Текст книги "Билет на бумажный кораблик"
Автор книги: Анастасия Дробина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
За дверью стояла почтальонша тетя Вера.
– Добрый вечер, Сашенька. Тебе телеграмма... молния. Распишись вот здесь.
Я расписалась, стараясь, чтобы не дрожала рука. Поблагодарила, ушла с листком картона в комнату, зажгла свет и открыла телеграмму. Печатные строчки заскакали и поплыли перед моими глазами.
«Егоровна умирает зпт третий день не может отойти тчк Санька клюква приезжай срочно вскл Мария».
Я едва догадалась, что «Мария» – это Маруська. А при чем тут клюква, так и не поняла. Потом Маруська объяснит мне, что на почте не приняли в текст телеграммы бранное слово. Но тогда мне было не до Маруськиной ненормативной лексики. Я заметалась по комнате, хватаясь то за джинсы, то за куртку, надела ботинки, тут же сняла их. В ужасе кинулась к окну.
На улице шел дождь. Теплая погода, как это часто бывает весной, за несколько часов сменилась ливнем и шквальным ветром, по оконному стеклу бежали потоки воды, ветви деревьев метались из стороны в сторону. Я взглянула на часы. Почти двенадцать. Даже если я помчусь быстрее пули и успею на метро – последняя электричка на Калугу уже ушла. Следующая – в пять утра. Но я отчетливо понимала, что ехать надо немедля, что если я не успею и к Егоровне... нет, нет, лучше об этом не думать. Не думать, а срочно что-то делать. Кинуться к соседям, растолкать старшего брата Петьку, попросить отвезти меня в Крутичи? Но у цыган – «Волга», она прочно сядет на брюхо в непролазной грязи дороги возле Крутичей... К тому же я вспомнила, что ни Петьки, ни дяди Коли нет дома: они уехали в ресторан работать. Господи, что же делать?! Я осмотрелась. Рассыпанные бумаги по-прежнему валялись на полу, прямо у моих ног лежала фотография молодого Федора. Папироса в углу губ... Темное лицо... Светлые глаза... Я взвыла от собственной дурости и кинулась к телефону.
Трубку долго не снимали. После десятого гудка голос Шкипера сказал:
– Да.
– Шкипер, ты спишь?
– Нет, – спокойно отозвался он. – Санька, ты? Что такое?
– У тебя есть внедорожник?
– Найдем. К утру?
– Сейчас.
– Сиди жди.
Трубка запикала. Я недоумевающе посмотрела на нее и медленно опустила на место. Мне показалось, что Шкипер чего-то недопонял, но перезванивать я не стала. Кое-как собрала бумаги, положила в карман джинсов свидетельство о браке деда и Сохи и начала одеваться.
Боялась я зря – Шкипер все понял идеально. Через полчаса под окном раздался гудок. Я схватила сумку, куртку, захлопнула дверь квартиры и поскакала через три ступеньки вниз.
У подъезда стоял устрашающего вида солдатский «уазик». Когда я выбежала из подъезда, передняя дверца отворилась. За рулем сидел Шкипер.
– Куда едем?
– В Крутичи.
Никогда этот человек ни о чем не спрашивал! Мы мчались через пустую Москву к Окружной, дождь заливал лобовое стекло, «дворники» метались как очумелые, а Шкипер только молча поглядывал на дорогу и, по обыкновению, курил. Я, однако, почувствовала, что не объяснить вообще ничего будет просто свинством, и в двух словах рассказала о смерти деда и полученной час назад телеграмме. Шкипер выслушал, нахмурился:
– Чего сразу не позвонила? Я бы с похоронами помог.
– Не сообразила, извини.
Он шепотом произнес какое-то ругательство и за два с лишним часа дороги не сказал больше ни слова. Едва выехав на пустое шоссе, «уазик» понесся как ветер, обгоняя редкие легковушки, я молилась, чтобы черт не послал гаишников, но все обошлось. На черную, мокро блестящую в свете фар проселочную дорогу на Крутичи мы свернули в четвертом часу утра.
Да, «Волга» дяди Коли явно нашла бы здесь свою могилу. Трактора и сеялки, заканчивая посевную, распахали бедный проселок так, словно по нему прошли колонны танковой дивизии. Шедший здесь, по-видимому, несколько недель дождь довершил картину, и дорога превратилась в сплошное месиво. «Уазик» швыряло и кидало, я сидела вцепившись в сиденье, Шкипер ругался, как дальнобойщик, еле удерживая баранку, всполохи фар метались по черной земле. Потом мы нырнули в сплошную темень леса, проползли километра два по просеке, снова выехали в поле, протряслись по ямам старой луговой дороги... Наконец впереди замелькал фонарь – единственный на все Крутичи, у крайнего забора.
Возле дома Сохи Шкипер погасил фары, коротко посигналил. Дверь открылась, в желтом квадрате света показалась Маруська. Несмотря на глубокую ночь, она была полностью одета, на босых ногах – галоши, волосы кое-как прихвачены шпильками. Она побежала к нам, невидимая грязь зачавкала под ее калошами.
– Санька! Наконец-то! – И тут она увидела Шкипера. Казалось, не удивилась, спокойно спросила:
– Ты, что ли?
– Я.
– Ну... проходите давайте. Сейчас фонарь принесу.
– Не надо. – Не дожидаясь появления «летучей мыши», я понеслась через двор. Шкипер зашагал следом.
Соха лежала на кровати в дальней горнице, где обычно спали мы с Маруськой. Рядом, на столе, горела лампа, лежало несколько книг. Я подошла ближе.
– Егоровна, ну ты что? Выдумала тоже... Давай-ка я сейчас попробую... Маруськ, принеси таз с водой!
– Не надо, – коротко сказала Соха. Посмотрев на нас, вдруг улыбнулась. – Время, стало быть, пришло. Санька, Степаныч-то помер, что ль?
– Да. Вчера схоронили.
– Ну, вот... Я, выходит, следом. Санька, садись сюда, рядом со мной.
Я села. Поколебавшись, спросила:
– Почему вы мне ничего не говорили? Ты же его женой была...
– Он тебе сказал?
– Нет... Я сама... Свидетельство ваше нашла, вот. – Я вытащила смятую бумажку. Соха даже не посмотрела на нее. Ее полуприкрытые глаза были устремлены на наши огромные тени на потолке.
– А чего было говорить? Он не хотел, да и мне ни к чему было. Он же меня где взял-то? В пятьдесят третьем, под Тобольском, на поселении, поселок Метельный... Я три года тянула, за то, что людей лечила, за это тогда статья такая была. Два года отсидела, а там за хорошую работу на поселение отправили. Только работа тут ни при чем, я жене начальника колонии кишки вылечила. Там, в Метельном, и деда твоего встретила, он тоже после срока жил... Его-то жена, бабка твоя Ревекка, с ним развелась... Сразу, как забрали его, так и развелась: чтобы, говорила, ребенку легче было и квартиру сохранить. Мы с ним и расписались... А потом вдруг раз – усатый помер! Полугода не прошло, а на Степаныча из Москвы бумага пришла – реабилитирован и во всех правах восстановлен... Вот как! И Ревекка его сразу же прибыла, чуть ли не вперед бумаги!
– Он... уехал с ней в Москву?
– Уехал... А куда было деваться? Она вроде как тоже права была, когда разводилась, тогда женам-то врагов народа худо было. Могли и дочь отобрать, в специальный интернат засунуть, а это хуже тюрьмы... Я отпустила, только развода не дала, да он и не требовал. И на Ревекке обратно не женился, хоть она, знаю, и плакала, и просила, и ребенком трясла. А я через год под амнистию попала, только в Москву мне хода не было. Сто первый километр, вот как... Да я и не рвалась в Москву-то, вернулась сюда, еще ведь родители мои живы были, сестры, брат... А Степаныч меня уж через мно-о-ого лет нашел, уж когда Ревекка и Римма, мать твоя, умерли, а тебе еще четырех лет не было... Вот оно как. – Соха умолкла. Некоторое время лежала неподвижно, глядя на тени на потолке. Обернувшись, я увидела широко открытые глаза Маруськи. В дверях статуей застыл Шкипер.
– Санька, встань, посмотри... – Соха вдруг закашлялась. Я потянулась было за стаканом с водой, но она жестом остановила меня. – Оставь... не поможет уж... Встань, посмотри за иконой. Письма там... Да не за Спасом! За Заступницей...
Я поднялась, пошарила за почерневшей иконой Богоматери, скорбно поглядывавшей на меня в красном свете лампадки. Вытащила завернутую в древнюю газету связку писем – почти такую же, как у деда.
– Сейчас, при мне сожги, – строго велела Соха. Я положила пачку писем на глиняную тарелку. Маруська метнулась было за спичками, но Шкипер, опередив ее, щелкнул зажигалкой. Старая бумага вспыхнула, коричневые буквы, корчась, умирали в языках огня, листы сворачивались черной бахромой. Вскоре от связки писем осталась горка золы, и Соха удовлетворенно закрыла глаза.
– Мои-то письма у Степаныча нашла? – вдруг, не поднимая век, спросила она.
– Да...
– Прочла?
– Нет...
– Не врешь? – Она повернула голову, пристально посмотрела на меня. Помолчав, велела: – Спалишь, как в Москву вернешься.
– Не беспокойся.
– Так... Ну, все, кажись. Дом этот и участок на Маруську записан... ты потом бумаги посмотри, в шкафике лежат, и деньги там, хоть и небольшие. А мне пора. И так три дня дожидалась...
– Егоровна, не надо... – вдруг по-детски, навзрыд расплакалась Маруська. – Ой, что же я делать-то буду-у-у...
– У, дура... Такое дело тебе оставляю!
– Мне? – разом перестала плакать Маруська. – Мне? Не Саньке?
– Поначалу думала – Саньке, – медленно сказала Соха, – но ей и без моего много дано. Я как посмотрела, когда она человека с того света назад вынула, – враз поняла, что я ей ничего не добавлю. Ты уж извини, внучка, я силушку-то Марье отдам, ей надобнее. Поди, Марья, сюда. Да ближе, ближе. А вы уйдите. Санька, прощай.
Я заплакала. Рука Шкипера осторожно взяла меня за локоть. Вдвоем мы вышли в холодные сени. Я на ощупь нашла ведро с водой, висящую на гвозде кружку и принялась тянуть ледяную воду, не замечая, что она льется мне на джинсы. Вскоре вышла Маруська. Глаза ее были сухи, губы плотно сжаты. Она казалась постаревшей и страшно усталой.
– Отошла, – невнятно выговорила она. – Санька... Мне бы поспать...
Она качнулась – и упала бы, не поймай ее Шкипер.
– Что с ней?
– Ничего, все нормально. Отнеси на кровать. Ей отдохнуть надо.
Шкипер осторожно положил Маруську на деревянные, покрытые ковриком нары. Я принесла подушку, одеяло. Маруська была в сознании, но глаз не открывала, дышала ровно, спокойно. Я зашла в другую комнату, к Сохе, чтобы убедиться, что Маруська успела закрыть ей глаза. Задернула занавески на окнах, задула лампадку и вернулась к Шкиперу.
– Ну вот... Все. Ты, если надо, езжай в Москву. Спасибо тебе.
– Давай-ка я останусь пока, – подумав, сказал он. – Мало ли чего... Ты ведь небось и деньги с собой забыла взять.
В Крутичах мы пробыли два дня. Соху отпели в церкви соседнего села и похоронили там же, на поминках сидело несколько древних старух и старый, глухой художник, когда-то подаривший Сохе копию «Детей, бегущих от грозы». Маруська, сумрачная, бледная, молча выслушивала соболезнования бабок. Она сильно изменилась за эти дни, между бровями пролегла глубокая складка, очень старившая ее, глаза казались потухшими. Даже Шкипер не решался задавать ей вопросы. Но от меня объяснений он потребовал весьма решительно, и мне пришлось рассказать, что Соха не могла умереть, не передав кому-то своего дара знахарки. Маруська приняла силу, Соха со спокойной душой ушла к богу, и теперь все, что она могла делать, может и Маруська.
– Плохо... – подумав, сказал Шкипер.
– Почему?! – поразилась я.
– Да она ей нужна, сила эта? Так бы она хату с огородом продала да в город уехала, жила бы путем... А тут что? До смерти корове хвост крутить?
– Жила ведь столько лет! – обозлилась я. – Никто не держал! Если бы захотела – ушла бы, Соха бы ей и денег дала на дорогу! Куда ей идти, к кому?!
– Мужика бы хоть себе завела... – медленно сказал Шкипер. Мы встретились глазами. Он опустил голову. Я была готова поклясться: он тоже вспомнил ту ночь семь лет назад, две тени в лунном луче, тихий разговор.
– Ее же не заставлял никто, Шкипер... Если бы она не захотела – я бы силу приняла. Она сама так решила. И Соха знала, что делала. Маруська с ней вон сколько лет жила, училась. Она больше моего в сто раз умеет, и травы готовить, и мази, и даже заговоры знает, а я до сих пор ни одного не выучила.
– Значит, ты и без этого можешь. – Шкипер нахмурился. – Что ж, ей теперь обязательно монашкой жить?
– Придется, наверное...
– И тебе?
– Н-не знаю... – растерялась я, до сих пор не задумывавшаяся об этом. Мне было двадцать, но после разлетевшейся в осколки любви к Ваньке я ни разу никем не увлеклась. Погрузившись в эти несвоевременные мысли, я не сразу заметила напряженный взгляд Шкипера.
– Ты чего?
– Ничего. – Он отвел глаза, встал, пошел на улицу.
Вечером, когда мы со Шкипером уже собирались уезжать в Москву, к дому подъехал черный джип, до самой крыши заляпанный грязью. Из машины вышел шкафообразный молодой человек в кожаной куртке и темных очках, открыл заднюю дверцу, и из джипа, испуганно оглядываясь по сторонам, вышла молодая женщина с ребенком на руках. Я ничего не смыслила в модельной одежде, но было очевидно, что на замшевый плащ и брючный костюм, которые были на даме, ушел бы мой месячный заработок в ресторане. Малыш, завернутый в одеяло, спал у нее на руках. Осмотревшись и увидев стоящего возле «уазика» сердитого Шкипера (он менял проколовшуюся камеру), она растерянно спросила:
– Здесь очередь?
– А кто нужен? – буркнул он.
– Баба Тоня... Антонина Егоровна. Вот, мальчик... с грыжей...
Из-за дома вышла Маруська в низко повязанном платке и телогрейке: чистила коровник. Увидев женщину, она сухо сказала:
– Умерла баба Тоня. Я теперь... Неси дите в дом. Да калитку притвори!
И снова я поразилась тому, настолько изменился ее голос. С такой скрипучей резкой ноткой, с такой повелительной интонацией всегда говорила Соха, и мне стало страшновато. Шкипер, видимо, испытал то же ощущение, потому что, стукнув ногой по колесу, отрывисто сказал:
– Порядок. Поехали?
– Да.
Прощаться с Маруськой мы не стали: она была занята. Я села в машину, Шкипер завел мотор, «уазик» аккуратно объехал джип и пополз к дороге.
Мы ехали молча. Уже темнело, над шоссе снова начали сползаться тучи, ветер принес со стороны лесополосы сухой дубовый листок, который застрял под «дворником». Закрапал дождь, покрыв лобовое стекло мелкими каплями. Я сидела с закрытыми глазами; чувствуя сильный озноб, стягивала на плечах шерстяной платок, накинутый поверх куртки. Думала о том, что в ресторан я не успеваю, а значит, снова придется провести вечер в пустой квартире. И деда больше нет... Внезапно я с такой остротой, с такой безнадежной очевидностью поняла, что осталась одна, что слезы хлынули градом. Я зажала было глаза руками, но им стало горячо и мокро, и, согнувшись, я заревела в полный голос.
Шкипер, к счастью, не стал останавливаться и не сказал ни слова. И это было правильно: иначе у меня началась бы истерика. А так я просто плакала и плакала, вытирая слезы смятым платком, пила воду из пластиковой бутылки, снова плакала, снова пила воду, снова сморкалась – и успокоилась лишь на МКАД. Шкипер шумно вздохнул, дал мне сухой платок, вытащил мобильный телефон и начал ожесточенно ругаться с Боцманом по поводу каких-то поставок и того, что «все самому приходится, от вас, козлов, никакой пользы, на день отъехать нельзя!» После Боцмана пришла очередь Жигана, потом – какого-то Сергея Дмитриевича, потом – некой кисули Оленьки... Под шкиперовские монологи мы въехали в Москву и вскоре были у меня на Северной.
У подъезда Шкипер выскочил из «уазика», обошел машину, помог выйти мне.
– Зайдешь? – спросила я. Спросила из вежливости, поскольку была уверена, что он откажется. Но Шкипер неожиданно согласился.
В квартире горела зеленая лампа, которую я забыла погасить перед торопливым отъездом. Бумаги еще валялись на столе и полу. Я собрала их, отнесла в ванную, в раковину, и там сожгла. Вернувшись в комнату, выключила раскаленную, как утюг, лампу, вытащила и поставила на сервант фотографию деда. Подумав, пристроила рядом с ним карточку Сохи – ту, где она была молодая и похожая на Марлен Дитрих, – и ушла на кухню, где ждал Шкипер.
– Есть хочешь?
– Хочу.
Порывшись в холодильнике, я увидела, что остатки поминок безнадежно испортились. Шкипер вызвался сходить в магазин, но я нашла на полках начатую пачку макарон и банку тушенки. Мы оба были голодны настолько, что едва дождались, пока сварятся макароны, и наперегонки уплели целую кастрюлю, не заботясь о манерах. Я, не стесняясь Шкипера, вылизывала тарелку и обсасывала пальцы. Он курил – как обычно, не спрашивая разрешения, стряхивал пепел – как обычно, в мою герань. Сделав последнюю затяжку, спросил:
– Как ты теперь жить думаешь?
– Ну, как... Как раньше. – Я отнесла грязную посуду в раковину, пустила воду. – Работа есть, квартира есть, что еще?
– Замуж бы тебе надо, – тоном сердобольной тетушки сказал он.
– Шутишь? За кого?
– Что, ничего приличного не попалось?
– Нет, – искренне сказала я, натирая мочалкой кастрюлю. – Не до того все как-то.
– Поискать?
– Ой, еще ты туда же... Мало мне тети Ванды. До сих пор своих родственников подсовывает.
– За цыгана не ходи, не надо, – задумчиво начал анализировать Шкипер. – Какие-то они все бешеные. Не зарежет от ревности, так по бабам шляться начнет.
– Я тебе расскажу, ты ему морду набьешь.
– Это само собой. – Он вдруг поднялся. Я услышала скрип табуретки, но не обернулась, уверенная, что ему надо снова куда-то позвонить. И даже не сразу поняла, что произошло, когда почувствовала тяжелые, горячие руки на своей талии. А когда поняла – не испугалась, но страшно удивилась.
– Шкипер?! – Мокрая кастрюля выскользнула из моих рук и загремела, упав в раковину. Он молчал. Стоял рядом, и я видела совсем близко светлые, холодные глаза. Я неуверенно улыбнулась, еще надеясь, что он шутит. И тут же поняла: не шутит. И от ужаса похолодело в горле.
– Господи... Шкипер... Пашка... Ты чего?!
Видимо, я здорово переменилась в лице, потому что он тут же отпустил меня. Отошел к столу, сел на место. С досадой сказал:
– Все, все... Не дергайся.
– Шкипер...
– Да всю жизнь Шкипер! – вдруг взорвался он. – Ты что, правда, не видела ничего?!
Я молчала, лихорадочно пытаясь определить размеры собственного идиотизма. Разом вспомнились разговоры с Милкой, ее озабоченное: «Ты за него замуж не ходи, не надо...», мое беспечное: «Ты с ума сошла, у него такие девки...»
– Пашка, ты... я... Не ври мне, пожалуйста, а? У тебя же... такие женщины...
– Да какие это женщины?! – проворчал он. – Не маленькая, понимать должна.
– Но я же... – Я снова беспомощно смолкла. Размеры свалившейся неожиданности просто раздавили меня. Шкипер... и я?! Господи, даже в страшном сне я такого не могла увидеть!
Он понял мою растерянность по-своему.
– Ты что, его все любишь?
– К-к-кого?..
– Ну... того цыгана вашего. Ваньку, кажется.
– Что ты... – честно ответила я. – Все кончилось давно.
– Значит, еще кого-то?
– Да нет же! Но... но... – Я даже начала заикаться, не зная, как ему объяснить. А он сидел за столом и, хмурясь, ждал моего ответа. Я жалобно уточнила: – Ты издеваешься?
Шкипер молчал. А я вдруг вспомнила прошедшие три дня. Вспомнила, как позвонила ему среди ночи, как потребовала приехать – в полной уверенности, что имею на это право. И он приехал, не задав ни одного вопроса, и повез меня ночью к черту на кулички, и несколько дней был там со мной, забыв о делах, не считая убытков... Господи, девчонка малолетняя давно два и два сложила бы, а я...
– И... давно?
– Давно.
– А чего молчал?
– Меня бы Степаныч убил.
– А как же... Фатима? – осторожно спросила я. Мне не хотелось ворошить эту тему. Шкиперу явно тоже. Молчание затягивалось, и я уже не ждала ответа, когда Шкипер, не глядя на меня, сказал:
– Фатимы нет. А ты... Сколько тебе лет было, помнишь?
– Восемнадцать...
– Я, как придурок, к тебе тогда приехал... Пересрал со страха, не знал, куда кинуться. Но ты же меня впустила все-таки? Орала, правда, помню, здорово, стены тряслись...
– Так я тоже... это... перепугалась...
– Еще бы. – Он криво усмехнулся. – Но ночевать-то оставила.
– Да я же не потому...
– Да знаю, знаю, не дурак. Пожалела просто. – Шкипер еще ниже опустил голову, и я почувствовала: ему до сих пор было стыдно за ту ночь.
– Так, как ты, со мной никто... – Шкипер не договорил, но я поняла, вспомнив его тяжелую, горячую голову, уткнувшуюся в мое плечо, свою ладонь на его мокрых волосах.
– Да брось ты... дело прошлое. Ты пьяный был совсем.
– Угу... А тебе восемнадцать лет. Дитё. Блин, где моя башка была...
– Зарой и забудь.
– Такое только последние гады забывают. – Он вдруг поднял глаза. – Послушай, Санька... Я же для тебя все, что хочешь, сделаю. Не веришь?
– Верю, – вздохнув, сказала я. – Ты... Шкипер, ты спать со мной хочешь? Степаныча больше нет, никто не убьет, а я... Я тоже долги помню. И где бесплатный сыр лежит, знаю. Ты для меня много сделал. И потом... все равно ведь дожмешь.
– Чего?.. – медленно переспросил Шкипер. Взгляд его потяжелел, но меня била нервная дрожь, и я не заметила этого.
– Дожмешь... как Фатиму тогда. – Я помолчала, переводя дыхание. Как можно тверже сказала: – Голосить не буду, не бойся. Делай что хочешь. Может быть...
Договорить я не смогла: Шкипер взвился из-за стола, как отпущенная пружина. Лицо у него было таким, что я с воплем шарахнулась к стене, уверенная, что он меня ударит. Но Шкипер молча прошел мимо меня в прихожую. Бешено хлопнула дверь, задребезжала посуда в шкафу. Я осталась одна.
Несколько минут я стояла не двигаясь, стиснув руки у груди и глядя на качающуюся от удара двери лампу под потолком. Потом взвыла на всю квартиру: «Шкипер!!!» и, как была босиком, вылетела за дверь.
Не знаю, как сложилась бы наша жизнь, если бы Шкипер успел уехать. Но, выскочив очертя голову из подъезда под дождь, я увидела темный, стоящий неподвижно «уазик». Рядом с ним горел красный огонек сигареты. Я помчалась к этому огоньку, шлепая босиком по мокрому, ледяному асфальту, разбивая в лужах желтые блики фонарей.
– Шкипер! Шкипер! Пашка! Подожди!
– Санька, сбрендила?! – Красный огонек, очертив дугу, полетел на тротуар; Шкипер сграбастал меня в охапку.
– Не уезжай... Не уезжай, я боюсь... – задыхаясь, твердила я. Он быстро понес меня к дому, и я чувствовала, как сильно и часто бухает под курткой его сердце. Мое, кажется, стучало не тише, отдаваясь и в висках, и в занемевших от холода пятках. Помню, Шкипер нес меня по темной лестнице на наш четвертый этаж. Помню, я прижималась к его мокрой кожанке и, захлебываясь, просила: – Прости меня... Прости, я не хотела...
– Санька, я же не такая скотина... То есть скотина, но не такая...
– Прости меня... Я испугалась...
– Я знаю. Не бойся ничего. Как с Фатимой... не будет. Клянусь...
Потом я сидела на кровати и заливалась в три ручья. А Шкипер отогревал в ладонях мои ноги и целовал... Я, кажется, вопила, чтобы он не смел, потому что ноги были грязные, а он смеялся и все равно целовал. А потом я сама погасила свет.
Под утро заверещал мобильный. Я, измученная, уставшая, еле живая, сквозь дрему слышала, как Шкипер встает, вытаскивает телефон из-под вороха брошенной на пол одежды, выходит с ним в прихожую, долго кого-то слушает и коротко, приглушенно отвечает. Когда он вернулся и быстро начал одеваться, я смогла только с неимоверным усилием повернуть голову и простонать:
– Куда, господи?..
– Дела.
– Вернешься?
– А как же, – усмехнулся он. И несколько лет потом я мучилась и вспоминала: показалось ли мне, или же Шкипер в самом деле запнулся на миг, говоря это. Скорее всего, показалось. Он всегда был мастером блефа, потому и любил покер.
Шкипер, нагнувшись, поцеловал меня. Поднял с пола куртку, вышел. Хлопнула дверь в прихожей. Я перевернулась на живот, распласталась по освободившейся кровати и заснула снова.
Проснулась я уже после полудня с ощущением полной выпотрошенности и пустоты в голове. Сползла с постели, морщась от боли во всех частях тела, поплелась в ванную, долго стояла под душем, разглядывая свои блестящие от воды руки, ноги, живот, словно видя их впервые. Казалось, что мне приснился какой-то бредовый сон, в котором смешались смерть деда, ночная дорога, сполохи фар по черному полю, похороны Сохи, Маруська, макароны с тушенкой на кухне – и Шкипер, Шкипер, Шкипер... Нет, я ни секунды не жалела о случившемся. Просто безмерно удивлялась тому, как быстро и естественно все произошло, словно мы с Пашкой были помолвлены с детства, как в стародавние времена. На простыне уже успело засохнуть и стать коричневым небольшое пятнышко крови, и я занялась сменой постельного белья.
За окном стоял свежий, ясный, розовый день. Погода успокоилась, и о ночном ливне напоминали только невысохшие капли на оконном стекле. На кухне царил бардак, и, глядя на немытую посуду и полный окурков горшок с геранью, я убедилась в том, что все произошло на самом деле. Напевая дедовскую «Эх, начальничек, ключик-чайничек», я перенесла посуду в раковину, вымыла ее и, налив в таз воды, решила помыть окна.
В дверь зазвонили. Трезвонить так долго и с таким воодушевлением могла только Милка. Я пошла открывать.
Подруга ворвалась озабоченная.
– Слушай, золотая моя, что случилось? Ты куда делась? Мы тебе звоним, звоним, звоним, а тебя нет и нет! А бабка слышала, как ты ночью куда-то уехала! Хоть бы записку оставила, мы прямо с ума посходили все! А вчера кто на всю лестницу орал: «Шкипер!»? Ты бы поосторожнее с ним, милая моя, вот что я тебе скажу, да! Это тебе не чижик-пыжик какой-нибудь! Мало ли что он себе в голову возьмет, а ты – дура дурой, да еще...
– Поздно, – безмятежно сказала я, разваливаясь в кресле.
Милка на полуслове закрыла рот. Смерила меня подозрительным взглядом, вытаращила глаза, схватилась за голову и заголосила:
– Ты с ума сошла, чертова кукла!!!
– Ага-а...
– Ненормальная! Нет, ну ненормальная! Психопатка! – Милка вскочила и как заводная забегала по комнате, размахивая руками. – И нашла с кем! Тьфу, уголовная морда! Кто тебя теперь замуж возьмет, дурища?!
– Отстань, не пойду я за цыгана...
– А за кого ты пойдешь?! За алкаша русского?!
– Вообще не пойду, отвяжись.
– И детей рожать тоже не будешь?
– Для этого не замуж надо выходить.
– Да?! А кормить твою безотцовщину кто будет?!
– Сама и буду. Только не говори, что всю твою банду Колька кормит.
– О-о-о, за какие грехи на меня эта идиотка свалилась...
Забавно, что ни мне, ни Милке даже в голову не пришло, что я могу выйти замуж за Шкипера. Он казался абсолютно неподходящей фигурой для такого серьезного шага. К тому же я действительно всерьез сомневалась, стоит ли мне выходить замуж. Тетя Ванда воспитывала меня наравне с собственными дочерьми, и лет до шестнадцати я точно знала: моя задача – сохранить невинность, а уж кандидат на такое сокровище всегда найдется. Но после рухнувшей в одночасье первой любви я утратила розовые очки. К тому же мне было уже двадцать, а для цыганской невесты это возраст весьма почтенный.
– Что теперь делать собираешься? – всласть наоравшись и бросившись в кресло, спросила Милка.
– Ничего, – удивилась я. – А что тут сделаешь?
– К нему переедешь?
– Меня вроде не звал еще никто.
– Так позовет же! – уверенно сказала Милка. – Поедешь?
Я снова задумалась. Никуда ехать из своей квартиры мне не хотелось. И я вовсе не была уверена в том, что хочу жить со Шкипером. Милка, скрестив руки на груди, сердито смотрела на меня.
– Мать, ты его хоть любишь?
– Да... Нет... Нет, наверное. – Я умолкла, вконец запутавшись. Несмотря на то что минувшая ночь по-прежнему казалась мне абсолютной закономерностью, я подозревала, что никакой любовью тут и не пахнет. Ни с моей, ни, возможно, и со шкиперовской стороны. Не то чтобы я ему не доверяла, но... мало ли какой стих мог на него найти.
Милка, с минуту понаблюдав за мной, махнула рукой:
– Черт знает что... Ну, ладно, не забудь хотя бы, что на работу вечером. Ты теперь сама себе кормилица, на своего жулика особенно не надейся, он сегодня жив, а завтра – нет.
– Милка!
– Двадцать лет Милка, и чего?! Вру, что ли?
– Накликаешь еще...
– Чепуха. Душу положу, что он сегодня в наш кабак явится.
Я тоже была в этом уверена и весь вечер, сидя за пианино, украдкой поглядывала на входные двери, в любой момент готовая заиграть Пашкину любимую мелодию из «Профессионала». Но Шкипер не пришел, и наряду с разочарованием я почему-то почувствовала облегчение.
Мы вернулись из ресторана в третьем часу ночи. И первое, что я увидела, выйдя из машины, – большой черный джип «Тойота» возле подъезда. Внутри кто-то курил.
– Опа... – тихо сказала Милка. – Не по твою ли душу?
– У Шкипера «Мерседес»... – растерянно ответила я. В желудке сразу похолодело. Вглядевшись пристальней, я рассмотрела за рулем джипа плоскую сонную физиономию Левки Боцмана.
– Привет, что случилось?.. – бодро начала я, подойдя к джипу... и осеклась на полуслове, вдруг поняв, что действительно что-то случилось. Боцман прикрутил вяло бормотавшее радио, молча открыл переднюю дверцу, приглашая меня внутрь.
– Может, поднимемся?
– Нет. Садись.
Я села. На подошедшую было с невинным видом Милку Боцман посмотрел так, что ее тут же сдуло. Цыгане быстро вошли в подъезд, но я заметила, что возле «Волги» остались Петька и Васька, которые демонстративно смотрели в другую сторону.
Боцман тоже заметил это.
– Боятся за тебя, смотри ты, – без намека на улыбку сказал он.
– Еще бы. – Я беспокойно заерзала на сиденье. – Боцман, ну в чем дело? Чего ты так поздно? Опять по башке стукнули?
Какое-то время Боцман молчал, барабаня толстыми, как сардельки, пальцами по рулю. Его глаз за тяжелыми, полуприкрытыми веками совсем не было видно. Когда я уже была готова завопить, Боцман, так и не повернувшись ко мне, медленно сказал:
– Плохие новости, сестренка.
– Что?.. – начала было я. И вдруг почувствовала, что голос у меня пропал, и я не шепчу даже, а как-то жалобно сиплю детской свистулькой: – Пашка? Жив?..
Боцман покачал головой.
Машина Шкипера взорвалась утром, на Таганке, которая была для него каким-то роковым местом, прямо напротив знаменитого театра. По словам Боцмана, взрыв был такой силы, что покорежило кучу машин вокруг, а от самого «Мерседеса» и его водителя мало что осталось.
– Так что ты его последней видела. Вот так... А я с ним последний говорил.
– Утром... по телефону? – машинально спросила я.
– Угу.
– Когда... похороны?
– В субботу. – Боцман помолчал. – Ну... извини. Мне пора.
Он помог мне выйти из джипа. Довел до цыган, по-прежнему стоящих около «Волги», передал меня, почти бесчувственную, им с рук на руки, пообещал, что в субботу за мной заедут, и отбыл.
В день похорон кладбище было забито. Иномарки, иномарки, иномарки... Венки, цветы, ленты... «Шкиперу от братвы», «Шкиперу от Малхаза», «Шкиперу от мамы Кати», «Милому Пашеньке от безутешных девочек» – это, по словам Ибрагима, отметился публичный дом с Полянки... Меня, правда, мало это интересовало.
Я не плакала, когда умер дед. Я не плакала на поминках у Сохи. Но на этих похоронах, третьих за неделю, меня словно прорвало, и я выла взахлеб сначала у закрытого гроба, потом на руках у Боцмана, потом на шее у Жигана, потом вися на кладбищенской ограде, потом в чьей-то машине, потом – у соседей на диване, в окружении сочувственно причитающих цыган, потом, уже почти без сознания, – у себя в постели, рядом с храпящей, как першерон, Милкой (та ответственно осталась ночевать). Я не знала, что мне теперь делать; ощущение было таким, словно я осталась одна, совсем одна на всем свете.
