Текст книги "Ага, влюбился!"
Автор книги: Анастасия Енодина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Анастасия Енодина
Ага, влюбился!
Пролог
/Пятый класс/
– Ага, влюбился! – поправив роскошные длинные волосы, забранные в хвост, громко заверещала Оля Северова, тыча пальцем в одноклассника, который самозабвенно рисовал синей ручкой пиратский корабль в чужой тетради. Причём не просто в тетради, а на обратной стороне обложки – уже никак не выдернешь этот шедевр и поди потом докажи учителям, что это происки Карпова.
Оля насчёт тетради совершенно не расстраивалась, ведь она была не её, а моя. И потому девочка просто радостно тыкала пальцем в Женю и вопила на весь класс: «Ага, влюбился!» Даже отложила в сторону расчёску, которой приводила в порядок свой хвост. Есть такие девочки-девочки, которые следят за собой прямо с яслей. Им надо вечно таскать с собой расчёску, и они никогда не пропустят ни одного зеркала. Это про Олю. Да, вот такая у меня подруга, а что поделать: мы сидим за одной партой с самого первого класса. Тогда меня хотели посадить с Артёмом, от которого почему-то вечно пахло псиной, и Оля буквально спасла меня, проявив смелость, настырность и обаяние: она уговорила учительницу поменять их с Артёмом местами. И с тех самых пор защищала мои интересы, за что я её очень уважала и ценила – такая подруга стала просто подарком судьбы для робкой девочки, какой тогда была я.
На момент этих криков про «ага, влюбился!» содержание рисунка я не знала и вообще находилась на другом конце кабинета – мыла доску перед уроком, но на вопли моей соседки по парте не обернуться не могла. Было жутко интересно, чего он там изобразил или написал. Вряд ли, конечно, он и правда влюбился – это было бы странно, ведь мы всегда не ладили и один раз даже подрались, но давно, в третьем классе. И была ещё одна история в первом… но о ней все предпочитали особо не говорить.
– Ага! Влюбился, да, Карпов? – Оля снова защищала меня, пока я буравила Женьку недобрым взглядом в надежде, что этот взгляд сильнее любых обидных слов скажет ему всё, что я о нём думаю.
– Ника, он в тебя влюбился! – заметив мой взгляд, уверенно заявила Оля.
Я вздохнула. Да уж, вот и новая подробность: в меня влюбился всё-таки. До этого была хилая надежда, что Оля не меня имела в виду… Но нет, меня… Стало ещё больше интересно, что же он там такого нарисовал, что Северова так голосит?
Пришлось бросить тряпку, попутно подмечая, что один из маркеров не закрыт колпачком. Жаль, что времена меловых досок прошли и я почти не застала их. Возись теперь с этими маркерами!
Но мне было не до колпачка – пришлось спешить к своей парте, которая, кстати, располагалась на предпоследнем ряду. Да, я тот редкий человек, который отлично видит.
Шла и теребила пальцами свою косу, которая почему-то всегда манила Женьку. Ни дня не проходило, чтобы он до неё не дотронулся! Но стричься из-за этого противного мальчишки я не собиралась!
– Ника! Всё, он спалился! – радовалась Оля, когда я широкими шагами приближалась к Женьке с самым не добрым видом.
Мальчишка оставался невозмутим. Он продолжал корпеть над рисунком, и его волосы, всегда постриженные модно, но не коротко, спадали на глаза, не позволяя мне заглянуть ему в лицо.
Его лучший друг, Ванька, сидящий за третьей партой, хотел поставить мне подножку, но я заметила вовремя и, попытавшись пнуть его ногу носком балетки, возмутилась:
– Гудвин! – обратилась я к нему по фамилии. – Купи себе мозги!
–Ха-ха, – убирая ногу, пробормотал он. – Старая шутка. Бородатая, как Хоттабыч!
Но все ребята, кто были в классе и слышали, засмеялись.
Шутка и правда была старая, но что он хотел? С такой фамилией ему эти шутки ещё всю жизнь слушать, пусть привыкает!
Вообще, я б в его сторону не шутила никак, если б Ванька не был другом Женьки. Но и при этом у Гудвина был шанс не слышать от меня никаких подколов, но он этим шансом не пользовался, продолжая раз за разом помогать мерзкому Карпову доставать меня.
Я грозно прошествовала до своей парты и вырвала из рук Женьки свою тетрадку. В школьные годы я была лишена романтизации всего происходящего и потому точно знала, что нарисована будет какая-нибудь ерунда. И мне хотелось её поскорее увидеть и искоренить.
Ольгина логика от меня порой совершенно ускользала. Например, сейчас: вот из чего можно было сделать вывод, что этот противный мальчишка влюбился? Он ведь рисует не сердечки и даже не цветочки, а… пиратский корабль!
Серьёзно. На внутренней стороне обложки моей тетради красовался корабль, нарисованный чёрной ручкой. Он именно красовался, иначе и сказать нельзя: у него были чёрные надутые паруса и на мачтах развевался по ветру весёлый Роджер.
Но я не смотрелана красоту картинки, а с грустью осознавала, что просто так от неё не избавиться. Хитрый злокаверзный Карпов нарисовал корабль специально там, где его не вырвать.
– Ты! – возмутилась я. – Ты! – Да, не очень красноречиво получалось, но я вновь надеялась на мой выразительный убийственный взгляд, который должен был сразить Женьку наповал. Но не сразил.
Парень поднял на меня взгляд светлых, необычайно глупых, как я считала, серых глаз и, улыбнувшись, протянул руку, сказав просто и без обиняков:
– Ворона, дай, дорисую.
У меня перехватило дыхание от такой наглости, но я не успела вовремя убрать тетрадь, и цепкие пальцы Женьки выхватили у меня её.
– Ага! – начала было Оля, но Карпов спокойно прокомментировал:
– Не влюбился я, не ори, Северова! Это пиратский корабль, он захватил Ничкину тетрадку…
– Бред какой! – возмутилась Оля. – Тебе что, пять лет?
Он пожал плечами, а потом уверенно заявил:
– В следующий раз ворону нарисую. Для Вороны!
Я насупилась. Вот как можно было превратить мою прекрасную, ласкающую слух фамилию Жаворонкова в кличку Ворона? Это только больной мозг Карпова мог такое выдать.
– Эй, Гудвин! – окликнула я Ваньку. – И другу своему мозги новые раздобудь, а то он совсем плох!
Ванька обернулся и показал мне язык.
– Сердце новое этим вот, – Карпов указал на нас с Олей, – подари. Хотя бы одно на двоих, а то у них нет чувства прекрасного! – и он хотел было продолжить изображать корабль, у которого сам корпус оставался не закрашенным, но я отобрала тетрадь и треснула ею его по голове:
– Это за то, что Селёдка снова мне замечание сделает за тетрадь! – и замахнулась повторно, приговаривая: – А это – за Ворону!
И ударила второй раз.
– Вероника Жаворонкова!!! – раздался громкий и строгий голос Селёдки, и в класс вошла худощавая женщина с красивой копной светлых вьющихся волос, поднятых на самую макушку.
Я замерла с тетрадкой в руках.
Опять? Ну почему опять она видит только то, что хочет видеть? А именно, что виновата якобы я, а не этот наглый кучерявый парень, несносный, противный и вредный.
– Вы можете объяснить своё поведение в этот раз? – холодно продолжила классная руководительница.
Но я не могла. Ни в этот раз, ни в стопятьсотпредыдущих.
Когда меня необоснованно обвиняли и повышали на меня голос, мне становилось так горько и обидно, что я не могла произнести ни слова.
– Ника не виновата! – вступилась за меня Северова, но её одёрнула Селёдка:
– У Вероники что, языка нет?
У меня он был. Но не слушался.
Только когда инцидент забылся и начался урок, я смогла обернуться и прошипеть Женьке:
– Я ненавижу тебя, Карпов!
Это было истинной правдой, и любой, кто знал нас с первого класса, отлично понимал, когда и как родилась эта ненависть.
Глава 1
– На встречу одноклассников пойдёшь? – спросила Оля, когда мы тёплым весенним, почти даже летним днём с ней сидели в кафешке после универа. Хотя мы уже ва года как учились в разных учебных заведениях, но всегда любили пару раз в неделю пересечься где-то в центре Питера и посидеть в кафе. Это стало своего рода доброй традицией, хоть и негласной.
За школьные годы Северова умудрилась стать моей лучшей подругой и даже уговорила пойти учиться в один из выбранных ею для меня универов. Вернее, не совсем уговорила. Это ж Северова! Она мне популярно объяснила, как важен личный выбор и как необходимо делать его осознанно, не оглядываясь на других и ориентируясь только на свои стремления и рынок труда в городе.
В общем, я пошла в престижный универ. И считаю, что это она меня уговорила, потому что красочно расписала, почему выбранная ею профессия наиболее перспективная и прекрасная во всех отношениях. Я бы сама выбрала что-то попроще.
Вообще, Оля надеялась, что мы пойдём в один. Но учиться с Северовой – это не тоже самое, что дружить. И если продолжать дружить я была готова, то продолжать с ней учиться – боже упаси!
– Эй, Ничка, ну так что?
Я инстинктивно дёрнулась, уворачиваясь от тычка в бок,чуть не пролила сок и посмотрела на Олю осуждающе. Привычка тыкать меня локтем у неё давно, так что я смирилась, что это навсегда.
– Да ничего, – отмахнулась я. – Не пойду. Ну чего я там делать буду? – спросила у неё и заодно у себя. И принялась пить сок, пока его всё-таки не пролили.
Мы глазели на весенний пробуждающийся от зимней спячки город из окна – ещё далеко не все кафешки организовали беседки на улицах, хоть погода благоволила к этому.
За окном шныряли прохожие, одетые кто как: одни ещё не успели сменить пуховики на куртки, а другие уже приоделись в весенние платья или шорты. Наблюдать за людьми в это время года – уморительно и занятно, только вот Северова всегда считала, что это некрасиво – пялиться на людей.
Она сменила роскошные волосы до пояса на удлинённое каре, но не перестала следить за собой. Северова теперь использовала минимум косметики. То есть не использовала её вообще. Она была стройна, ухожена и очень уважала себя – это смотрелось лучше, чем любой макияж.
Так что прежнюю школьную фифу Олю было не узнать, но я все эти годы была рядом с ней, и потому перемены прошли для меня плавно и незаметно.
Тёплых воспоминаний от школы как таковых у меня не осталось. Нет, конечно, много чего происходило тогда знакового, важного и интересного, но встреча выпускников – это что-то совсем не моё. Смотреть, как все изменились и как теперь живут, – скучно. Мне не было интересно, и я считала подобные мероприятия пережитком прошлого. Когда не было соцсетей и классы могли хвастаться сплочённостью, тогда встречи имели смысл. Сейчас – нет. Или для меня – нет.
– А я без тебя что там буду делать? – возмутилась Оля. – Ты можешь хоть ради меня пойти?
Я вздохнула и оглядела Олю. Она была одета просто, как-то строго и стильно. Брюки чёрные, классические, рубашка светлая, приталенная, но тоже классическая. Волосы убраны в короткий хвост, а пронзительные голубые глаза смотрят цепко из-под не накрашенных ресниц.
– Оль, ты очень странный интроверт, – призналась я, – неправильный.
– И социофоб, – не упустила случая добавить Северова. – Я интроверт и социофоб. Как и большинство предрасположенных к техническим наукам людей.
Нахмурившись, я подумала, что я тоже на технической специальности, так что её высказывание могло относиться и ко мне.
– Чего? – переспросила я. – Это я на своём факультете такой же, что ли, стану к выпуску? – испугалась не на шутку, потому что быть Олей мне точно не хотелось.
– Обязательно станешь, – заверила она. – Гуманитарии ориентированы на человека, и человек по своей сути ориентирован на человека, но нас в универе пять лет будут переориентировать, так что мы станем немного со сдвинутыми мозгами…
– Мы с тобой и так со сдвинутыми мозгами, – рассмеялась я. – И именно поэтому на встрече выпускников нам делать нечего!
Очень хотелось поставить точку в этом вопросе, потому что я знала, что встреча выпускников – равно Женя Карпов. А его видеть совершенно не было желания. Он снился мне иногда, мельком, и я считала, что от этого его и так слишком много в моей жизни.
– Да ладно тебе! – широко улыбнулась Оля. – Сходим, посмотрим, как там все поживают! Я считаю, полезно развиваться и делать что-то, чего не хочется. Вот мне (технарю, интроверту и социофобу) пришлось заниматься тренингами и преуспеть в этом, стать гуру психологии, чтобы почувствовать себя полноценной разносторонней личностью, понимаешь?
Про Олину деятельность на ниве тренингов я предпочла не думать, ибо это было ещё больше не моё, чем предстоящая встреча выпускников.
– Нет, – ответила я. – Не понимаю. А про встречу – тоже нет. Да и чего встречаться-то, не так много времени прошло, не интересно совсем!
Тогда Северова допила свой кофе и посмотрела мне в глаза хитро:
– А на Женю Карпова не хочешь посмотреть? – спросила она лукаво, думая, что использует последний козырь, а на самом деле только усиливая моё желание пропустить сие мероприятие. – Два года с выпускного прошло – каким он стал?
– Идиотом он стал, – ответила я без тени сомнений. – И был, и стал, и всегда будет! Чего на него смотреть?
Пустой стакан из-под сока отставила в сторону и снова уставилась за окно. Разношёрстные прохожие приковывали взгляд, на них можно было смотреть бесконечно. И радоваться, что мы пока студенты, нам не надо на работу. Хотя предстояла формальная летняя практика, и это несколько омрачало весеннее настроение, поскольку мне хотелось пойти куда-то не для галочки, а с толком.
– Слушай, я не понимаю, почему бы тебе не пойти, Ника? – продолжала наседать Северова. Она каким-то чудом умудрялась отличать моё категорическое «нет» от обычного. И сейчас было обычное «нет», которое при должных аргументах может перерасти в «да». – Там же все свои – это раз. – Подруга принялась загибать пальцы. – Ты достаточно успешно устроилась в универ – это два. Красотка, каких поискать, – три. Ну и почему не пойти-то? Из-за Жени?
Я не знала, что ответить. Оля любила всё свести к Карпову и видела в этом какой-то подтекст. Она увлекалась психологией, и потому говорить с ней на личные темы год от года становилось всё сложнее и скучнее.
– Женя не при чём, – ответила я предельно чётко и задумалась всерьёз: а и правда, в чём причина? Почему бы и не пойти, раз Оля так хочет туда попасть, но именно со мной? Сложно, что ли? И честно ответила самой себе: нет, не сложно. – Ладно, ради тебя могу сходить на эту встречу, но одно условие: никаких воспоминаний про наши с Карповым истории, хорошо? Вот вообще никаких!
– Да не вопрос, Ника! – обнадёжила Оля. – Только вот за других не ручаюсь.
За других могла ручаться я сама: наши проблемы с Женей были столь локальными, что мало интересовали кого-то, кроме нас и наших друзей. И всегда разговоры о Карпове начинала Северова, так что если она будет не касаться этих тем, то никто их не поднимет!
***
Была у нас с Женей давняя история, которую я не любила вспоминать. Вернее, я любила её вспоминать, но она казалась мне какой-то очень личной, и потому мне нравилось не делиться ею ни с кем. И даже Оля знала не больше, чем было необходимо, чтобы она отстала с расспросами.
С тех пор повелось считать, что воспоминания приносят мне боль и вообще произошло тогда нечто страшное, о чём говорить запрещено. Я не развеивала этот миф, потому что с ним было удобно и он мне не мешал.
Наверно, из-за этого мифа я могла рассчитывать на то, что на встрече никто не станет досаждать мне Женькой. И сам он с возрастом должен был поумнеть и переосмыслить всё, что тогда произошло, осознать свою неоспоримую вину и прекратить напоминать о себе и доставать меня.
И всё же, стоит ступить на порог школы, как оказываешься словно в прошлом. В том самом школьном времени, и не важно, сколько прошло лет, и тем более не важно, что всё немного изменилось, теперь был иной ремонт и по коридорам носились незнакомые дети. Всё равно эти стены хранили ту атмосферу, которая окутывала и обескураживала, стоило войти в родное здание школы. Всё-таки это здорово – отучиться все годы в одном здании, как я, как Оля и как Женька с Ванькой…
Я помедлила на пороге и вошла, только когда пришли ещё ученики. Из классов, которых я не знала, старше меня. Вот им, наверно, интересно! Особенно если у них не было в классе никого, как Карпов, и они могли прийти к любимым учителям, которые были бы им рады…
После выпускного я впервые пришла сюда, и мне было ещё невдомёк, что учителя уже не помнят мелочи и обиды, для них мы – страницы прошлого, и потому каждый по-своему дорог, независимо от приязни или неприязни в школьные годы.
Встреча выпускников проходила довольно убого – все просто шатались по кабинетам, навещая любимых учителей, при этом в основном наш класс базировался в кабинете Веры Васильевны – нашей классной руководительницы, у которой за всё время работы мы были единственным классом, который она вела. Мы были её первым опытом. Неудачным, видимо…
Вера Васильевна дружила с Селёдкой – учительницей начальных классов, с которой у нас не заладилось ещё больше, чем с Женей. И наверно, с этой дружбы и пошла предвзятость ко мне Веры Васильевны. Лично мне видеть её не хотелось особенно сильно. Больше, чем других… Но наш класс собирался в её кабинете, а Северова, как обычно, опаздывала.
Я же, наоборот, пришла раньше всех, так уж вышло, и потому волей-неволей пришлось зайти в родной кабинет, где Веру Васильевну окружили незнакомые мне выпускники каких-то других лет, у которых она классной не была, но предмет свой вела.
Я надеялась остаться незамеченной, но не вышло. Учительский слух чутко реагировал на каждого вновь пришедшего.
– О, Вероника! – обрадовалась Вера Васильевна, выглядывая из толпы ребят, которые тут же расступились, открывая ей обзор на меня. – Ну как ты? Проходи, не стесняйся!
Пришлось и правда подойти. Исключительно, чтобы не создалось впечатление, что я осталась той стеснительной девочкой, какой была раньше.
– Здравствуйте! – поздоровалась я, оглядывая класс. Потому что чем больше смотрела я на ничуть не изменившуюся учительницу, тем больше робела. – Ремонт у вас. Красиво, – дежурно прокомментировала перемены в классе.
– Знаю, поступила, куда и хотела, учишься хорошо…
Я кивнула, улыбаясь и ожидая, когда придёт кто– то спасительный, что перетянет внимание Веры Васильевны на себя. Хоть даже Женька! Даже ему буду рада!
– А на личном фронте как? – спросила учительница, и я еле удержалась, чтобы не закатить глаза.
Это самый странный вопрос из всех. Странный, но типичный. Нельзя просто взять и не спросить: «Как на личном фронте?» –у человека, которого давно не видел.
Что отвечать? Встречаюсь периодически с кем-нибудь, но все быстро начинают бесить. Вроде бы некрасиво звучит…
Я пожала плечами:
– Нормально. Замуж не собираюсь пока, – ответила довольно сухо.
– Помню, как ты не ладила с Женей Карповым… – Она сказала об этом как-то мечтательно и ностальгически, не понимая, что лично я до сих пор дуюсь на неё за несправедливость, которой она одаривала меня каждый раз, когда мы с Женей ругались. – Эх… Как вспомню: какая пара вы красивая была!
А эту фразу она произнесла так, словно вспоминала свою первую любовь, а не двух вечно подкалывающих друг друга школьников. Я не сдержалась и поморщилась. Потому что более некрасивой пары было просто не найти – мы не могли находиться рядом, не ругаясь. Разве это может казаться красивым, даже если внешне мы с Женькой оба ничего, симпатичные?
– Мы не были парой, – напомнила я сухо, поглядев на собравшихся людей, которые посмотрели на меня с нескрываемым интересом, ожидая какой-то занятной истории.
– Ну, так-то, конечно, да… – опомнилась Вера Васильевна, улыбаясь по-прежнему мечтательно, и я отчаялась стереть эту улыбку с её лица. – Но что-то между вами всегда происходило! А как романтично вы тогда, в первом классе…
Она припомнила ту самую историю, которую я не любила ни с кем делить. И использовала по отношению к ней слово «романтично», которое к той истории было точно не пришей кобыле хвост.
Девчонки, которых я не знала, оживились, заинтересовавшись, и стали наперебой просить Веру Васильевну и меня рассказать им, как было дело. Мол, они уже давно выросли и знают, что школьные романтичные истории – это чудесно, прекрасно и волшебно… Бр-р-р-р…
– Вы расскажите, а я пойду по школе прогуляюсь, – сказала я, рассчитывая поскорее ретироваться и не желая слушать эту историю из уст училки, но тут появилась Северова.
Она вошла бодрым шагом, но на неё никто не обратил внимания. Оля походила на учительницу: в её строгом костюме, с забранными в огрызок хвоста волосами и пронзительным цепким взглядом голубых глаз.
– О чём будут рассказывать? – спросила она у всех громко, а потом поздоровалась с учительницей: – Здравствуйте, Вера Васильевна!
Я закатила глаза и выскочила из кабинета.
Северова осталась – она не могла пропустить эту историю. И не могла предотвратить этот рассказ. Я знала, что ей интересно послушать это от любого человека – Оле приходилось собирать картинку того дня по осколкам, ведь я ничего конкретного не рассказывала даже ей. Это был мой день. Мой и Женькин. Больше – ничей!
Удалившись из кабинета, я пошла бродить по коридорам. Как и следовало ожидать, на встречи выпускников приходят кто угодно, кроме тех, кто мог быть мне интересен. Артёмов, например, не было: ни того, с которым я сидела одно время за партой, ни того, с которым я дружила во дворе, с параллельного класса. Вот их я с радостью повидала бы! Не настолько жаждала встречи, но раз уж пришла сюда, хотелось бы повидать именно их.
Не было и Элины – жутко странной, красивой, но глупой девчонки, про которую было бы интересно узнать, как она живёт. С ней тоже была связана одна история, произошедшая из-за Карпова, конечно.
Я в который раз убедилась, что встречи выпускников – не по мне. С кем хотела общаться – и так общалась, а остальные меня настолько мало интересовали, что даже отсутствие Элины и Артёмов не вызвали ни малейшей досады, а лишь подтверждали мою уверенность, что встречи – не по мне.
От нечего делать посетила столовую. Ноги сами принесли меня туда, на запах. Столовая по случаю праздника напекла уйму выпечки и была открыта в неурочное время. Вот здесь, пожалуй, ностальгия коснулась меня в полной мере – несравнимые ни с чем ароматы школьной выпечки уносили в детство, даря радость и чувство неимоверного голода. Не зря говорят, что именно запахи лучше всего воскрешают воспоминания. Сразу же захотелось пойти и объесться булочками, пирожками и пирожными. И я не отказала себе в этом удовольствии.
Там, в столовой, встретила Ваню Гудвина. Встретила неожиданно и как-то буднично, как сотни раз встречала в школьной жизни. Он стал статным, серьёзным, но при виде него мне в голову всё равно лезли глупые шутки по поводу подаренных мозгов, сердец и прочего.
Так что этого парня я встретила, широко и искренне улыбаясь.
– Привет, Ворона! – поздоровался он, заметив меня и подозвав к себе – он был в очереди на несколько человек ближе меня.
– Привет, Гудвин! – ответила я весело. Вот от Ваньки моё придуманное Женькой прозвище звучало вообще ничуть не обидно и даже мило!
Он оглядел меня, изучая. Некоторое время мы просто стояли в очереди за пирожками и смотрели друг на друга, не зная, чего сказать.
– Ты Женьку не видела? – спросил Ваня, первым начав разговор.
Я поморщилась. Всё-таки Карпов где-то тут, тоже пришёл. Повезло мне, что пока не пересеклась с ним! Хотя…
Признаться честно, увидеть его мне хотелось бы. Так, одним глазком…
– Он что, должен был прийти? – спросила я безразлично. Наверно, слишком безразлично – всё-таки о том, с кем вечно ссорился, так безэмоционально нельзя говорить.
– Должен быть тут, – пожал плечами Ваня. Он был довольно простым парнем, и моего слишком безэмоционального ответа просто не заметил. – Но он вечно опаздывает. Уже полчаса назад говорил, что вот-вот будет. Наверно, у класснухи. Ты к ней после столовки?
– Нет. Была уже у неё, – ответила ровно. – Я после столовки–ждать Северову. Она меня сюда притащила, пусть она со мной и домой идёт, хоть расскажет вкратце, чего узнала про наших.
Ваня смерил меня подозрительным взглядом, а потом спросил:
– Оля тоже тут?
– Да, – подтвердила я свои слова. – Говорю же: она меня сюда притащила. Подари себе уши нормальные, о великий и ужасный! – не сдержалась и пошутила, хоть это вышло и грубовато.
Он хотел что-то ответить, но подошла наша очередь, и я уже принялась перечислять буфетчице булочки, которые мне нужны. Ваня тоже не стал продолжать разговор.
Я, почувствовав себя неуютно от глупой шутки, подождала Ваню и пошла с ним, беседуя о всякой ерунде. Оказалось, с ним довольно весело, если не пытаться задевать друг друга.
– Знаешь, а нормальный ты парень! – сказала я ему уже почти у нашего кабинета, поделившись своим открытием.
– А ты сомневалась? – усмехнулся в ответ Гудвин.
Призадумавшись, я поняла, что меня особо не интересовал он, я воспринимала его, как приложение к Карпову и как Женькин инструмент – помощник в его затеях по доставанию меня.
– Мы всё как-то на бегу общались, – пожала плечами и виновато улыбнулась. – Ну, как общались: то ты мне что-то подстроишь, чтоб помешать до Карпова добраться, то я тупо пошучу про твою фамилию… – Что-то меня понесло, откровенность показалась мне уместной, и я продолжила: – Вообще, я б и с Женей не ругалась, если б не Оля – она как-то никогда не давала угаснуть нашей вражде. Но на тебя я никогда не дулась всерьёз! – решила сообщить я, и Ваня тепло улыбнулся мне.
– Оля такая, – сказал он как-то по-доброму, отчего мне стало понятно, что он милый классный парень, который не сердится на нас и не считает, что у нас с ним были какие-то контры. – Пошли в класс! – заметив, что мы остановились у открытой двери в кабинет, предложил он.
– Нет уж, – ответила я и пожаловалась: – Как меня кто видит – сразу норовит вспомнить о Жене…
– С ним такая же фигня, – рассмеялся Ваня. – Наверно, вы всеми воспринимаетесь, как нечто единое, это уже не изменить! С первого класса так, сама понимаешь, почему…
Я нахмурилась. Не нравилось мне, что меня воспринимают единым целым с Карповым! И не нравилось, что все помнят про историю в первом классе. И мало того, что помнят и воспринимают, так и постоянно делают это при мне!
– Посижу здесь, Олю подожду, – ответила я, забираясь на подоконник, чуть в стороне от кабинета, чтоб меня ни с какого ракурса с класса было не увидеть.
Нам никогда не разрешали сидеть на подоконниках, и с тех пор я просто обожаю это делать. В универе к подобному относились не так трепетно, как в школе, и там можно было сидеть, сколько и где душе угодно.
Но вот я, наконец, добралась до запретного, и сидела теперь тут, свесив ноги и глядя на Ваньку, который не спешил уходить и смотрел на меня задумчиво.
– О, Ванёк! – обрадовался наш одноклассник, выглянувший из класса. – Иди скорей, как раз тебя вспоминали! Привет, Ника! Чего вы тут? Заходите!
Гудвин глянул на меня, и я тоже его поторопила:
– Да, иди скорее! Тебя вспоминали – снова кому-то мозгов или сердца не хватает! Иначе чего тебя вспоминать, да, Гудвин?
Мы дружно состроили друг другу рожицы и рассмеялись, после чего Ваня пошёл в класс, а я осталась на своём месте.
Врубила музыку в плеере погромче, надела наушники и закрыла глаза – скоротать время никогда не было проблемой для меломана.
Прошло всего два или три трека, как рядом со мной оказался кто-то. Странно, но даже не открывая глаз, я могла точно сказать, кто именно этот кто-то.
Женю Карпова я уже давно научилась чувствовать каким-то особым чутьём, и оно никогда не подводило. Вот и сейчас я узнала этого парня. Не по запаху, не по голосу, с закрытыми глазами и музыкой в наушниках.
Я ощутила его присутствие задолго до того, как он бесцеремонно вытащил один наушник из моего уха и подал голос:
– Скучаешь? – Женя запрыгнул на подоконник рядом со мной и заглянул в лицо.
Интересно, он до этого что-то говорил мне, но я не слышала, или просто пялился и пытался найти отличия с той девчонкой, которую помнил?
Я открыла глаза и посмотрела на одноклассника с интересом. Этот парень мало изменился, поскольку к выпускному имел хорошую фигуру, а при его телосложении, фигура такой должна оставаться долго.
Лицо прежнее, стрижка тоже мало отличается от той, что он носил в одиннадцатом классе. Глядя на Карпова, можно было ощутить себя в прошлом, и от этого становилось как-то не по себе, словно я разом ощутила тяжесть этих нескольких лет, которые навалились и кричали сейчас: «Смотри, прошёл лишь миг, а ты уже давно не школьница! Моргни ещё раз – и станешь пенсионеркой!»
Я помотала головой и припомнила, о чём спрашивал Женя. Сам он, наверно, уже и думать об этом забыл, поскольку смотрел на меня так удивлённо, изучающе, словно не верил своим глазам, что видит меня.
– А что, тут разве весело и был шанс не заскучать? – вопросом на вопрос ответила я.
– Нет, но тут и не должно быть весело, – ответил Карпов, поглядев в сторону класса, откуда раздавались голоса ребят. – Тут душевно… Разве нет?
Я пожала плечами. Мне не было приятно находиться здесь, и я не лукавила, когда говорила Оле, что могу пойти только ради неё. Но и неприятно тоже не было, надо признать. Да, я не стремилась быть в центре внимания или с кем-то обсуждать свою жизнь, но и меня никто не трогал и не лез в душу, что уже хорошо.
– Твоя подруга в ударе, – сообщил мне парень, когда послышался звонкий голос Ольги.
– Угу… – ответила я безразлично.
– Каждый поступок имеет свои последствия… – говорила Оля кому-то, и этот кто-то отвечал ей с иронией, не воспринимая мою доморощенную «гуру психологии» всерьёз:
– Да, каждый поступок имеет последствия, и что теперь – ничего не делать, как некоторые?
На кого он намекал, оставалось непонятно, но Оля продолжала непоколебимо вещать:
– «Ничего не делать» тоже имеет свои последствия. Ты мелко мыслишь, если не понимаешь, что поступок – это не только поступок, но и его отсутствие. И отсутствие поступка – это бывает очень опрометчивый или, наоборот, очень грамотный поступок.
– Ты, Северова, меня совсем в тупик загоняешь! – весело отвечал ей собеседник.
Я улыбнулась Карпову, мол, да, вот такая у меня подруга, а что?
– Напишу ей смс, чтоб закруглялась, а то начнёт сейчас всех лечить, так до утра здесь просижу, – пробурчала я, доставая телефон. И пояснила: – Я сюда не хотела приходить. Оля уговорила.
Женя не уходил. Он наблюдал за мной словно невзначай, из-под полуопущенных ресниц, и я временами косо смотрела на него, проверяя, не отвлёкся ли. Нет, не отвлёкся. Светло-серые глаза, которые сегодня не показались мне ничуть глупыми, смотрели на меня, хоть и не прямо, не в упор.
Набрав сообщение Оле, чтоб закруглялась, я поудобнее уселась на подоконнике, не зная, как дальше вести себя с Карповым. С ним было сложно хотя бы потому, что мы никогда вот так не сидели рядом, не разговаривали, не рассматривали друг друга столь внимательно…
А я ему ещё и улыбнулась – совсем уже расслабилась!
