Текст книги "Дама полусвета (Душа так просится к тебе)"
Автор книги: Анастасия Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Грек усмехнулся. Отодвинувшись от стола, последовал было совету, но через минуту, смущенно мотнув головой, снова взялся за ложку.
– Прости, мать, другим разом. Лучше уж жрать буду. Настроение не то.
Хеся понимающе вздохнула, стоя за спиной у Грека и поглаживая его по плечу. Некоторое время спустя, глядя в темное окно, задумчиво произнесла:
– Грек, я тебе вот что скажу. Я шчас сидела, смотрела на них обоих, на Сережу с Гитькой… Вот хоть забожусь тебе, никогда за всю жисть проклятую такого не видала! От них, когда они друг на друга глядят, искра летит! Как от паровоза! Так что ты уж промеж них не встромляйся, – размажет…
Грек, не отвечая, доел борщ. Молча поцеловал Хесину руку, встал, вышел за дверь и бесшумно, как кот, исчез в густой осенней темноте.
Луна, весь вечер прятавшаяся за наползшими со стороны Новороссийска рваными клочьями туч, неожиданно прорезалась между ними длинным палевым лучом, выхватив из темноты полосу выглаженной прибоем гальки, несколько перевернутых рыбачьих шаланд и оседлавшую одну из лодок Катерину. Рядом на песке сидел Валет и, недовольно ворча, прижимал к разбитому носу горсть мокрых камешков.
– Черт… Не унимается…
– Поди в море, умойся, – мрачно отозвалась Катерина. И снова взорвалась яростным шепотом, взмахнув руками и чудом не свалившись с покатого бока шаланды: – Нет, но какого же черта! Какого черта!!! Как же у тебя совести хватило – такое… такое! Про меня!.. Я три года как в монастыре жила! И еще столько же, и трижды столько пробыла бы, ничего без тебя не хотела, никого не видела, а ты!.. О-о-о, проклятый, вот этого я тебе до самой смерти не…
– Катька, ну хва-атит уже… – Валет незаметно отодвинул в сторону лежащий на песке Катеринин «дрын», в запале выдернутый ею из плетня. – Ну, ты же у меня маруха с головой, хоть и молодая, ты хотела, чтоб я думал?! С твоей-то мордой чтобы баба себя сохраняла? Да еще с Греком на прицепе?! От спроси кого угодно из воров, все до единого то же самое бы в голову взяли…
– Вот все вы и есть сволочи! Распоследние! Все до единого! – бушевала Катерина. – И пожалуйста! И не надо! И очень-то нужно, и ты мне ни к чему, вали назад на свою каторгу, сдохни там – не заплачу! Небось еще хотел и бубну мне выбить первым делом, как вернешься!
– Вот уж чего в мыслях не держал! – с искренней обидой огрызнулся Валет. – Катька, у меня же там дня не было, чтоб я про тебя не вспомнил! Часу не проходило, чтоб не подумал! Все три года! За кажным деревом тебя видел! Уж глаза закрываю – и все равно вижу, как ты стоишь, глазюками своими зелеными стрижешь… А как мне год назад воры с пересыльного рассказали, что ты к Греку пристроилась… Я сперва чуть с тоски не подох, в глазах темно было, уж совсем вешаться собрался. А потом репу почесал, подумал: может, оно и слава богу?.. Мне ведь назад ходу не будет, а что же Катьке моей на корню сохнуть? В восемнадцать-то годов? С ее-то глазами гибельными? Нехай хоть с Греком… Все ж-таки не гопник с Молдаванки, а серьезный вор… Одну ее не оставит, поможет, делу правильному научит… Я ж ушел – ни гроша тебе не сбросил, как бы ты жила?.. Подолом по Французскому мести бы ведь не стала, не таковская…
– Дурак, боже мой, что за дурак… – шептала Катерина, закрывая лицо руками и чувствуя, как сквозь пальцы, обжигая их, бегут слезы.
– Катька, не плачь! – взмолился Валет. – Ну, дурак, сволочь, назови как нравится, – не плачь! Не рви душу-то! Ну, прости, прости меня, грешен, прости… Видишь, – на коленях стою? Морду ты мне уж разбила, не скоро заживет, так чего тебе еще надо?..
Катерина протяжно всхлипнула, опустила руки. Валет действительно стоял на коленях прямо на мокром песке, но всю покаянность этой позы сводила на нет его широкая улыбка: белые зубы ярко блестели в лунном свете.
– Тьфу, босяк… – невольно улыбнувшись, буркнула Катерина. И съехала с бока шаланды прямо в протянутые руки Валета. Луна, словно дождавшись этого, снова окунулась в тучи, и море погасло, тихо шепча из темноты набегавшими на берег невидимыми волнами.
– Катька, Катька, Катька-а-а… Помирать стану – не забуду… Помру – не забуду… Ни у кого такой марухи нет… Бог – он в бабах понимает, потому мне и помог… Как бы я там двадцать лет без тебя протянул?..
– Сережа, Сереженька… А я знала… Понимаешь – знала… Чувствовала, что увидимся… Каждый день ждала, никому не верила, не слушала никого… У меня же только ты, ты один, никого больше не нужно, никого на свете лучше нет… Я за тобой и на каторгу, и на дело любое, и на тот свет… Сережка, сукин сын, ну как же, как же ты меня так бросил?!
– Да где бросил, когда вот он я… С каторги сорвался за ради тебя, какого ж еще тебе хрена?! Катька-а… Тьфу, да убери ты свои пуговицы, навертела сверху донизу!.. До сисек не дорвешься! У-у-у, Катька, какая ж ты, Катька моя…
– Сережа… Господи… Счастье мое… Сереженька, не рви… Я сейчас, я сама… Ой, мамочка, господи, а-а-ах!..
Вокруг стояла тишина. Берег был пуст, чуть слышно шептались волны, далеко-далеко, на рейде, светились огоньки парохода. По полосе гальки вдоль берега медленно брела Хеся со свернутым половиком под мышкой. Остановившись в двух шагах от сына с «невесткой», она грозно объявила:
– Возьмите трапочку, байструки, на дворе не май месяц! Ты, босяк, как пожелаешь, а Гитька еще, может, рожать надумает! Подстели под нее и делай дальше что хочешь! А я спать иду! Гитька, как мозги в голову вернутся, – приходите до дома, там на столе борщ стынет…
В доносящихся из темноты звуках Хеся не услышала ничего вразумительного, аккуратно положила свернутый половик рядом с шаландой, вздохнула и, тяжело ступая, побрела по гальке домой.
* * *
В середине декабря Москву накрыло небывалым снегопадом. Снег шел, не останавливаясь, целую неделю, равнял бугры мостовой, заборы и палисадники, нежным пухом укутывал липы и клены на бульварах, мягкими комьями оседал на окнах, заваливал крыши низеньких домиков Замоскворечья и карнизы дворцов Тверской и Пречистенки. Дворники не успевали очищать тротуары, на улицах образовались привычные москвичам ухабы, по которым, как по волнам, вверх и вниз летали извозчичьи сани, а снег все шел и шел – то сплошной метелью, то мелкой крупой, то мягкими пушистыми хлопьями. Близились Святки.
– В такие дни надо репетировать «Снегурочку», а не «Онегина», правда же, дамы? – весело сказала Нина Дальская, прижимая вздернутый носик к пыльному стеклу репетиционного класса, за которым зависла сплошная снежная пелена. – Где же наш Афанасий Хрисанфыч? Не иначе в метели заблудился! Сейчас нам отменят репетицию, и мы всем составом отправимся искать в сугробах замерзающего Хрисанфыча, а потом – в кондитерскую есть пирожные! Вот бы было весело!
Софья невесело улыбнулась, отошла от окна и села за раскрытый рояль. Но не успела она взять нескольких аккордов каватины из «Снегурочки», как от стены послышалось недовольное:
– Оставьте, ради бога, инструмент, мадемуазель Грешнева! Вы мне мешаете настраиваться!!!
– Извините, – виновато проговорила Софья, снимая руки с клавиш.
Первое сопрано Большого Императорского театра Аграфена Нравина пронзила ее ледяным взглядом, встала и демонстративно направилась к выходу из репетиционного класса. Уже на пороге она громко произнесла:
– Откуда только Альтани набирает в театр этих… провинциальных куплетисток?!
Софья вздохнула. Как только за Нравиной закрылась дверь, Нина Дальская подбежала к ней и сочувственно сказала:
– Не огорчайтесь, Сонечка, Нравина просто очень переживает… Татьяну всегда пела только она, и…
– Я понимаю, – искренне ответила Софья. – Как же это нелепо вышло, боже мой… И ведь я ходила к Альтани, объясняла, просила… Бес-по-лез-но!
– О да, да, мы все это знаем! – закатила глаза Нина. – С ним так тяжело… «Не спорьте, мадемуазель, а выполняйте указания дирекции! Вы в Большом Императорском театре, а не в балаганной оперетке в Виннице!»
Стоящие вокруг хористки прыснули, а Софья, грустно улыбнувшись, подумала, что как раз винницкая оперетка устроила бы ее, наверное, гораздо больше. Но не говорить же такое здесь, в этом храме искусства, черт бы его побрал…
Про себя она уже сотню раз прокляла тот день, когда отправилась на прослушивание в Большой театр. Отправилась без всякой надежды, почти уверенная, что ее не примут, и вот… Она уже должна петь Татьяну, свою первую большую партию после Виолетты в Неаполе, и кто бы мог догадаться, в каком Софья находится отчаянии! А ведь она уже совсем было собиралась уходить из Большого…
Софья сама не понимала, что с ней. Четыре года назад она прекрасно себя чувствовала в крохотной провинциальной труппе ярославского театра, играя шекспировских героинь для неграмотных купцов. Софья была бесконечно счастлива те недолгие летние месяцы в театре «Семь цветов Неаполя», где ей неожиданно пришлось спеть «Травиату» и иметь такой оглушительный успех, какого, по признаниям всей труппы, театр еще не видел. Но здесь, в прославленном театре России, о котором безнадежно грезили провинциальные примадонны и восторженные дебютантки, в театре, поступление в который не составило для нее никакого труда, Софье оказалось невыносимо тяжело. В первые месяцы это еще можно было отнести на счет неуверенности в себе, но сейчас, столько времени спустя… Почему ей здесь так плохо? Софья этого не знала, не могла понять, как ни старалась, а посоветоваться было не с кем.
Несмотря на то, что ее прослушивание три года назад прошло на ура и молодую актрису сразу же приняли в сольный состав, больших партий Софье не давали. Ей и в голову не приходило сожалеть об этом, поскольку она искренне считала, что до первых голосов театра ей далеко. Софья по-настоящему восхищалась великолепным, прозрачным сопрано Нравиной, потрясающим богатством оттенков меццо-сопрано Нежиной, совершеннейшим итальянским бельканто Самойловой и на всех репетициях признанных прим сидела в уголке огромного, пустого зрительного зала, получая удовольствие от каждой взятой ноты. Сама она пела Мальфриду в «Рогнеде», Ольгу в «Русалке», Гориславу в «Руслане и Людмиле» – это все были небольшие партии для колоратурного сопрано, которые не могли вызвать ничьей зависти. Временами Софья без капли сожаления думала о том, что, наверное, настоящей певицы и актрисы из нее не получится никогда. За годы, проведенные на подмостках, она уже успела понять, как тяжел и неблагодарен путь талантливых женщин, сколько им приходится терпеть, скольким жертвовать, в каких интригах участвовать, на какие унижения идти… и ради чего?! Ради цветов, оваций, бенефисов? Ради бесконечных вызовов, восторженного рева публики, толп поклонников? Но, боже всемилостивый, что же во всем этом привлекательного?! Софья не понимала. Разумеется, и восторги, и аплодисменты были приятны; конечно, цветы в уборной поднимали настроение, но… Софья точно знала про себя: ради обожания публики она никогда в жизни не стала бы участвовать в хитро сплетенной закулисной интриге и говорить за глаза гадости о сопернице. Ей было отвратительно это до дрожи.
До сих пор Софья не могла без острой боли вспоминать Машу Мерцалову из ярославского театра, которую так долго считала подругой и которая предала ее не задумываясь из-за тысячи рублей и мужчины, никогда не любившего ее. И Софья тихо радовалась тому, что ей позволено петь маленькие партии, получать огромное удовольствие от репетиций, приходить каждый вечер на спектакль, даже если она не была в нем занята, и знать, что в крайнем случае она сумеет прокормить себя сама.
Но идиллия оказалась недолгой: в скором времени Софья, ничуть того не желая, испортила себе отношения со всем сольным составом. Это случилось, когда от имени артистов театра было составлено прошение на высочайшее имя с просьбой о повышении жалованья. Несмотря на помпезность Императорского театра, актеры и в нем зарабатывали крошечные деньги. Более-менее приличное существование могли вести лишь главные солисты и те из певиц, у которых были состоятельные покровители, а не привычные всем нищие любовники из теноров. Софья прекрасно это понимала и как никто другой чувствовала значение презренного металла в человеческой жизни. Всю свою молодость, до встречи с Мартемьяновым, она, как ей казалось, только и делала, что думала о том, где достать денег. И поэтому, когда к ней в уборную влетела стайка хористок во главе с Ниной Дальской, которая держала в вытянутых руках петицию, Софья тут же согласилась:
– Конечно, подпишу, дайте сюда!
Впоследствии, описывая сестре произошедшую сцену, она сокрушалась: «Господи, зачем я только начала читать эту бумагу! Будто бы больше делать нечего… Сидела б да гримировалась одной рукой, а другой бы подписывала, так нет! Захотелось прочесть! И ведь все, все подписи уже там стояли: и Самойловой, и Нежиной, и Заремина… И даже Нравиной, у которой сам великий князь, по слухам… Впрочем, неважно. А я опять, как дура… Но, Аня, слово чести, подписывать это было просто невозможно!»
По сей день Софья не могла забыть того чувства бесконечной брезгливости и недоумения, которое испытала, читая аккуратнейшим образом выведенные на веленевой бумаге строки. «Мы, покорнейшие рабы и слуги престола российского, припадаем к ногам отца нашего… нижайше просим… падаем ниц и умоляем…» Софья, чувствуя, как у нее темнеет в глазах, отдала Нине бумагу и твердым голосом сказала, что подписывать ЭТОГО не будет.
Нина лишилась дара речи. Некоторое время она стояла молча, открывая и закрывая рот, как вытащенная из воды рыбка, и во все глаза уставившись на побледневшую Софью. Затем, переглянувшись с такими же ошарашенными подругами, пискнула:
– Но… почему?! Ведь это же для всех нас… Не только для хористок… Сонечка, это ведь просто прошение, вы, возможно не поняли, вы новый человек…
– Я все отлично поняла, – отчеканила Софья железным тоном, который появлялся у нее крайне редко и которым, как она сама подозревала, сестры Грешневы были обязаны отцу – боевому генералу. – Я не стану участвовать в подобном фарсе. Я не могу в подобных выражениях выпрашивать денег, это унизительно.
Нина вытаращила от ужаса глаза и, так и не найдя подходящих слов, молча выскочила из уборной. Вслед за ней роем бабочек вылетели и хористки, Софья осталась одна. Через мгновение она поняла, какую страшную, непоправимую ошибку совершила только что.
«Дура… Господи, несчастная дура, что ты о себе возомнила? Кто ты такая? Содержанка, камелия, публичная девка, четвертый год живешь с купцом, и все об этом знают! Жить с мужчиной за деньги не совестно, а подписать дурацкую бумажку, от которой стольким людям может быть польза, – противно! Что теперь о тебе заговорят, что подумают! Боже, четыре года проиграть на подмостках и так ничему и не научиться…»
Опасения Софьи получили подтверждение в тот же вечер. Большой императорский театр гудел, как растревоженный улей, имя несносной гордячки-новенькой склоняли на все лады. Прямо в присутствии Софьи, не стесняясь, говорили о том, что некоторым, разумеется, незачем думать о деньгах, имея щедрого покровителя… а вот подлинным служителям искусства, увы, приходится беспокоиться… но разве эти куртизанки в состоянии понять… Мужчины поглядывали на молодую актрису кто с интересом, кто с неприязнью: все они тоже подписали злополучное прошение. Нравина и Самойлова демонстративно не ответили на Софьин поклон, а Нежина даже покинула репетиционный класс, когда Грешнева в нем появилась. Софье пришлось собрать в кулак всю волю, напомнить себе, что, как бы то ни было, а она графиня и это обязывает остаться на вечерний спектакль и спеть Ольгу в «Русалке» так, что ее даже дважды вызывали. А после представления к усталой и расстроенной Софье, переодевающейся в своей уборной, вдруг прибежала Нина Дальская и шепотом произнесла:
– Сонечка, не расстраивайтесь, вы просто умница! Честно говоря, мы тоже были возмущены… но раз подписали Заремин и Нравина, как же мы могли… Мы испугались, а вы – нет! Вы и есть настоящая артистка, я так и сказала сегодня в кулисе Аничкиной, а Аничкина ответила, что все это, конечно же, так, но вот только Нравина…
– Нина, милая, я виновата, – огорченно перебила ее Софья. – Я не должна была, люди правы, это важно для труппы, не у всех есть… – она запнулась, но Нина поняла и прыснула:
– Не у всех есть, но все желают приобресть!
Софья невольно усмехнулась, и подруга тут же просияла:
– Ну вот и слава богу! Не огорчайтесь, поболтают, пошумят и забудут! А бас Горелов, между прочим, сегодня на весь класс сказал, что вы правы и что он сию низкопоклонническую бумажонку тоже подписывать не намерен! Но Горелов же – это Горелов, его в Ла Скала выписали на будущий сезон, так зачем ему жалованье, он…
– Нина, ради бога!.. – взмолилась Софья, у которой уже трещала голова от усталости и переживаний.
Дальская, кажется, поняла это и юркнула за дверь, напоследок сообщив заговорщическим шепотом:
– А насчет Нравиной вы вовсе не волнуйтесь, она так злобствует лишь потому, что боится, будто вы возьмете ее партии, а она…
– Я – партии Нравиной?! – теперь Софья рассердилась по-настоящему. – Нина, вы с ума сошли! Что за бред!!! Не смейте это никому повторять, иначе я…
Но Дальская уже исчезла за дверью, и только из коридора до раздосадованной Софьи донесся ее звонкий смех.
Прошло несколько недель, злополучная история с петицией понемногу начала забываться и даже прибавила Грешневой уважения среди молодой части труппы. Примы снова начали раскланиваться с ней, хотя и крайне надменно, но Софью это не оскорбляло: она хорошо знала театральную субординацию. В начале зимы Нина Дальская принесла на хвосте умопомрачительную новость, которую она, по ее словам, подслушала у дверей кабинета дирекции и которую поведала под страшным секретом только Софье. Новость действительно оказалась замечательной: дирижер Альтани говорил балетмейстеру, что партию Купавы в новой опере «Снегурочка» намерен «попробовать» с Грешневой.
– Нина, этого не может быть, – решительно произнесла Софья, выслушав пищащую от восторга подругу. – У Купавы большая партия, а я в театре всего третий год, мне не дадут.
– Сонечка, передаю как слышала! И больше – никому, чтоб не сглазить! Ой, дай боже, чтоб вам повезло, у вас ведь такой голос, такой голос!!! Вот споете Купаву, выйдете в ведущий состав, и эта Нравина наконец захлопнет свою хавирку!
– Нина!!! – ахнула шокированная Софья.
Дальская тихо рассмеялась и, нагнувшись, шепнула на ухо подруге:
– Папенька, знаете ли, держал скупку подержанных вещей в Свиньином переулке, прямо возле Хитровки, так чего только я в отрочестве не наслушалась… Удачи вам, Сонечка, я буду держать за вас кулаки!
Нина умчалась, Софья посмеялась немного и тут же забыла о сказанном. Но несколько дней спустя, находясь одна в пустом репетиционном классе (аккомпаниатор где-то задерживался), она забавы ради села за рояль и начала напевать арию Купавы из первого действия.
Ария была красивой и, как и исполненная ею когда-то партия Виолетты, писалась для колоратурного сопрано, но Софья не сомневалась, что споет ее без труда. Преподавательница Софьи из Неаполя, госпожа Росси, в свое время уверяла свою воспитанницу, что, научившись петь бельканто, любую русскую оперу «с ее кошмарными, тяжелыми средними регистрами, cara mia!» она исполнит с легкостью. И Софья чувствовала, что это в самом деле так. Во всяком случае, напевая сейчас арию Купавы, она не испытывала ни малейших затруднений на верхних нотах и, обрадовавшись, запела в полный голос, все громче и громче, увлекаясь звонкой, светлой, беззаботной мелодией: Купава, утешая безнадежно влюбленную Снегурочку, не может скрыть своего счастья – она ждет жениха, Мизгиря. Беспечно нащупывая голосом высокие ноты, Софья от души взяла головокружительное «ля» верхнего регистра, держала его до последнего… и опомнилась, лишь услышав мягкие аплодисменты от дверей. По спине пробежали мурашки; она испуганно сняла руки с клавиш рояля и обернулась. На пороге стоял Альтани, а из-за его спины выглядывали изумленные лица артистов.
– М-м, недурно, мадемуазель Грешнева, весьма недурно, недурно, недурно… – задумчиво пробасил Альтани, резким жестом оборвав Софьины неловкие извинения. – Я уж вижу, что вы сами себе аккомпаниатор. А ну-ка, освободите инструмент…
Смущенная донельзя Софья встала из-за рояля. Альтани по-хозяйски уселся за него, взял несколько аккордов и невозмутимо попросил:
– Ну, коль уж вы сами так замечательно распелись, то давайте-ка мне сейчас арию Татьяны. Вот эту, из первого действия, «Пускай погибну я…».
Софья машинально, не задумываясь, взяла дыхание. И тут же вспомнила, как лет пять назад, когда еще все они были вместе, Анна примчалась в Грешневку после первой постановки «Евгения Онегина» в стенах Московской консерватории. «Соня, Чайковский написал оперу по «Евгению Онегину». Я была на премьере, это такое чудо, послушай…»
Арию Татьяны Софья выучила с напева сестры и именно ее исполнила в ярославском театре, добиваясь приема в актерский состав. Позже, уже в Париже, она пела ее в гостинице, собрав под окнами целую толпу зрителей. И даже синьора Росси, профессор бельканто, весьма пренебрежительно относящаяся к русской опере, прослушав в Софьином исполнении арию Татьяны, вынуждена была признать, что «этот ваш Чайкоффски небезнадежен, veramente!».
Софья пела привычно, не затрудняясь ни на минуту на любимых высоких нотах, но к середине уже начала чувствовать, что происходит что-то не то. К концу арии она убедилась в этом окончательно. А когда прозвучали последние ноты, Софья мельком взглянула на двери, увидела белое, как стена, застывшее лицо Нравиной, широкую улыбку Ниночки Дальской и поняла: только что сделана одна из самых больших ошибок в ее жизни.
– Та-а-ак… – протянул Альтани, поворачиваясь к Софье и внимательно, словно впервые увидев, вглядываясь в ее взволнованное лицо. – Та-а-ак… Сколько вам лет, мадемуазель Грешнева?
– Двадцать два.
– Недурно, недурно. Что ж, в кои-то веки Татьяна в Большом театре будет несколько… м-м… соответствовать своим годам.
– Иполлит Джакомович!!! – ужаснулась Софья, увидев перекошенное лицо Нравиной. – Вы же не хотите сказать, что…
– Я ничего не собираюсь говорить, – брюзгливо отозвался Альтани. – Я жду вас в классе завтра в эти же часы, попробуем посмотреть всю партию. И если посмеете опоздать, отправлю в хор! Уж эти мне утренние репетиции, никогда не дождешься вовремя певицы! «Ах, я устала, я проспала, я пела спектакль…» Ничего не знаю, чтобы в десять как штык!!! – И он быстрым, слегка подпрыгивающим шагом покинул класс.
Как только за дирижером закрылась дверь, к Софье кинулись молодые актрисы, и от урагана восторженных воплей, поздравлений, советов и смеха у нее чуть не отказали ноги. Падая в кресло у стены, она еще успела заметить, как Нравина в окружении своих подруг покидает комнату, и тут же вскочила снова.
– Соня, куда вы?! – схватила ее за руку Ниночка Дальская.
– Как куда?! Господи, зачем же… Я должна бежать, сказать, что не хотела этого… Я ведь не хотела, Нина, честное слово! Что теперь подумает Аграфена Ильинична, да я же… Я никогда не собиралась петь Татьяну, у меня в мыслях не было…
– Соня, это глупо! – решительно заявила Нина, силой удерживая рвущуюся к дверям Софью, в то время как остальные актрисы с изумлением наблюдали за происходящей борьбой. – Такой случай бывает раз в жизни, грешно им пренебрегать, к тому же… здесь все свои, и я скажу… Ведь Нравиной уже за сорок, и очень сильно за сорок. Слов нет, ее сопрано просто бесподобно, но, знаете ли… когда она в сцене с няней так решительно усаживается в кровать всеми шестью пудами и развешивает на две стороны свои коровьи…
– Нина!!! – в ужасе завопила Софья, но ее крик утонул в дружном хохоте десятка девушек. К тому же хорошее воображение Софьи сразу нарисовало предложенную подругой картину, и она невольно улыбнулась.
– Все в свое время, милая, нужно уметь достойно приходить и… достойно удаляться, – важно заявила Нина, когда все отсмеялись. – К тому же вы состоите на жалованье, и приказ дирижера театра для актрисы закон! Так что придется завтра быть в классе в назначенное время, и помоги вам господь!
Примерно то же самое сказала Анна, когда Софья, кое-как одетая, бледная, со слезами на глазах ворвалась к сестре и с порога поведала о своем очередном несчастье.
– Соня, Соня, как тебе не стыдно гневить бога! Когда ты сюда вбежала в салопе наизнанку и без платка, я подумала, что тебя твой ватажный атаман выгнал из дома! А тут… Надо же радоваться, дорогая, ведь такое случается раз в сто лет! Ты будешь петь Татьяну, боже, я просто не могу поверить!
– И я! И я не могу поверить! – Софья, сбросив прямо на пол действительно вывернутый наизнанку салоп, бурно рыдала на диване. – Боже мой, ну почему со мной всегда случается то, чего я вовсе не желаю! Чего я всеми силами стараюсь избежать! Аня, но хоть ты пойми, что я не готова, не готова петь Татьяну! Ведь это вершина оперной музыки, певицы всеми силами добиваются этой партии, работают, совершенствуют голос, технику, диафрагму… В двадцать два года просто нельзя петь Татьяну, я…
– Ты в девятнадцать лет прекрасно спела Виолетту! В Неаполе!
– О-о-о, дался вам всем этот Неаполь, будь он проклят… Зачем, зачем я тебя послушала и пошла в Императорский театр! Лучше бы играла в провинции какую-нибудь «Гонимую добродетель»… Теперь по прихоти Альтани в театре начнется раскол, все примутся шипеть по углам, Нравина меня в конце концов отравит и будет права, поскольку…
– Соня, рано или поздно через это проходит любая женщина, – грустно произнесла Анна, садясь рядом с сестрой. – Мы, к сожалению, не можем блистать вечно. Любая красавица неизбежно превращается в собственную сушеную или расплывшуюся карикатуру… Самая гениальная актриса или певица с годами потеряет голос, красоту, возможность играть в полную силу… Что ж, такова наша жизнь. Этого нельзя избежать, как нельзя избежать смерти, и, если Аграфена Нравина не совсем глупа, она должна все понять правильно.
– Аня! Нравина – любимица Москвы, в сорок лет рано думать о конце карьеры, многие певицы только в этом возрасте и получают главные партии…
– Вот видишь, видишь, как тебе повезло! И перестань, ради бога, думать, что это незаслуженно! Я знаю твое сопрано, оно великолепно! Это признали Париж, Неаполь, и теперь признает Москва!.. – Анна вдруг, к страшному испугу Софьи, расплакалась.
– Аня, Анечка, милая, родная, что ты, что с тобой?.. Я тебя так расстроила?..
– Нет, Соня… я не об этом. Я просто подумала, что, может быть, бог вспомнил о нас, Грешневых… В конце концов, мы не виноваты, что так сложилась жизнь, что все мы оказались прокляты. Сергея давно нет, я – продажная женщина, Катя – мошенница и воровка, ты – на содержании у подлеца, из-за которого не можешь жить с любимым человеком… Я подумала – вдруг это подарок судьбы для тебя? Возможность вырваться из проклятого круга? Хотя бы ты, ты одна… Представь, ты станешь знаменитой, будешь петь в России, получать ангажементы из-за границы, специально для тебя станут писать оперы лучшие композиторы…
– А-а-аня… Я и не думала, что у тебя такая фантазия… – сквозь слезы улыбнулась Софья. – Уж кто-кто, а мы с тобой знаем, что чудес не бывает. В одном ты права: нужно успокоиться. Когда я завтра приду к Альтани и объявлю, что отказываюсь от партии, у меня должна быть ясная голова.
Анна в упор посмотрела на сестру, встала во весь рост и отчеканила:
– Соня, не смей этого делать! Я твоя старшая сестра, ты должна меня слушаться! Есть вещи, которые я понимаю лучше тебя!
– Моя оперная карьера, например?! – попыталась взбунтоваться Софья, но бунт был подавлен на корню.
– В первую очередь!!! Ты еще молода, ты не знаешь людей, не понимаешь собственного таланта, и я не прощу себе, если ты загонишь его в землю! И если ты меня не послушаешься, мы поссоримся раз и навсегда!
Софья вздохнула. Тоже встала, подошла к сестре и обняла ее за плечи.
– Аня, всё, что угодно, только не ссора с тобой. Но ты еще убедишься: мы совершаем большую ошибку.
– Это ты убедишься, что нет, дурочка. Идем пить чай и поговорим заодно о Чайковском. Знаешь, я ведь была ему представлена на первом исполнении «Онегина» в консерватории. Правда, не уверена, что он меня помнит, но… Это был такой волнительный момент! Я, как гимназистка, от восторга не могла и двух слов сказать. А Петр Ильич был очень любезен! Наверное, он решил, что графиня Грешнева мало того что имеет подмоченную репутацию, так еще и круглая дура… Как это жаль!
На другой день Софья в назначенное время стояла возле рояля, за которым сидел Альтани. За десять уроков с концертмейстером она выучила всю партию, еще две недели ушли на спевки с исполнителями других партий, и начались репетиции с оркестром и подготовка к спектаклю.
Софья как в воду глядела, когда убеждала сестру, что в театре произойдет раскол. Труппа распалась на два лагеря: в первом, довольно обширном, находились друзья и поклонники Нравиной, этой действительно великолепной актрисы, двадцать лет сводящей с ума Москву и Петербург, пропевшей несколько сезонов в Ла Скала и Гранд-опера, имеющей за плечами «Русалку», «Аскольдову могилу», недавнюю премьеру «Мазепы» и, разумеется, «Евгения Онегина», который два года назад впервые исполнялся в Большом, и за дирижерским пультом был сам Чайковский. Кроме того, Онегина пел Осип Заремин, муж Нравиной, с которым она не расставалась уже много лет. Злые языки утверждали, что их союз неразрывен лишь потому, что Осип Михайлович весьма снисходителен к романам блистательной супруги и в упор не желает замечать ее связи с одним из великих князей, о коем по всей Москве ходили эпиграммы.
– Боже мой, Нина, что же это такое?! – паниковала Софья, оставаясь наедине с подругой. – Я должна буду петь с Зареминым? С мужем Нравиной?! Ведь это же просто провокация! Я знаю, что Осип Михайлович ходил просить Альтани о том, чтобы Онегина дали кому-нибудь другому, и он прав, он благородный человек!
– О-о, нет, Соня, это не благородство, а закон самосохранения! – давясь смехом, возражала Нина. – С тобой Заремину петь лишь три часа, а с Нравиной мучиться всю оставшуюся жизнь… если ему здоровье позволит. Представляешь, какое существование Аграфена Ильинична ему сейчас устраивает, а ведь Заремин, бедный, не отвечает за решения дирекции! Видишь, он даже готов был отказаться от Онегина, а это его звездная партия, Заремина в день премьеры выносили из театра на руках, двадцать два вызова, чуть потолок не рухнул от овации! Манечка Федорина из хора живет с ними у одной хозяйки, так, не поверишь, она уверяет, что дом трясется от нравинской истерики каждый вечер! А кому это все приходится выслушивать? Заремину!
