Текст книги "Вдвоем против целого мира"

Автор книги: Алла Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

На картинке простым карандашом нарисован человек в серой шляпе. Невыразительное лицо, едва намеченное, зато очки и шляпа прорисованы очень тщательно.

– Он был посредственностью в тени знаменитого отца. Женат на сногсшибательной красавице, у которой точно с головой были проблемы, а сам он никто, серая моль. – Реутов рассматривал рисунок. – Я его изображений вообще мало встречал на этих страницах. Лиза не считала его важным. А вот этот человек был для нее важен. Это Анжелика Рыбкина, теперь она жена владельца сети аптек, а тогда была дочерью деревенского алкоголика, невесть как принятая в компанию мажоров. Вот она на фото. В детстве была замарашкой, а сейчас, видимо, очень своеобразная дама. По-своему красивая, но…

На картинке была изображена девочка с глазами, которые метали молнии. А ресницами служили крылья бабочки. Узкий злой рот и длинноватый нос, гораздо длиннее, чем на самом деле.

– Она похожа на ведьму из сказки. – Виктор вздохнул. – Не злую, но и не добрую, а так. Надо же, какая была фантазия у ребенка…

– Вить, это не фантазия. Она такими их видела. Просто сказать не могла. Вот, смотри, профессор с супругой. Видишь, как они нарисованы?

Они стоят к зрителю спиной. То, что это именно профессор Шумилов и его жена, понятно по лабораторным халатам и характерным прическам, но они стоят спиной.

– Они ничего не хотели знать. – Реутов хмыкнул. – Пожалуй, это самый надежный наш свидетель – Лиза Шумилова. Она их всех выставила как на ладони. Вот, смотри, еще Соня.

Соня лежит, скорчившись от боли, а над ней стоит Лиза с каким-то молотом в руках, замахивается им, ее сестра в ужасе прикрыла голову руками. Лиза не пощадила себя, ее лицо – лик демона, с черными провалами глаз, с красными волосами и руками, гораздо более крупными, чем положено девочке.

– Она разрушала жизнь сестры и знала это. И ничего не могла с этим поделать. – Реутов перевернул страницу. – Вот опять Соня, уставилась на Дариуша Андриевского, а он стоит спиной и смотрит на Татьяну Филатову. Соне нравился Дариуш, а он обращал внимание на Таньку-Козявку уже тогда.

– Я бы тоже обратил. – Виктор причмокнул. – Я ее фотки видел в Интернете… Дэн, там такое тело!

– Смотри, как ее видела Лиза.

Это, безусловно, была Татьяна. То же высокомерное выражение лица и ее глаза, Лиза каким-то образом смогла подобрать нужный цвет. Тело еще подростковое, но уже красивое. И только присмотревшись, Виктор увидел, что эта картинка выполнена как отражение в зеркале. И отражается так величественно крохотная фигурка злобного карлика, профиль которого, безусловно – профиль Татьяны, но это шарж, и очень злой.

– На самом деле она, скорее всего, такая и есть – злобная, жуткая баба, помнишь недавний скандал с беременной, которая потеряла ребенка, потому что у Филатовой есть хобби – шутить над людьми. Я просмотрел содержимое сайта, который она ведет, и скажу тебе – эта баба заслуживает хорошего пинка, а может, и не одного. И вряд ли она когда-то была другой, судя по этому рисунку. Лиза умела видеть людей без масок. И то, что на пикник к Соне не пригласили ни Филатову, ни Андриевского, о многом говорит. – Реутов задумался. – Думаю, Лиза и убийцу рисовала. А потому я пристально изучу все альбомы и фотографии.

– А я, пожалуй, почитаю дело. – Виктор потянулся к папке. – Ты прав, здесь варилась какая-то дьявольская каша, и, похоже, она еще не готова.

– Да, но сейчас процесс пойдет быстрее. – Реутов разложил фотографии на столе. – Если кто-то бросил эти останки в озеро к Шумиловым, значит, он все еще здесь. И убийство Лизы не случайность. А потому мне очень надо поговорить с соседкой Шумиловых по даче доктором Оржеховской и с Анжеликой Рыбкиной, ну хоть разорвись теперь.

– Доктор Оржеховская мне кажется крепким орешком. – Виктор рассматривает фотографии. – Лицо такое… я таких баб знаю, тихая-тихая, а как вцепится, то либо сделаешь, как она хочет, либо она тебя живьем сожрет. Но эта… Анжелика… бррр! После рисунка Лизы…

– А, ты проникся!

– Девчонка и правда была занятная. – Виктор потянулся к альбому. – Покажи мне, как она эту докторшу изобразила.

– Вот, смотри, ничего страшного.

Доктор Оржеховская была изображена в халате, напоминавшем крылья, и под этими крыльями прятались дети – Соня и маленький белобрысый мальчик, видимо, Влад Оржеховский.

– Надо же. – Виктор покрутил головой. – Ангел-хранитель просто. Мальчишке тогда было лет десять, ты говорил?

– Да, десять. И вот птица, защищающая птенцов. – Дэн рассматривает картинку. – В птенцы она приняла и Соню тоже. Думаю, Елена знала, что происходило у Шумиловых, и после стольких лет охотно расскажет. Вряд ли она пылала большой любовью к этой семейке, раз уж Соню приняла в птенцы. То есть она считала, что девочка нуждается в защите.

– Судя по всему, она в ней нуждалась. Вот жалость-то… Она, похоже, хорошая девка, эта Соня. Приятная такая барышня, фигуристая опять же… – Виктор отхлебнул пива из банки. – Давай съездим к этой… Анжелике. Терпежу никакого нет, полно вопросов.

Реутов засмеялся и хлопнул приятеля по плечу. Он знал, что напарник побухтит и перестанет, а дело его заинтересует, не может не заинтересовать. И на его чутье Реутов целиком полагался.

– Ведь эту Рыбкину сейчас запросто могут вальнуть, Дэн. – Виктор идет вслед за напарником к машине. – Да не беги ты, имей понимание, что я пиво на ходу пью.

– Не причитай, лучше садись. Пиво можешь и в машине пить.

– Так я и в машине буду. – Виктор достал из кармана запотевшую банку. – У этих тогда на даче шашлычок был отменный, а пиво они уронили, водолазы им достали. Додуматься надо было – пиво в озеро сунуть, весь пакет!

– Если бы не сунули, так бы там останки и лежали бы. – Реутов вырулил на дорогу. – Меня другое занимает. Почему именно сейчас, что случилось? И зачем туда? Ведь эти кости можно было закопать где угодно, за двадцать лет по одной разбросать, никогда бы не нашли.

– Это если человек имел цель их спрятать. – Виктор допил пиво и смял банку. – А если останки туда бросили, чтобы их нашли наконец?

– Никто не мог предположить, что ребята сунутся туда с пивом, и глупо было рассчитывать, что мы подумаем, будто тело там находилось все эти годы. Кроме заключения экспертов, есть отчеты с того времени, в том числе и водолазов. Озеро на участке Шумиловых было обследовано самым тщательным образом. Тела там не нашли. Нет, Вить, что-то мы упускаем.

– Так мы только начали. – Виктор с сожалением посмотрел на последнюю банку пива. – Думаю, если кости не разбросали и не уничтожили, что-то убитая значила для убийцы. То есть это был не какой-то алкаш, маргинал заезжий. Он хранил ее тело, а потом что-то случилось, и он решил ее похоронить – ну, как умел. Почему именно там и именно таким образом и где останки были все это время, спросим у больного на голову сукина сына, когда его поймаем, а пока можно только гадать. Но то, что Лиза Шумилова что-то значила для убийцы, не позволило ему избавиться от ее тела.

– Может, ты и прав. – Реутов ухмыльнулся. – Ты, когда выпьешь пива, начинаешь соображать намного лучше обычного. Пожалуй, стоит тебя постоянно подзаправлять, и мы с тобой все висяки раскроем в два счета.

– Начальству это предложи. – Виктор засмеялся. – Пусть поставят в кабинете автомат с тремя видами пива, портер обязательно.

Они миновали проспект, свернули на плотину.

– Она живет на бульваре Винтера, недалеко от магазина «Восторг». – Реутов раздраженно посигналил подрезавшей его дамочке. – Накупят прав, насосут машин… Зайдем потом в «Восторг», я пожрать куплю, дома шаром покати.

– Жениться тебе надо, Дэн. – Виктор с сожалением посмотрел на смятые пустые банки на полу машины. – Я вот приеду домой, а Раиса ужин сготовила, везде чистота, мы позавчера детей теще отправили в Суходольск, там у нее клубника поспела, да и вообще воздух чистый. А мы с Раисой вдвоем…

Виктор улыбнулся, думая о предстоящем вечере.

Реутов знал Раису – высокая, полная блондинка с большой грудью, кукольными голубыми глазами и копной светлых от природы волос. Она была женой Виктора пятнадцать лет, и все это время между ними царили согласие и взаимная любовь.

– Я уважаю ее как личность, понимаешь? – Виктор вздохнул, понимая, что нескоро попадет сегодня домой. – Она умная, умеет обойти острые углы, и сама делает карьеру, ты же знаешь. Вот стала главбухом на фирме, думает открыть свое дело. Я ее только поддерживаю. Не уважаю баб, которые не строят карьеру, это свиноматки какие-то. А еще Райка у меня божественно готовит, а в постели…

– Избавь меня от подробностей. – Реутов засмеялся. – Вить, вы пятнадцать лет женаты, ну что ты.

– И еще три раза по столько будем женаты – она всегда будет мне нравиться. Химия мозга, Дэн, – это хорошо, но уважение к личности человека, который рядом, – это краеугольный камень любых отношений. Ну, я так это вижу.

– Да ты пускаешь слюни на каждую юбку!

– И что? – Виктор хохотнул. – Я же мужик, конечно, пускаю слюни, завидев аппетитные сиськи, вот как у этой Сони. Сиськи там, брат… эх! Но это просто означает, что я не утратил интереса к жизни, а не то, что я готов прыгнуть в постель к любой бабе.

– А не к любой?

– А не к любой – с очень большой оглядкой, и Раиса этого никогда не узнает, если что. Но пока мне моей жены достаточно. Вот, смотри, Винтера пятнадцать. Заедешь во двор?

– Нет, поставим машину на стоянку у «Восторга», пройдемся лучше. Здесь место стремное, а во дворе ямы, ну их в пень, машину гробить.

– Тоже верно. А я пивка еще возьму в ларьке.

– Нет, хватит. – Реутов знал, что напарника иногда надо останавливать. – Не хватало еще на свидетельницу пивными парами дышать.

Они оставили машину на стоянке перед супермаркетом и двинулись в сторону дома.

– Я о многом хочу у нее спросить. – Реутов нахмурился, вспоминая картинку из альбома Лизы, на которой та изобразила Анжелику Рыбкину. – Видимо, наша барышня – та ее штучка, и хотя Соня говорила, что Анжелика была подругой Лизы, это ничего не значит, Лиза ее не пощадила. Она просто не умела лгать, Вить, ты понимаешь? Аутисты никогда не лгут, они не понимают сути этого действия. Но они никогда никого и не жалеют. Видимо, данное чувство им тоже недоступно.

– Отчего возникает аутизм? Что сказали в центре?

– Они не знают. Я смотрел в Интернете, там тоже нет единого мнения. – Дэн открыл дверь парадного и показал консьержке удостоверение. – Вчера вечером нашел исследования британского института проблем головного мозга. Они связывают аутизм с повальной вакцинацией. Ну то есть привитые дети рожали детей, которых тоже прививали – и в третьем поколении они давали такие мутации. Но и это не точно, просто одна из гипотез. В общем, известно одно: формы аутизма бывают разные, но когда специалисты этого центра посмотрели карточку Лизы, то сказали, что у нее была очень тяжелая форма, люди с таким тяжелым аутизмом не поддаются коррекции вообще.

Виктор, запыхавшись, шел по лестнице вверх. Ему вспоминались его дети – старшая дочь и двое сорванцов-двойняшек. И он думал, что зря иногда сердился на шум и возню, потому что в разы хуже, когда ребенок тихо сидит, уставившись в одну точку, или рисует… всякое.

– То есть нормальной она не стала бы никогда?

– Нет, Вить, не стала бы. И она тяжким грузом повисла бы на сестре – в будущем. – Реутов подошел к двери, на которой висела табличка с номером нужной квартиры. – Вряд ли она могла сожалеть об этом, но, судя по ее рисункам, она это понимала. Вот, четырнадцатая квартира.

Он нажал кнопку звонка.

Какой стала Анжелика через столько лет? Надо же, имя какое – Анжелика. Судя по старым фотографиям, это имя ей совершенно не шло. Но, может, через столько лет все изменилось?

Дверь открыла сама Рыбкина.

Да, картинка Лизы Шумиловой не лгала. Длинноватый нос, тонкие губы, смуглое лицо, обрамленное кудрявыми черными волосами, прекрасные карие глаза, словно сошедшие с полотен итальянских мастеров, густые черные ресницы. Вот глаза ей красить не нужно, и она это знает.

Зато Анжелика красила ногти. Ярко-красным лаком, сочетающимся с ее домашним шелковым костюмом.

А в целом лицо оказалось практически таким, каким нарисовала его когда-то Лиза.

Мистика.

10

Проснуться среди ночи, если с вечера едва удалось заснуть, не слишком приятно. Особенно если накануне в твоем дворе обнаружился труп. А уж тем более, если это труп твоей сестры.

Какой-то миг Соня не понимала, где находится, но потом вспомнила: Елена Станиславовна утащила ее ночевать в старый дом Оржеховских, и Машка слезно просила ее согласиться, потому что ей так, дескать, будет спокойнее. Илья заметил, что это хорошая идея, потому что завтра утром все они возвращаются по домам, а Машка даже сегодня, зачем Соне куковать одной в пустом доме после всего. Соня согласилась, чтобы не портить Машке настроение совсем уж окончательно. К тому же перспектива ночевать в пустом доме в одиночестве ее и правда не радовала.

И вот теперь она сидит на чужой кровати, ощущая ужасную жажду. Ей хотелось пить так, как хочется пить только душной ночью. Соня пошарила руками и нащупала кнопку ночника. Она никогда не ночевала ни у кого из соседей, и ей было очень трудно заснуть, но оказалось, что найти воду в чужом доме еще сложнее, даже если ты бывала в нем много раз.

Зажегся ночник, и душная тьма отступила. Комната, где уложили Соню, когда-то принадлежала профессору Оржеховскому и его жене. Большая деревянная кровать, чистые полы, туалетный столик жены профессора, которую Соня помнила очень смутно, лакированный шкаф родом из шестидесятых.

Соня намеренно не думала о прошлом вечере. Они долго разговаривали, потом за Машей приехал муж, и одновременно вернулась из города Елена Станиславовна. Она-то, узнав новости, волевым решением утащила Соню к себе. Конечно, она не стала кудахтать над Соней, выспрашивать, а просто привела ее в комнату профессора, где на кровати лежало стопочкой свежее белье, и сказала:

– Где ванная, ты знаешь.

И это было лучше всего. О чем они говорили с Владькой, Соня не знает, и знать не хочет. Она уснула после долгих уговоров самой себя, и вот, извольте видеть, третий час ночи, а она уже не спит.

Соня вышла из комнаты и осторожно прошла на кухню. Нашарив выключатель, зажгла свет – на столе стоял стеклянный кувшин с водой, Соня знала, что это вода из колодца, находящегося на стыке их участков. Но она ленилась ее таскать, пила из крана, а Владька вот не поленился.

Вода оказалась немного прохладнее воздуха, и Соня с наслаждением выпила целую кружку. Сна не было ни в одном глазу, и Соня решила подняться на крышу – там оборудована огороженная площадка, где летом семья обедает. Из комнаты в мансарде, обычно служившей кладовкой, выносился стол, стулья, и натягивался тент. Выйти на крышу можно было как из дома, так и со двора, снаружи туда вела металлическая лестница с перилами, точно такая же, как и в Сонином доме.

Решив не возиться с ключами и замком входной двери, дабы не разбудить хозяев, Соня прошла в конец коридора и поднялась по винтовой лестнице в мансарду, открыла дверь и вышла на крышу. Здесь стояли неизменный стол и плетеные кресла, и она с удовольствием уселась в одно из них, наслаждаясь прохладой. Ей все-таки нужно подумать, и она понимает, что лучшего времени, как и места, у нее нет и в ближайшие дни не будет.

Но мысли путались. Она много раз вспоминала день, когда пропала Лиза, и ее память не удержала ничего необычного. Все было как всегда. И даже рассказ Анжелки ничего не добавил к ее пониманию произошедшего. Анжелка сильно поранила ногу и закричала, Лиза испугалась ее крика и вида крови и убежала. Какой-то мужчина нашел Анжелку и отнес в дом Оржеховских, а Лиза, соответственно, осталась одна в овраге. Но дело в том, что там, где они в тот момент находились, неоткуда было упасть так, чтобы убиться, и утонуть негде. Лиза много раз бывала в том овраге одна. А человек, который отнес Анжелку в дом Оржеховских, кем бы он ни был, никак не мог навредить Лизе, потому что он ушел с Анжелкой! Он отнес ее к Оржеховскому, и этот путь занял, по ее словам, где-то полчаса.

Но если пакет с костями оказался в озере совсем недавно, значит, по Научному городку до сих пор ходит человек, который если не сам убил Лизу, то все эти годы знал, где находится ее тело. Он хранил его все двадцать лет – зачем? И почему именно сейчас решил выбросить, и почему именно в озеро? Соня поднялась и подошла к перилам. Владька прав, деревья разрослись так, что большая часть их участка не видна, и хотя темно, Соня знает, что не видно отсюда озера. А вот дом ее виден.

Соня повернула голову и вздрогнула. Дом тонул в темноте, кроме одного окна, слабо освещенного. Она точно помнила, что взяла пижаму и косметичку с кремами и зубной щеткой и ушла к Оржеховским, предварительно погасив свет в комнатах. Незачем счетчику накручивать расходы, их и так немало. Но сейчас в окне свет, и это либо в гостиной, либо в кабинете деда, они рядом. Кто-то есть в доме, кто-то проник туда и шастает по комнатам.

Соня спустилась вниз и переоделась. Она должна немедленно выяснить, кто посмел влезть в ее дом и рыскать там. Да она и так уже знает, кто это. Дарику и Козявке все неймется. Соня чувствует, как холодная злость заполняет ее. Ну что ж, если люди не понимают по-хорошему, она сделает по-плохому.

– Ты куда это?

Владька. Вот и старалась тихо, а не вышло. Стоит в дверях своей спальни в одних трусах. Тощий, с растрепанными светлыми волосами, он трет кулаком глаз – ну совсем мелкий еще Владька, даром что развестись успел.

– В моем доме горит свет. – Соня сунула ноги в босоножки. – Я на крышу поднялась, смотрю, а в окне словно лампа или фонарь светит.

– Может, тебе показалось?

– Не показалось. – Соня злится, что время уходит. – Я пойду посмотрю, что там Дариуш с Татьяной снова удумали.

– Думаешь, это они?

– А кто ж еще. – Соня застегнула ремешок на ноге. – Сам подумай, брать там нечего – ну, если вор, например. А устроить какую-нибудь пакость – запросто, а эти двое на пакости повадливые.

– Погоди, я штаны надену, с тобой пойду. – Влад вернулся в комнату и зашуршал, натягивая джинсы. – Стой там, Соня, не вздумай без меня уйти.

Она уже поняла, что лучше подождать противного мальчишку, чем спорить и разбудить Елену Станиславовну, которая их уж точно никуда не пустит, еще и охрану вызовет. Нет, она сама хочет застать Дарика и Таньку в своем доме, и тогда уж… Она не знает, что сделает или скажет, но ей нужно поймать их на месте преступления.

Как в детстве. Соня вдруг поняла, что не столько злится на бывших приятелей, сколько хочет застукать их в момент, когда они уверены, что в безопасности. Поставить их в идиотское положение, и хотя она понимает, что ни Дариуш, ни Козявка даже глазом не моргнут, не то чтоб раскаяться, ей нужно поймать их и макнуть в воображаемую лужу их совершенные лица.

– Идем. – Влад открыл дверь. – Не топай, проснется мать, и тогда уж мы точно никуда не пойдем.

– Мы взрослые люди, разменявшие четвертый десяток, пойдем куда захотим. – Соня повела плечами, ощущая ночную прохладу. – Фонарь взял?

– Взял. – Влад зажег фонарик. – Как же, расскажешь ей, что мы взрослые. А то ты мою мать не знаешь. Будем мы такие взрослые, что… так, осторожно, здесь желоб для стока воды. Вот, смотри, наша дыра в заборе… да не лезь ты передо мной, я первый. Хорошо, что мать спит и не видит этого.

У Елены Станиславовны было одно удивительное свойство: она умела как-то так повернуть ситуацию, что люди сами делали то, что она хотела. Это распространялось и на Влада, а иногда и на Соню. Но манипулировала доктор Оржеховская ими только тогда, когда считала, что они находятся в опасности. Проработав детским врачом всю сознательную жизнь, защитив две диссертации, Елена Станиславовна была твердо уверена: дети своей пользы не понимают и опасности тоже не ощущают, и задача взрослых – не дать этим мелким бестолочам пропасть, дорастить их в целости и сохранности до возраста, когда они наконец все начнут понимать. Правда, когда именно наступит этот возраст у ее сына и Сони, Елена Станиславовна не сообщала, и Владу иногда казалось, что у него этот возраст в глазах матери никогда не наступит.

– Темень какая…

– Это хорошо, что темень. – Соня осторожно ступает по траве. – Видишь теперь?

В окне гостиной Сониного дома метался свет. Влад выключил фонарик, и дальше они передвигались на ощупь, поминутно рискуя споткнуться в траве и рухнуть.

– Смотри, снова темно. – Влад придержал Соню за руку. – Ушли?

– Вот видишь, что вышло! – Она рассерженно шипит в темноте. – Если бы я не ждала тебя, то застала бы их прямо там, а теперь ничего не докажу.

– Да погоди ты. – Влад осторожно подошел к дому и прислушался. – Похоже, никого. Но кто-то был определенно.

– Кто-то… – Соня злилась. – Дарик с Козявкой дурака валяли. Небось снова натыкали мне камер и прочего. Вот же вцепились…

– Тогда идем искать. – Влад снова включил фонарик и двинулся вдоль стены к входной двери. – Створка открыта. Соня, ты что, не заперла дом?

– Заперла.

– Тогда откуда у них ключ? – Влад вошел в дом и щелкнул выключателем. – Ух ты…

Гостиная выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Вывороченные шкафы, сброшенные с полок книги, разбросанные диванные подушки. Соня охнула и побежала в спальню, там тоже царил разгром.

– Дом обыскивали. – Влад озадаченно смотрел по сторонам. – Если это Дариуш и Татьяна, то они совсем с катушек съехали. Но сдается мне, здесь поработал кто-то другой.

Соня беспомощно опустилась на стул.

Когда после смерти деда она получила этот дом в свое безраздельное владение, он стал ее убежищем, ее крепостью. Тяжелые воспоминания не тяготили ее, у нее было счастливое свойство оставлять прошлое в прошлом. Соня знала, каким монстром может быть память, и как этот монстр способен превратить жизнь в ад, она рано научилась отключать воспоминания, запихивать их в пыльные сумерки на краешке сознания и никогда туда не заходить. Дверь в этот чулан всегда закрыта, и Соня не собирается менять сложившийся порядок. И хотя не все воспоминания удается отключить надолго, и с этим домом их тоже связано порядочно, но свою дачу Соня любит. Она почти ничего не поменяла в обстановке, кроме своей спальни, просто вынесла на чердак вещи, которые ей не принадлежали, и убрала все фотографии. Ни к чему ей в доме фото людей, которых она никогда не знала и не любила и которые знать не хотели ее.

Она без всякого сожаления избавилась от всех колб и трубок в небольшом строении за домом, служившем деду домашней лабораторией. Оборудование забрали люди из института, как и записи профессора, но оставили много стеклянных емкостей, и Соня безжалостно выбросила все это, превратив домик в склад садового инвентаря.

Но больше она ничего не меняла. В том числе и замки.

– Соня, у кого-то есть ключи от твоего дома. – Влад с сожалением смотрит на разгромленную гостиную. – Как в тот вечер Дариуш и Татьяна попали сюда?

– Я не знаю. – Соня растерянно смотрит на Влада. – Я об этом не подумала.

«Ну, конечно. – Он мысленно ухмыльнулся. – В мире эльфов не думают о том, у кого может быть ключ от допотопных дверных замков, которые, кстати, можно открыть примитивной отмычкой».

– Думаю, Козявка и Дариуш замок взломали. – Влад поднял с пола диванную подушку. – А вот сегодняшний гость воспользовался ключом, потому что замок не заперт, а он не захлопывается сам. Нет, Соня, здесь был кто-то другой, он нас услышал и сбежал, не заперев дверь, и я в толк не возьму, кто это мог быть, но факт пребывания в доме не собирались скрывать. Посмотри, что пропало.

– Владик, вот как ты это себе представляешь? – Соня прикидывает, сколько времени ей понадобится на уборку, по всему выходит, что порядочно. – Что в этом бардаке можно понять? Тем более что ничего ценного у меня тут не хранилось – ну, какие-то шмотки, на полках книги, разная мелочовка в ящиках – типа помады и заколок для волос, и все. Ни драгоценностей, ни денег здесь нет.

– Соня, я не думаю, что в дом проник вор. – Влад берется за телефон. – Позвоню охране, пусть зафиксируют этот погром, потом посмотрим записи с камер наблюдения, может, выявим чужака. Хотя я не думаю, что здесь был чужой.

Соня и сама понимает, что в доме копался кто-то, кого они знают. Но что искали? Это все связано со смертью Лизы, она уверена. Почему-то эта старая история всплыла именно сейчас. И то, что осталось от Лизы, тоже нашли именно сейчас, и где? В ее собственном озере! В тысячу раз исследованном водолазами водоеме.

– У меня есть вопросы. – Влад принимается собирать книги и ставить их обратно на полки. – Вот этот бал, затеянный Дариушем. Эти надписи на бутафорских надгробиях. Мне кажется, что это как-то связано – и он, и Татьяна, они оба либо что-то знали с самого начала, либо что-то заподозрили позже, но вся их деятельность, скорее всего, была направлена на одно – чтобы убийца себя проявил. Возможно, они хотят его шантажировать, но я больше склоняюсь к мысли, что они собираются пошутить над ним – в этом их духе. И я…

Соня вдруг сорвалась с места и побежала в спальню, там загремела ящиками стола.

– Соня, что такое?

– Альбом. – Она стоит в дверях спальни и смотрит на Влада круглыми от удивления глазами. – Я нигде его не вижу.

– Какой альбом?

– Владик, накануне бала ты притащил мне ваш старый альбом с фотографиями, снятыми в тот день, когда пропала Лиза. Помнишь? Ты еще хотел знать, когда и где это было снято. Мы в беседке у озера его смотрели.

– Помню.

– Мы его там оставили, а перед балом я пошла и забрала его. – Соня взволнованно сжала руки. – И он лежал вот здесь на столешнице, а после визита Козявки и Дарика я спрятала его в ящик стола, потому что мне показалось, что они его смотрели. И я думаю, что права, они его все-таки смотрели и, возможно, взяли кое-что.

– Там не было ничего такого. – Влад озадаченно взглянул на Соню. – Обычные фото – соседи, дети, ничего интересного.

– Это с нашей точки зрения. – Соня покачала головой. – Если они что-то знают, то можно предположить, что какая-то из тех фотографий могла подтвердить их подозрения. Козявка всегда была очень наблюдательной и любила узнавать о людях… ну, всякое. То, чем не гордишься. А потом ходить вокруг, с ухмылкой намекать, бросать фразы, понятные только ей и ее жертве. Она специально выискивала информацию обо всех, но больше всего отчего-то доставалось именно мне. Уж не знаю, почему я удостоилась такого пристрастного внимания.

– И она находила?

– Как ей казалось. – Соня ухмыльнулась. – Тут ведь всегда дело не в самой информации, а в том, как я к ней отношусь, а мне обычно было по фигу – на фоне моих неприятностей с матерью и Лизой. И Танька злилась, что мне наплевать, и снова искала. Однажды я даже заметила ее с биноклем на дереве на соседнем участке. В чем она хотела меня уличить, я не знаю, но мне и тогда это казалось нездоровым. Я уверена, что пока Дарик устанавливал камеры, она просмотрела фотографии в альбоме.

– Что же могло быть такого в том альбоме, что сюда ради него вломились? – Влад поставил на полку последнюю книгу. – Давай подушки на диван уложим и вообще приберемся. Если мать проснется и хватится нас, она немедленно прибежит сюда, а если увидит все это, не миновать нам такого пристрастного расследования, что никакой Козявке и не снилось. Вот черт, теперь мы не узнаем, что было в том альбоме.

– Узнаем. – Соня хихикнула. – Когда я его несла, из-под обложки выпал конверт с негативами, и я поленилась запихнуть его обратно, надо было снова доставать альбом, а я торопилась. Так что – вот он, смотри, на зеркале торчит, под рамой. Я его туда сунула, чтоб не забыть тебе вернуть.

Влад взял в руки конверт и открыл его – в нем лежала аккуратно нарезанная старая пленка, по три-четыре кадра.

– Вот уж поистине – хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место. – Влад засунул конверт в карман. – Днем напечатаем фотографии, у нас сохранилось оборудование.

– А реактивы и фотобумага? – Соня с сомнением покачала головой. – Нет, Владик, это надо отдать специалистам.

На крыльце послышались шаги, в гостиную ввалились трое охранников.

– Да, знатно пошуровали. – Самый высокий кивнул Соне. – Сейчас мы это сфотографируем, Софья Николаевна.

– Я книги на полки уже обратно расставил. – Влад машинально потрогал карман с конвертом. – А так ничего не трогал.

– Ну, это вы зря поторопились. – Охранник достал фотоаппарат. – Что-то пропало?

– По-моему, нет. – Соня решила не говорить охранникам правды. – Да здесь никогда и не было ничего ценного.

– Ага, кроме самого участка. – Молодой охранник в кепке набекрень заржал. – А так, ясен перец, ничего.

Старший группы зыркнул на него, и тот осекся.

– Вы уж простите его, Софья Николаевна, он у нас новенький. Что ж, я зафиксировал вторжение. Сейчас осмотрю замки. – Охранник передал фотоаппарат третьему коллеге, который все время молчал, рассматривая беспорядок в комнате. – Мой вам совет, Софья Николаевна, поменяйте ворота, чтоб запирались, и замки на входной двери.

– Как будто нельзя проникнуть со стороны реки. – Соня фыркнула. – Я знаю, что вы скажете – надо оборудовать участок камерами. Но пока здесь не было всех этих богатеев, ничего такого не требовалось, и…

– Они есть, и их никуда не денешь. – Охранник наклонился над замками. – И я думаю, если б не здешние дворцы, это место регулярно грабили бы всякие бродяги и отщепенцы, да и местные из Привольного тоже не отстали бы, как они это делают в других дачных кооперативах, чтоб вы знали. Время такое, люди совершенно тормоза потеряли, тащат все, что видят, а сюда им заказано, и они в курсе, что будет, если полезут. А замочки смените, Софья Николаевна, у кого-то есть ключи.

Охранники ушли, и Соня принялась наводить порядок. Но ей так хотелось спать, вот просто невмоготу. Глаза сами закрывались.

– Влад, ну ее в пень, эту уборку, давай потом. – Соня потерла кулаками глаза. – Я спать хочу зверски, никуда уборка не денется. Днем уберусь.

– Давай хоть спальню в порядок приведем, как ты там спать будешь.

Они принялись складывать вывороченную из ящиков мелочовку обратно, Соня принесла пакет для мусора.

– Заодно выброшу все, что уже не нужно. – Соня вздохнула. – Как-то раз я нашла в Интернете цикл американских фильмов под названием «В плену ненужных вещей». Ну, ты в курсе, что есть люди, которые собирают разный мусор, а потом он копится в их домах так, что в итоге им самим там не оказывается места. Они в этом мусоре ходы делают и так живут, выбросить не могут и не дают никому это сделать. У нас это называют «плюшкинизм», а там – болезненная страсть к накопительству. То есть человек – мало того, что тащит в дом всякое, он совершенно неспособен расстаться с этими вещами. Страсть к накопительству присуща очень многим, но такие формы она принимает нечасто. Я завела себе правило время от времени бить свое накопительство по рукам. Если какая-нибудь вещь не используется мной в течение года, я выбрасываю ее или отдаю тому, кому она нужна. Вот сейчас настал такой момент. Раз уж мне приходится среди ночи складывать все это обратно, кое-что отправится в мусор.