Текст книги "Женщина с глазами кошки"

Автор книги: Алла Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

7

Когда-то давно меня вытряхнули из моей жизни – словно кожу содрали. Мы с тетей Розой сошли по трапу самолета в Международном аэропорту Кеннеди, и, боже милостивый, у меня глаза разбежались на тамошние магазинчики. Пока тетя Роза ждала багаж, возилась с документами, я пялилась на витрины. Особенно меня восхитила одна, где продавалась разная бижутерия. Но у меня не было денег, и у тети Розы тоже, я знала. Поэтому понимала: нужно, чтобы тетя не заметила, как в мою душу заблестели все эти цацки. Но ноги мои приросли к полу – перед глазами такая красота!

Молодой темнокожий продавец повидал здесь всякое и быстро сообразил, что я за птица, но улыбнулся мне. Потом я узнала цену их американским улыбкам, а тогда улыбнулась в ответ. Могу себе представить, как я смотрелась со стороны. Платье из искусственного шелка от фабрики «Большевичка», цебовские лакированные туфельки, которые тетя Роза достала на какой-то базе, золотые янтарные серьги в ушах, подаренные тетей на выпускной, и – куча блестящих цацек за витриной. Но что-то, видимо, во мне было, потому что парень спросил:

– Как тебя зовут?

Я уже тогда неплохо говорила по-английски. Последний год перед выездом тетя Роза, не надеясь на школьную программу, наняла для меня репетитора, и кое-чему он меня смог научить. Достаточно, чтобы я поняла, о чем меня спрашивают, и смогла ответить:

– Меня зовут Виктория.

Вот вам, капиталисты! Виктория – не иначе!

– Я могу тебе помочь?

Можешь, подумала я тогда. Подари мне этот магазин.

Позже я узнала цену и этой их американской манере – спросить, но не ждать утвердительного ответа. Каждый сам за себя, таков закон джунглей.

– Спасибо, все ок, – ответила я, как учили.

И тогда парень сделал то, чего никто потом не делал никогда. Он снял с витрины тоненький браслетик, набранный из стеклянных камешков «под бриллиант», и протянул его мне. На его ладони он заблестел, как моя радость.

– Добро пожаловать в Америку.

Я взяла украшение. После, конечно, узнала, что браслету цена три доллара, но какая разница, сколько он стоил. Ведь в тот момент это была осуществленная мечта. Не в деньгах дело. Браслетик, кстати, до сих пор у меня, я берегу его как память о том дне и о парне, который подарил мне радость.

Нас встречала в аэропорту целая толпа родственников – какие-то странные дядьки и тетки, толстые и шумные, и такие же их дети. Зачем они приперлись такой кучей? Я чувствую себя лишней, и тетя Роза не может этого допустить:

– Познакомьтесь, моя Вика, дочь несчастного Давида.

Дядя Давид давно умер, я его плохо помню, но по документам он значится как мой отец. Через какое-то время родня, конечно, просекла, что никакая я не Давидовна, а совершенно чужая в добропорядочном еврейском семействе, но было поздно.

– О! – их многоголосое «о!» на восходящей ноте непривычно для моего слуха. – Дочь Давида! Какая красивая!

– Вот только не пойму, на кого она похожа… – говорит старуха, стоящая в стороне от толпы.

Я встречаюсь с ней взглядом и понимаю, что наделаю ей столько пакостей, сколько смогу, – как только выберу подходящее время. Небольшие темные глаза бабки, умные и цепкие, наблюдают за мной очень внимательно, а лицо, иссеченное морщинами, недоброе, отстраненное.

– Это Софья Михайловна, сестра моей матери, – поворачивается ко мне тетя Роза, хорошо меня знающая и заметившая недобрый блеск в моих глазах. – Мы поживем у нее, пока не устроимся, она пригласила нас к себе.

– Должен же кто-то о вас позаботиться, – ворчит Софья Михайловна. Хватит болтовни, вновь прибывшие устали и проголодались. И уже никуда не денутся – семья воссоединилась наконец. Успеете познакомиться.

Мы грузимся в машины. Их тоже много, и я не могу поверить, что все принадлежат одной семье. Где можно взять такую кучу денег, чтобы купить столько автомобилей? Тетя Роза заведовала магазином – неинтересным, с веревками и ведрами, денег нам хватало лишь на жизнь, а тут машины…

Я прижимаюсь к тете Розе. Только она кажется мне надежной и привычной, все остальное встало с ног на голову. За окном – чужой и странный город, словно я попала на другую планету. Собственно, я нигде не была, кроме нашего городка и села, где у нас был домик. Ну, и в Москве, откуда мы вылетели, но она не показалась мне такой чужой. А здесь…

Подъезжаем к огромному белому дому, похожему на наш Дом культуры – с такими же колоннами. Здесь и живет семья? А не жирно?

Но перед ним оказались только та машина, в которой сидели мы, и старухина.

– Идем, – берет меня за руку тетя Роза. – Ничего, Вика, постепенно все утрясется. Видишь, какой у Софьи Михайловны дом? Но прошу тебя, веди себя хорошо. Ладно?

– Ты же меня знаешь.

– Именно потому и прошу.

Наши вещи уже стоят в холле. Я оглядываюсь – пожалуй, нашему Дому культуры далеко до этого дворца. Неужели старуха живет здесь одна? Умереть и не встать! Да тут одной уборки до конца жизни хватит, а ведь еще есть парк.

– Сара, покажи гостям их комнаты, – командует старуха какой-то темнокожей женщине. – И пусть Питер поможет перенести вещи. Что ты делаешь, девочка?

– Разуваюсь. Где можно поставить обувь?

– Нигде. У нас это не принято, запомни. Так же, как надевать лакированные туфли днем. Разуешься наверху, в своей комнате. Через час подадут обед, не опаздывайте. Все соберутся поздравить вас с прибытием.

Виданное ли дело – таскаться в обуви по коврам? А убирать тут кому? Хорошая хозяйка, ничего не скажешь… И чем ей мои туфли не понравились, что их нельзя надевать днем? Чтоб никто не видел, что ли? Они же импортные, чешские, с бантиком, тетя Роза достала их через знакомую в райпотребсоюзе, где-то на базе!

– Ваши комнаты в этом крыле. Питер, поторопись с чемоданами. Сара поможет вам разобрать вещи.

– Нет, спасибо, мы сами, – остановила ее тетя Роза.

Старуха удаляется. За ней, вздернув нос, уходит и горничная. На ее коричневом лицо прямо написано: дикари и бродяги. Я не понимаю, происходит что-то странное.

– Вика, я прошу тебя… Придется немного потерпеть, пока привыкнем…

– Я же ничего не говорю.

– Знаю, милая. Это я так, на будущее. Помочь тебе с вещами?

– Нет, я сама.

Тетя Роза идет в свою комнату, а я осматриваюсь. Комната огромная – наверное, как вся наша прежняя квартира. Большая кровать, стол, шкаф, туалетный столик, кресла, какие-то пуфики, розовые обои, полки для книг, телевизор. Открываю дверь в ванную и замираю. Такого я и представить себе не могла – настоящая комната в розовом кафеле, с мраморным полом и цветами в горшках, зеркальные шкафы и белоснежная сантехника, огромная ванна на витых золотистых ножках… Интересно, а что у тети Розы?

Вернувшись в комнату, я разбираю вещи. Их не так много, вывезти не разрешили почти ничего – так, любимые книжки, несколько кукол, кое-что из одежды, и все. Книжек больше всего, целый чемодан, а кукол я буквально отвоевала у тети Розы. Они были со мной всегда, и оставить их на произвол судьбы я не могла. Отдать кому-то, чтобы чьи-то чужие руки разорвали их? А куклы у меня хорошие, милые. Мне шестнадцать лет, я уже закончила школу и больше не играю с ними, но и бросить их не могу.

Я расставляю книжки на полке, усаживаю кукол в кресло и развешиваю одежду в шкафу. Шкаф огромный, и мои платья по-сиротски прижались в уголке.

– Как бедные родственники… – как-то само собой сказалось то, что меня беспокоило с момента приезда. Все эти люди, которые улыбались нам, как цыгане на ярмарке, дали нам понять, что мы – бедные родственники. И так оно и есть, судя по всему. Даже негритянка презирает нас. Это и имела в виду тетя Роза, когда просила потерпеть?

– Вика, через пятнадцать минут мы должны спуститься, – зовет меня тетя.

Значит, мы должны теперь делать, что велят. Есть, когда скажут, спать, когда прикажут, надевать то, что велят. Нет, я так не хочу и не буду. И плевать мне на старуху, на всех толстых родственников, которые голосят свое «о!». Плевать на все на свете. Вот только тетя Роза просила немного потерпеть – и ради нее я немного потерплю. Совсем немного.

– Ладно, я потерплю. Но чуть-чуть, – говорю я куклам, и они знакомо и сочувственно смотрят на меня.

Да, девочки, попали мы…

Праздничный обед в честь нашего приезда поразил меня так, что я ничего не смогла съесть. Старуха заметила, что я не молюсь, мы с ней встретились глазами, и она поняла, что я не стану молиться, хоть на куски меня режь. Думаю, ей это не понравилось.

Все собравшиеся живо общаются, обращаясь к тете Розе, иногда и ко мне, но я упрямо молчу, делая вид, что не понимаю. Тетя Роза заварила зачем-то кашу с переездом сюда – вот пусть сама и хлебает ее, а я потихоньку выбираюсь из-за стола и выхожу на террасу. Ну их в пень, толстых родственников, психические какие-то.

Мне хочется спать, и я сажусь на ступеньки за большой кадкой с каким-то растением. Уже темнеет, и я не знаю, когда закончится нашествие гостей.

– Фиона, дорогая, мы должны радоваться, что семья воссоединилась.

Это какой-то мужчина говорит жене. Они стоят немного позади, я их слышу, а меня за кадкой не видно.

– Семья… Морис, не говори глупостей! Ты видел девочку? У нее такой взгляд, что мороз по коже! Угрюмая, не улыбнется, молчит и смотрит упрямо. Маленькая коммунистка!

– Дорогая, она просто ребенок. И не забывай, откуда приехала. Все уладится со временем, вот посмотришь. Сегодня всего лишь первый день, девочка растерялась. А Роза очень милая.

– Да, Роза приятная. Но девочка… Морис, я не позволю Дженне общаться с ней, слышишь? Я запрещаю!

– Ты, как всегда, преувеличиваешь, но…

Пара уходит в комнаты, а я сижу и думаю: пока не знаю, чего хочу, но уже знаю, чего не хочу: не желаю, чтобы мне указывали, что делать.

Это был очень длинный день, можете мне поверить.

– Девочка пойдет в школу, – объявляет старуха и смотрит на меня холодно, осуждающе.

– Но у Вики есть среднее образование, ей нужно в университет! – Тетя Роза взволнована и напугана. – Я отдала ее в школу в шесть лет, потому она уже получила аттестат.

– Роза, ты не понимаешь. Девочка должна стать тут своей, врасти в окружение, а потому пусть идет в школу, в выпускной класс. А там посмотрим, в университет ей идти или в колледж, нужно еще посмотреть, способна ли она учиться. Университет – это дорого, а зря тратить деньги смысла нет. В школе пройдет тестирование, по результатам которого будет ясно, куда ее дальше определять. Роза, я понимаю, что вам тяжело, и пытаюсь облегчить вам жизнь как могу, но ты должна мне доверять. Мне виднее, как вам лучше поступить, я желаю вам обеим только добра. Девочка пойдет в школу, иначе просто не освоится здесь. Пусть общается с детьми, так она скорее поймет, что к чему. А сегодня мы поедем по магазинам – ту одежду, что вы привезли, здесь носить нельзя. Завтра же придет преподаватель – я наняла его для вас, чтобы вы смогли избавиться от акцента. И у юной леди очень мало времени, потому что скоро начнутся занятия в школе. Машину я вам с ней куплю.

– Машину? Но мы обе не умеем водить!

– Глупости, Роза, все умеют водить.

– А мы – нет. У нас никогда не было машины. Откуда бы…

– Ах да, конечно, – на минуту задумывается старуха. – Ладно, все можно решить. Питер будет учить ее вождению, а пока он же и повозит ее в школу и обратно.

День мы убили в магазинах. В другое время я бы, наверное, этому радовалась, но не сейчас.

– Какая странная девочка! Ты совсем не радуешься новым вещам?

– Она просто еще не привыкла, – пытается тетя Роза как-то разрядить обстановку. – Вика, ну что с тобой? Софья Михайловна от всего сердца так много делает для нас!

– Спасибо.

Да у нее вместо сердца – копилка! Такая, знаете, глиняная копилка в виде свинки. Бросишь туда копейку – зазвенит, вот и все движения души.

– Твою старую одежду я приказала Саре выбросить.

Я озираюсь по комнате. Книжки на месте, а где мои куклы?

– Где куклы?

– Какие куклы? – Старуха поднимает брови. – А, эти уродцы… Наверное, Сара выбросила.

– Куда?

– Вика, что случилось?

Тетя Роза пытается успокоить меня, но напрасно. Мои куклы – уродцы? И их выбросили, как мусор?

– Сара, куда ты подевала кукол нашей юной леди? – Старуха язвительно ухмыляется.

– Выбросила, как вы и приказали, миссис Левин. Мусорщики недавно уехали.

Горничная смотрит на меня насмешливо и презрительно, а я знаю: им обеим, и старухе и негритянке, доставило удовольствие причинить мне боль, а потому не будет им пощады. Я сделаю все, чтобы отравить им жизнь.

– Такой большой девочке куклы ни к чему, но если хочешь, поезжай завтра в магазин и купи себе новых, хоть десяток.

– Вика, пожалуйста…

Нет, тетушка, мое терпение лопнуло. Старуха сделала это специально, и мы обе это знаем. И она знает, что мы знаем.

– Она это специально сделала, – я прижимаюсь к тете Розе. – Ты же знаешь это?

– Да.

Ночь чужая и холодная, и мне неуютно. Мне везде здесь неуютно…

– Главное, чему вам нужно научиться, юная леди, так это улыбаться. – Старуха придирчиво разглядывает меня. – А так – все отлично. Думаю, в школе тебе понравится. И не надо никому рассказывать, откуда ты приехала.

– Я им скажу, если спросят, что прилетела с Марса.

– Поверь мне, так будет даже лучше.

Нет, я не буду играть по твоим правилам, старая дрянь! Я просто сделаю вид. А когда ты перестанешь шпионить за мной, берегись, я ударю в самое больное место. Но сначала выясню, где оно, твое больное место, я это умею, ведь тоже слежу за тобой, миссис Левин. И твоя служанка тоже получит свое, дай только время.

В школу меня отвез Питер. Молодой, темнокожий и гибкий, он кажется мне инопланетянином. Шофер молча ведет машину, я сижу на заднем сиденье, смотрю в окно и иногда ловлю на себе его взгляд в зеркале заднего вида. Но он молчит – и я молчу. Машина тормозит – большой светлый дом, толпа подростков… Черт подери, как это могло со мной случиться? Снова в школу, словно мне ее было мало.

– Приехали, мэм. После уроков я буду ждать вас здесь, на этом самом месте.

Я молча открываю дверь и выхожу из машины. Молчал всю дорогу, теперь я буду молчать.

– Удачи…

Хлопаю дверцей и ухожу. Плевать мне на твои пожелания, ты такой же, как Сара. Я вас всех одинаково ненавижу и достану со временем. Попомните вы Вику!

– Ты новенькая? Как тебя зовут? – подходит ко мне кудрявая блондинка с густо подведенными глазами. На ней такая же клетчатая юбка, как на мне, и кружевная белая блуза. Девчонка тонкая, длинноногая и похожа на куклу Барби.

– Меня зовут Хеттер Дан. А ты…

– Виктория Величко.

Я уже привыкла к так называемому американскому английскому.

– Прекрасно, Тори. Я видела тебя здесь на той неделе. Тебя привозила бабушка, да? Откуда ты приехала?

– С Марса.

Мне совершенно не хочется говорить с этой девчонкой, она раздражает меня, как раздражает школа и тот факт, что меня вынудили снова сесть за парту. Я не собираюсь заводить себе здесь подруг. На меня напало то упрямство, когда я все делаю наоборот, даже во вред себе, просто чтобы досадить окружающим.

– С Марса? О! А в каком это штате?

Сначала я думала, что она шутит. Я тогда еще не знала, что образование в здешних школах совсем не такое всестороннее, как в наших.

– В Техасе.

– О! Как интересно! Идем скорее, познакомлю тебя с другими.

– Думаю, не стоит, как-то само уладится.

Я иду в класс, тощая девочка семенит рядом и болтает без умолку, но я не слушаю. Мне хочется взять автомат и стрелять в толпу, которая катится по школьному коридору. Стрелять, пока не щелкнет пустой рожок.

– Какие у тебя предметы?

– Не знаю. Вот расписание…

– О! Химия? Ее ведет мистер Беннет. Тогда тебе наверх. Встретимся на следующем уроке, на английской литературе у мисс Хелм. Пока, Тори!

Так я из Вики стала Тори.

Наука в их американской школе была просто детским садом, а соученики – невоспитанными дикарями. После первого же урока я поняла, что мне тут будет скучно. В моей школе все предметы преподавали основательней и шире, а спрашивали более строго. Одна учительница химии Софья Яковлевна стоила всего учительского коллектива школы имени Рузвельта, в которую меня заставила ходить старая сука миссис Левин.

– …Какая-то она странная…

– Это ее личное дело, но я согласна, странная.

Одноклассники говорят обо мне. Я стою в кабинке туалета и слушаю, как мне перемывают кости.

– Ты заметила, она ни с кем не общается.

– А вчера едва не ударила Пегги, когда та у нее что-то спросила.

– А ты заметила, что…

Разговор утянулся за дверь, я вымыла руки и пошла следом.

– Мисс Величко, пожалуйста, зайдите ко мне, – зовет меня Диана Броуди, психолог. Толстая, в очках, улыбается, как крокодил.

Захожу.

– Я наблюдала за вами два месяца…

Неужели я здесь только два месяца? Мне кажется, что прошли годы.

– И считаю, вам нужна помощь. Не хотите об этом поговорить?

– О чем?

– Вы никак не адаптируетесь, потому что не прилагаете никаких усилий. Вам следует…

Никто не будет мне указывать, что мне следует, а чего не следует делать. А тем более – такая толстая уродина. Поэтому я абстрагируюсь от нее. Я это умею – не слышать, что мне говорят. Словно в голове у меня переключатель: щелк! – и все, я наедине с собой, а весь мир пусть выклевывает себе печень, пытаясь достучаться до меня. Я ни о чем не хочу говорить, тем более с Дианой Броуди. Я и сама в состоянии разобраться, каким макаром из имени Маргарет получается Пегги, с какого перепугу психолог лезет ко мне с вопросами и почему я кажусь всем странной. Только я не хочу ни с кем об этом говорить. И ни о чем вообще. Я ушла от всех и хлопнула дверью.

– Тори, ты понимаешь меня?

– Да.

– Тогда давай договоримся: ты будешь приходить ко мне каждый вторник после уроков.

– Зачем?

– Чтобы я могла помочь тебе адаптироваться.

– Это лишнее, у меня все в порядке.

Я беру сумку с книгами, иду к двери и слышу:

– Думаю, твоя бабушка будет недовольна…

– Миссис Левин не моя бабушка.

В машине я молчу. Это теперь у нас с Питером такая игра – молчать. Мы просто время от времени встречаемся взглядом в зеркале заднего вида, но все время молчим. И только утром, высадив меня у школы, он говорит мне «Удачи!», а я упрямо хлопаю дверцей машины.

Но сегодня что-то изменилось, Питер вдруг открывает рот.

– Миссис Левин сегодня очень сердита, мэм.

Я молчу. Миссис Левин всегда сердита, мне плевать на это.

– Сара сказала, что звонила какая-то Диана Броуди. Мэм, вы меня слышите? Сара сказала…

– И что с того?

– Думаю, дома вас ждут неприятности.

– Например, какие? Меня будут бить, посадят на хлеб и воду или запрут в подвале вместе со скелетами других бедных родственников?

– Что вы! – Питер даже притормозил, и машина остановилась. – Нет, как вы… А, понял, это такая шутка. Просто я решил, что вы должны знать.

– Почему?

– Потому что… мне кажется…

– Что?

Он наконец поворачивается ко мне. Наши глаза встречаются. Что-то я пропустила в своей картине мира. Например, Питера.

– Скажи мне, Питер.

– Мне кажется, вы здесь не слишком счастливы. Сара говорит, что…

– Мне безразлично, что говорит Сара. Почему тебяэто беспокоит?

– Я… я просто решил…

Его взгляд становится несчастным. Меня это забавляет.

– Сначала нам сказали, что приедут родственники из коммунистической России, а мы не любим коммунистов. Нет, мэм, совсем не любим. Мы знаем, что в России нет больше коммунистов, но не так просто исправить мысли. А потом приехали вы. Сара рассказывала, что вы не молитесь, не ходите в церковь, что вы… В общем, неважно. Но у меня есть глаза, вот я и смотрел. Возил вас и смотрел. В вас нет зла, а миссис Левин… не очень хорошо с вами поступает. Я так думаю, мэм.

– Вот как? Что ж, спасибо, Питер. И что мне теперь делать? Как ты думаешь?

– Я?! Я… не знаю, мэм. Я просто водитель и…

Все ясно. Он не ожидал, что я спрошу совета. Не думал, что мне интересно его мнение, потому что Питер – просто водитель.

Мы снова двигаемся в путь и снова молчим. Только бархатные глаза у темнокожего парня несчастные и сочувствующие, а мне отчего-то хочется плакать, потому что среди картонных человечков с фальшивыми улыбками вдруг проглянуло живое лицо.

– Я думаю, вам не надо спорить с хозяйкой, мэм.

– Что?

Надо же, а ведь я даже не допускала, что Питер всю дорогу думал, как мне помочь. Что ж, интересно послушать.

– Я о вашем вопросе. Хозяйка не злая, но не любит, когда ей возражают.

– И терпеть меня не может.

– Наверное. Я не знаю почему, но похоже на то. Сара говорит, что…

– Что меня все терпеть не могут.

– Да. Но я не согласен. Просто должно пройти какое-то время. У людей есть глаза, каждый составит свое мнение – вот как я. Но старая хозяйка, она… Думаю, вам не надо спорить с ней.

Я и не спорю. Просто упрямо молчу и смотрю на старуху, не отводя взгляд. Я не слышу, что она говорит, не хочу ее слышать. Тетя Роза, бледная и растерянная, и ее мне жаль, но именно она втравила нас в это.

– Тетушка, может…

– Молчи, Роза! Ты не понимаешь. Тори не сможет стать здесь своей, если будет так себя вести. Диана говорит, что она ни с кем не хочет общаться, что она агрессивная и высокомерная. И не принимает помощь. Так скажи мне, на что я трачу свои деньги? Упрямая девчонка, ты думаешь, кто-то другой станет платить за твое образование? А без образования из тебя выйдет официантка! Роза, ты должна втолковать это ей.

– Конечно, тетя.

– Ладно. Ступай к себе, Тори.

Я иду к себе и на ступеньках натыкаюсь на Сару. На лице горничной написано такое злорадство, что мне едва хватает сил сдержаться и не столкнуть ее с лестницы.

– Вика, можно к тебе?

Вид у тети Розы несчастный и виноватый. Мне жаль ее, ужасно жаль, но я не знаю, как нам теперь из всего этого выбраться.

– Вика, наверное, нам надо уехать отсюда.

Я лишь потрясенно пялюсь на нее. А тетя Роза:

– Я думала, тут тебе будет лучше: Софья Михайловна богата, к тому же совсем одна, ты ни в чем не будешь нуждаться. Но если так стоит вопрос, то нам ничего не надо. Я устроюсь на работу, ты доучишься – в общем, как-нибудь выживем.

– Хорошо. Мне собираться?

– Сегодня еще нет. Я сниму квартиру, устроюсь на работу, переведу тебя в другую школу – эта слишком дорогая.

– Ладно.

– Сегодня у тети будут гости, приедут родственники, так что…

– Я не хочу никого видеть. Давай останемся здесь, вдвоем. Почитаем, поиграем в лото, как когда-то.

– Вика…

– Тогда надо поскорее убираться отсюда. Послушай, нам никто не смеет указывать, что и как делать. Мне надоело. И ты здесь несчастна, я вижу. Поэтому говорю: оно того не стоит, уедем.

– Вика, дорогое мое дитя…

– Я уже не дитя, хотя меня и вырядили в кретинскую клетчатую юбку. Но я не позволю старой суке делать тебя несчастной!

Мне очень нравится, когда тетя Роза обнимает меня. Она теплая и уютная, от нее пахнет знакомыми духами, и я всегда с ней счастлива. Никому не позволю мне все испортить!

– Это моя племянница Роза и ее дочь Виктория.

Если кто-нибудь из них меня еще не рассмотрел, то вот подходящий случай. Плевать, это в последний раз.

– Тетя Левин, ваша внучка просто красавица, – говорит тетка, которая в первый вечер возмущалась мной.

Я давно заметила, что все тут думают одно, а говорят другое. И еще эти их улыбки…

На мне голубое шелковое платье, вышитое цветами, и такие же туфельки, но меня это совсем не радует. Меня здесь вообще ничего не радует. Разве что сделать Саре подножку, чтоб та упала со страшным грохотом и звоном, а самой нырнуть за спину дамы в жутком зеленом туалете и юркнуть на балкон…

Разбитая посуда летит во все стороны, а я радуюсь до упаду.

– Плохая девочка!

Голос из темноты прозвучал неожиданно. Там стоит парень, высокий и крепкий, с черными длинными кудрями, падающими на плечи, обтянутые смокингом.

– Ты отлично умеешь делать подножки. Может, скажешь, зачем ты это сделала?

– Не понимаю, о чем ты толкуешь. Отвали.

– Дерзкая маленькая коммунистка! – Он тихо смеется, и его белые зубы ярко блестят на смуглом лице. – А ведь никто и не заметил твоего хулиганства! Кроме меня. Чем тебе так досадила Сара?

– Она выбросила моих кукол.

И не только этим. И я отомщу ей. Всем им. Только чего парень так хохочет?

– Выбросила кукол? Ой, я сейчас умру! Прости, дорогая… Думаю, нам пора познакомиться. Меня зовут Гарольд, я твой кузен в третьем колене – или что-то в таком роде. А ты – новое приобретение нашей добропорядочной семейки, приемная дочь Розы.

– И что?

– Ничего. Хочешь, уйдем отсюда?

– Куда?

– Туда, где веселее.

Он берет меня за руку и заходит в освещенную комнату.

– Тетя Левин, я ненадолго заберу нашу девочку.

– Гарольд, нет.

Лицо старухи становится холодным и непримиримым, вот только смотрит миссис Левин на сей раз не на меня.

– Девочке завтра на занятия. К тому же она наказана. Виктория, немедленно иди к себе. А ты – со мной в кабинет, Гарольд.

Мы втроем поднимаемся наверх, моя рука до сих пор в руке Гарольда. Черт, могло быть интересно, а старуха все испортила. Поэтому постою-ка я вот здесь и немного послушаю, о чем они там толкуют.

– Нам стоило больших усилий и еще больших денег, чтобы Роза смогла приехать.

– Но девочка…

– Роза считает ее своей дочерью, и это ее право. Она странная девочка, и, конечно же, не еврейка, неважно, что покойный Давид записан ее отцом. Но все как-то уладится со временем, когда она научится сдерживать свой бешеный характер.

– Тетя Левин, я же только…

– Гарольд, если я узнаю, что ты прикоснулся к этой девочке, я тебя уничтожу. А теперь поговорим о делах. Я проверила счета от Мотли. Вот, посмотри, что я нашла…

– Не может быть!

– Может. Натан припрятал часть товара, а выручку забрал себе.

– От тебя ничто не укроется, да?

– И Натан должен был это понимать. Но ты знаешь, что должен сделать. А насчет девочки…

– Тетя Левин, я просто хотел…

– Гарольд, Тори еще девственница, и она теперь часть нашей семьи, хотим мы того или нет, но так уж сложилось. Я тебе сказала, и ты меня слышал, и второго такого разговора не будет.

– Я думал, ты ее ненавидишь.

– Она – просто упрямая и дерзкая девчонка, но у нее есть на то причины, Гарольд. Именно из таких упрямых и получаются настоящие люди, ты знаешь. И Тори стоит усилий – ее успехи в учебе поражают. Роза – моя племянница, дочь моей единственной сестры Лили. У нас с Хаимом не было детей, и я хотела, чтобы Роза приехала. Но она очень любит это маленькое чудовище и нипочем не соглашалась оставить ее. И я вижу, что девочка тоже очень любит Розу. Если бы не это, то… Вот потому я терплю ее проделки типа сегодняшней. А ты имей в виду.

– Не надо волноваться, я понял!

– Надеюсь, так и есть. А вопрос с Натаном решишь в течение суток. Время пошло, Гарольд! Кстати, чем Тори так понравилась тебе?

– Тем, что не притворяется кем-то другим.

– Как и ты. Опасная привычка.

– Это такой стиль, тетя. Ладно, меня ждут дела. Я попрощаюсь с ней, о’кей?

– Ты неисправим, Гарольд!

Я проскользнула в свою комнату. Неужели он зайдет ко мне? Зашел!

– Плохая девочка! Ты подслушивала, а это нехорошо.

– Почему?

– Потому что… Действительно, а почему?

Его теплые руки обвивают мою талию, и мне как-то… приятно, что ли? Не знаю.

– Я привезу тебе новых кукол.

– Не надо новых, мне были нужны те.

Его губы касаются моих. Даже интересно – он тоже любит мятную жвачку.

– Ты маленькая дикарка. Я найду твоих старых кукол, хочешь?

– Как ты их найдешь? Уходи, ты мне надоел.

– А вот посмотришь! Найду и вернусь.

– Вот когда найдешь, тогда и возвращайся.

Гарольд осторожно целует меня и выходит – тихо, как большой кот. Он и похож на большого хищного кота – своими обманчиво мягкими манерами, движениями, в которых видна скрытая сила, неслышной походкой и непроницаемым выражением глаз.

И я поняла, что мы с тетей Розой попали туда, куда не ожидали. Эти люди просто так не отпустят нас, никогда не отпустят.

* * *

– Глупости, Роза! – Старуха выпрямилась в кресле. – Куда вы пойдете? Согласна, я бываю иногда резкой, но ведь хочу вам обеим только добра.

– Я очень благодарна за все, но…

– Ладно, делай как знаешь. Я вас не удерживаю, у нас свободная страна.

Тетя Роза тогда не знала: нас не отпустили насовсем – нам позволили немного прогуляться. Наверное, и до сих пор так, но мне уже давно нет до этого никакого дела.