можно подумать, что каждый должен добывать счастье только для себя.

– Зачем – каждый для себя? – повернулся к нему Толя. – Все вместе. Одним словом, мы говорили, что наш отряд еще очень мало сделал для страны, что наше звено тоже отстает.

– Ага, отстает! – торжествующе сказала остроглазая Галя Чернышенко. – А как же ты про наше звено стихи такие написал?

– Какие «такие»?

– Уже не помнишь?

 
Ох, звено ты боевое!
Крепче ногу, шире шаг!
Хоть по счету и второе,
Зато первое в делах!
 

– Ну, это когда было! Да я от них потом сам отказался: Гриша Груздь говорит, будто такие стихи еще до меня кто-то написал, только не про звено, а про роту суворовцев… Не в этом, ребята, дело. Дело в том, что после принципиального разговора мы зашли за Николаем Хорошаевым и все втроем пошли на склад «Утильсырье».

– Вот так прогулка! – пожала Галя острым плечом. – Там же – тряпки!

– Вот так сознательность! – в тон ей отозвался Николай Хорошаев. – А тебе бы только на каток?

Наталья Ивановна впервые за все время оторвалась от тетрадей и недоуменно посмотрела на Галю. Та растерянно моргнула.

Вожатый сделал знак Толе, чтобы он сел.

– Что мы втроем видели на складе, расскажет Николай Хорошаев.

– Могу, – поднялся Николай. – Конечно, были там и тряпки. Что ж такого! Они идут на выработку самых лучших сортов бумаги. Но нас интересовал больше металлический лом. Мы, Наталья Ивановна, столько там видели! – обратился он к учительнице. Та подняла голову и карандашом показала, чтобы он повернулся к своим товарищам. – Мы там, ребята, столько видели! – повторил Николай. – Вот, например, крыло самолета: дюралюминий с него содрали, оно и лежит, как скелет какого-то ископаемого. Шасси, разбитый тягач… да всего не перечислишь! Уж мы смотрели, смотрели – еле оторвались. Потом пошли в тот угол, где всякий домашний лом складывают. Даже смешно стало, честное слово! Такие там допотопные вещи! Самовар медный с помятыми боками, древняя гиря… Так на ней и написано: «десять фунтов». Но были и современные вещи: кастрюли, тарелки… Там всё принимают и даже деньги платят. Ну, деньги нам не нужны. Разве мы из-за денег? Мы вот что думаем, ребята: если каждый из нас покопается в кладовой, да в сарае, да в погребе, да на чердаке, то чего он только не найдет! Но, конечно, надо согласовывать с родителями. Один наш отряд, я считаю, может на целый трактор металла собрать. А что, нет? Соберет!

Николай решительно оглядел звено и сел.

– Кто еще хочет сказать? – спросил вожатый.

– Можно? – подняла руку беленькая Оля Кучеренко. – А у нас тоже есть медный самовар и тоже с помятыми боками. Папа сколько раз говорил маме: «И зачем ты держишь эту археологию?» А мама ему: «Как можно! А из чего Архип Христофорович чай будет пить?» А Архип Христофорович – это мамин двоюродный дедушка. Ему уже девяносто лет. Он приходит к нам раз в году, в день какого-то Андрея Перво… Вот забыла: не то Первостепенного, не то Перворожденного. Ах, вспомнила! Первозванного… Приходит и говорит: «Ну, внучка, ставь самовар: я люблю, чтоб на столе мурлыкало и дымком пахло». Вот какие пережитки! Так я хочу спросить звено, как же согласовать с мамой вопрос об этом самоваре: сдавать его или нет?

Все растерянно переглядываются. Наталья Ивановна откладывает тетрадь и выжидательно смотрит на ребят.

– Я думаю, не надо, – говорит наконец вожатый. – Пусть дедушка пьет. А вы что скажете, ребята?

– Не надо! – хором отвечает звено.

– Вот и я так думаю! – живо подхватывает Оля. – А вместо самовара я лучше попрошу у мамы старый примус.

Наталья Ивановна опять склоняется над тетрадью и мягко вычеркивает второе «н» в слове «серебряный».

– Товарищи, – сказал вожатый, – мы еще ничего не решили, а Оля уже – примус. Давайте еще поговорим.

– Все ж ясно! – отчеканивает Гриша Груздь. – Куда нести?

– А я уже покопался и согласовал с родителями, – сказал Николай. Он прочитал список старых вещей и раздумчиво спросил: – А вот что делать с гривной? В погребе я нашел огромную бронзовую монету. С килограмм весом.

– Тащи и монету! – решает звено.

– Что вы! – вскинула голову Наталья Ивановна. – В музей сдай.

– Правильно, в музей, – согласились ребята. – Это, наверно, еще при Илье Муромце такие монеты выпускали, чтоб было чем драться, в случае чего.

Дверь тихонько открылась, и в класс, осторожно ступая, вошел Сидор Петрович, школьный сторож.

– Я вот зачем, – шопотом, чтоб не помешать, сказал старик: – Давеча, Наталья Ивановна, вы просили местечко в сарае освободить, так я все дрова в меньший сарай сложил, а большой вам оставил. Пусть несут, ничего… Сарай просторный, ничего…

И попятился к двери.

– Спасибо, Сидор Петрович, – кивнула учительница. Потом повернулась к ребятам и объяснила: – Ваня Кудрин советовался со мной, и я заранее была уверена, что вы подхватите его мысль.

– Значит, в школу нести, Наталья Ивановна? – спросили ребята.

– В школу. Соберем и сдадим от всей школы. Ведь, я думаю, и другие отряды дремать не будут. А от денег нам отказываться незачем. Если ваши родители не захотят принять деньги за свои вещи, мы на эти деньги инструментов накупим для рабочей комнаты, новых книг для библиотеки… Да мало ли у нас потребностей!

– Ветродвигатель построим во дворе, – подсказал Николай. – Будем своим электричеством аккумуляторы заряжать в физическом кабинете.

– Правильно, ветродвигатель! – подтвердил Гриша Груздь. – Чего ветру даром пропадать!

– Ребята, – загорелась Оля, – если всей дружиной собирать, так чего только мы не соберем! И железо, и чугун, и цинк, и латунь, и свинец… Да все! А значит, из нашего металла любую машину построить можно будет? Вот хорошо, если б мы сами сказали, что строить! Приедут к нам за ломом, а мы скажем: «Будьте добры, отвезите, пожалуйста, наш металл на тракторный завод. Пусть там сделают из него самый большой трактор и на нем напишут, кто этот металл собрал».

– Это ж зачем? – глянул на Олю исподлобья Гриша Груздь.

– Ну, все-таки приятно… Понимаешь, весна, солнышко светит, а в поле наш трактор идет – огромный! Так землю и пашет, так и пашет! Люди спрашивают: «Чей это такой трактор большой? Мы такого еще не встречали». А тракторист им: «Так это ж пионерская дружина имени Павлика Морозова металл собирала! Посмотрите, тут же написано»… Разве не приятно?

– Приятно, – сказала и Галя Чернышенко. Ее глаза, всегда такие острые, глянули на Олю мягко и доверчиво: – Да разве, Олечка, только трактор? Можно изготовить открытый автомобиль мест на двадцать, такой красивый, чтоб все радовались, и катать в нем детишек из яслей.

Ребята увлеклись, забыли о самоваре с помятыми боками и говорят уже о шагающем экскаваторе с гигантской стрелой, о чудо-машинах, которые придут на смену экскаватору, и о том, как они сами будут строить такие машины.

Наталья Ивановна опустила карандаш и смотрит, улыбаясь, на ребят. Надо бы тут вмешаться в разговор, но учительница не торопится: пусть потолкуют, помечтают, а уж потом она объяснит, как мудро, по строгому плану, распределяет государство свои ресурсы. Да заодно расскажет и о вспыхнувшем сейчас воспоминании: вот и на двери хижины, где жила она в детстве, висела старая подкова, а в дверь входили только горести, нищета да болезни. Счастье пришло сразу во все хижины и стало счастьем всех людей…