332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алистер Маклин » Прощай, Калифорния ! » Текст книги (страница 4)
Прощай, Калифорния !
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:44

Текст книги "Прощай, Калифорния !"


Автор книги: Алистер Маклин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Могу себе их представить. Но почему Фергюсон скрытничает?

– Понятия не имею. Все охранники – профессиональные молчуны. Итак, пропадают целые тонны этого чертова вещества. И это вовсе не секрет, а достояние общественности.

– Если верить доктору Дюрреру из УЭИР, с которым я разговаривал всего несколько часов назад, правительственная компьютерная система чуть ли не сразу может сообщить об отсутствии сколько-нибудь значительного количества расщепляющихся материалов.

Яблонский недовольно скривился и поспешил убрать с лица недовольство, вновь приложившись к виски.

– Интересно, что он подразумевает под "значительным количеством"? Десять тонн? Этого вполне хватит, чтобы сделать несколько сотен атомных бомб! Доктор Дюррер либо несет полную чушь, что на него совсем не похоже, либо намеренно темнит. УЭИР так и не может оправиться с тех пор, как ЦФУ дало им по мозгам. Кажется, это случилось в июле семьдесят шестого.

– А что такое ЦФУ?

– Центральное финансовое управление.

Яблонский замолчал, так как в комнату вошел Джефф и разложил на столе какие-то предметы. Выглядел он очень довольным собой.

– Он убрался. По-моему, направился к ближайшему болоту. – Джефф стал демонстрировать свою добычу. – Полицейский передатчик: лицензии у него не оказалось, поэтому я не мог позволить ему держать передатчик, верно? Револьвер: этот тип явный уголовник, поэтому револьвер оставить ему я тоже не мог. Водительские права: он предъявил их вместо полицейского удостоверения, которого, разумеется, не имеет. Цейссовский бинокль с печатью "Л. А. П. У": как попал к нему бинокль, он объяснить не мог и клялся всеми святыми, будто ему даже в голову не приходило, что эти буквы означают "Лос-Анджелесское полицейское управление".

– Мне всегда хотелось иметь такой, – сказал Райдер.

Яблонский насупился, выражая свое неодобрение, но тут же справился с этим чувством таким же способом, каким до этого справился со своим недовольством.

– Я записал номер его автомобиля, поднял капот и переписал номера двигателя и ходовой части. А затем сказал ему, что все эти номера и конфискованные предметы вечером будут доставлены в полицейское управление.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – спросил Райдер. – Ты же совершенно расстроил нашего шефа Донахью. По крайней мере, он будет совершенно расстроен через несколько минут. – Он притворился огорченным. – Как бы мне хотелось подключиться к его прямой линии! Ему придется заменить все оборудование, что само по себе довольно неприятно, но и вполовину не так неприятно, как необходимость заменить фургон.

– А зачем ему это делать? – спросил Яблонский.

– Потому что этот фургон спекся. Если Раминова возьмут в этом фургоне, то он тут же заложит Донахью. Вот какими лицами окружает себя начальник полиции и вот кому доверяет.

– Но Донахью может задержать любой запрос.

– Ему это не удастся. Джон Аарон, издающий газету "Экземинер", уже многие годы ведет борьбу против коррупции полиции в целом и Донахью в частности. Стоит послать ему письмо с запросом, почему Донахью не принял никаких мер по полученной информации, как это письмо моментально будет опубликовано на первой странице газеты. Ты говоришь, он направился в болото, Джефф? Я бы на его месте сразу поехал к Кипарисовому утесу. Шестьдесят метров до поверхности Тихого океана и восемнадцать метров глубины. Там все дно завалено старыми машинами. Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты взял машину, съездил туда и бросил в воду всю эту конфискованную дрянь. Да, и прибавь к этим железкам мои старые полицейские жетоны.

Джефф скривил губы.

– Уж не думаешь ли ты, что у этого старого болвана хватит наглости приехать с обыском?

– Именно так он и сделает. Состряпает какое-нибудь фальшивое основание. Он и раньше частенько так поступал.

Джефф с непроницаемым лицом спросил:

– И даже может обвинить тебя в утаивании вещественных доказательств, найденных на станции?

– Он способен на все.

– Есть люди, которых лучше не доводить, – заметил Джефф и направился к автомобилю.

– Что он хотел сказать? – спросил Яблонский.

– Бог его знает. Разве поймешь нынешнее поколение? Вы упомянули о ЦФУ. Что там насчет него?

– Ах да. ЦФУ подготовило доклад о пропажах радиоактивных материалов для правительственного учреждения с примечательным названием "Подкомитет по энергетике и окружающей среде, занимающийся вопросами малого бизнеса". Доклад был и продолжает оставаться засекреченным. На его основе подкомитет сделал заявление для прессы. Выяснилось, что ЦФУ весьма низкого мнения об УЭИР, считает, что там занимаются не своими делами. Более того, стало известно, что с тридцати четырех станций, производящих уран и плутоний, пропали тонны радиоактивных материалов – точное количество не указывается. ЦФУ ставит под сомнение способность УЭИР вести учет и контроль и предоставлять точную информацию о наличии или отсутствии материалов.

– Вряд ли это понравилось доктору Дюрреру.

– В УЭИР все прямо с цепи сорвались. Сделали заявление, что на любой станции до ста километров всяких труб, а если это умножить на тридцать четыре – общее количество станций, то получится почти три с половиной тысячи километров труб, в которых полным-полно радиоактивного материала. ЦФУ полностью с этим согласилось, но испортило все дело, указав, что нет никакой возможности определить, сколько же радиоактивных материалов находится во всех этих трубах.

Яблонский с тоской уставился на дно своего опустевшего стакана. Райдер покорно поднялся, а когда вернулся с новой порцией виски, Яблонский вяло упрекнул его:

– Стараетесь развязать мне язык?

– Вы догадливы. Что ответило на это УЭИР?

– Почти ничего. И они сказали еще меньше, когда эту позицию поддержала Комиссия по ядерной регламентации. В сущности, они сказали только две вещи: что практически любая атомная станция может быть захвачена горсткой вооруженных и решительных людей и что системы контроля за сохранностью материалов несовершенны.

– Вы верите в это?

– Пожалуйста, не задавайте глупых вопросов. Особенно после того, что случилось сегодня днем.

– Выходит, по всей стране могут быть припрятаны десятки тонн радиоактивных материалов?

– Скажите, вы будете ссылаться на мой ответ?

– Кажется, теперь ваша очередь задавать глупые вопросы.

Яблонский вздохнул:

– Вот черт. Да, это вполне возможно и более чем вероятно. Зачем вы задаете все эти вопросы, сержант?

– Еще один вопрос, и тогда я вам отвечу. Лично вы сумеете сделать атомную бомбу?

– Конечно, как и любой знающий ученый, причем не обязательно физик-ядерщик. Тысячи людей способны на это. Некоторые, правда, утверждают, что невозможно создать атомную бомбу, не пройдя тем же путем, которым шли творцы Манхэттенского проекта – весьма долгосрочной, очень сложной и дорогостоящей программы, которая привела к созданию атомной бомбы во время Второй мировой войны. Чепуха. Необходимая информация сейчас вполне доступна. Достаточно написать в Комиссию по атомной энергии, вложить в конверт три доллара, и вам с радостью вышлют экземпляр журнала "Лос-Аламос пример", в котором детально изложены основные принципы создания атомной бомбы. Подороже придется заплатить за книгу "Манхэттенская история. Проект "У" или проект "Лос-Аламос"". Чтобы получить эту книгу, сделайте запрос в Техническое управление Министерства торговли США, и вам вышлют книгу по почте, ответят на все вопросы и, что более ценно, объяснят, какие могут возникнуть проблемы при создании первой атомной бомбы и как их преодолеть. Ужасная информация. Немало соответствующей информации печатается и в открытой прессе. Обратитесь в местную библиотеку, и вы увидите, что там полно материалов, которые следует засекретить. В крайнем случае остается Американская Энциклопедия, которая даст умному человеку ответы на все вопросы.

– Наше правительство чересчур услужливо.

– Что верно, то верно. После того как русские стали взрывать свои атомные бомбы, правительство решило, что нет больше необходимости в секретности. Но они не подумали о том, что какие-нибудь "патриотически" настроенные граждане могут воспользоваться этой информацией против них самих. – Яблонский вздохнул. – Очень легко назвать тогдашнее правительство кучкой идиотов, но ведь они не обладали даром Нострадамуса. Задним умом мы все крепки.

– Ну а водородные бомбы?

– Для этого требуется физик-ядерщик. – Он немного помолчал, а затем добавил с досадой: – Если, конечно, ему больше четырнадцати лет.

– Вы о чем?

– В семидесятом году была предпринята попытка атомного шантажа одного городка во Флориде. Полиция попыталась замять дело, но сведения о нем просочились в прессу. Шантажист выдвинул требование: "Миллион долларов и безопасный выезд из Америки, или ваш город перестанет существовать". На следующий день угрозы сопровождались схемой водородной бомбы в кобальтовом цилиндре, наполненном водородистым литием, со взрывателем на конце.

– Именно так изготавливают водородную бомбу?

– Хотел бы я знать!

– Ну разве это не печально? А ведь вы физик-ядерщик. Шантажиста нашли?

– Нашли. Им оказался четырнадцатилетний мальчишка.

– Да, это прогресс по сравнению с запуском фейерверков.

Почти минуту Райдер молчал, уставившись куда-то вдаль, а точнее, на носки своих ботинок, полускрытые плавающим в воздухе облачком голубовато-серого сигаретного дыма. Наконец он произнес:

– Это какой-то трюк. Обман. Фальшивка. Розыгрыш. Вы согласны?

– Я бы согласился, – осторожно произнес Яблонский, – если бы имел хоть какое-то представление, о чем вы говорите.

– Будет ли кража урана и плутония предана гласности?

Яблонский пожал плечами.

– Нет, сэр. Если мы сможем воспрепятствовать этому. Не стоит нагонять страх на великий американский народ.

– Если вы сможете... Готов поспорить: бандиты скромничать не станут, и завтра же эта история попадет в заголовки всех газет штата. Я уже не говорю про общенациональную прессу. Это сенсация, доктор. Люди, ответственные за налет, несомненно, хорошо подготовились и знали, что самый легкий способ раздобыть радиоактивные материалы – это захватить их во время перевозки. С учетом сегодняшней кражи у них этих материалов сейчас наверняка более чем достаточно. И еще нам с вами известно, что за последние два месяца в нашем штате пропали три физика-ядерщика. Как вы предполагаете, кому понадобилось их похитить?

– Ну, не знаю... Думаю, что вряд ли смогу что-либо предположить.

– А я так не думаю. Вы могли бы спасти меня от всех этих "думаю" – я предпочитаю по возможности обходиться без них. Давайте предположим, что у них уже были необходимые материалы. Давайте предположим, что у них уже были физики для производства ядерных устройств и, возможно, даже водородных. Предположим также, что одно такое устройство – хотя зачем останавливаться на одном? – уже готово и спрятано в безопасном месте.

– Мне бы не хотелось делать таких предположений, – с несчастным видом произнес Яблонский.

– Я вас понимаю, но от нашего желания ничего не зависит. Несколько минут назад вы охарактеризовали кое-что как вполне возможное и более чем вероятное. Можете ли вы о моем предположении сказать то же самое?

Яблонский задумался на несколько мгновений, а затем сказал:

– Да.

– Итак, все это – просто дымовая завеса. На самом деле надобности в материалах, физиках и заложниках у них не было. Почему же они сделали нечто такое, что им не нужно? Потому что это им было нужно.

– Да-а, все сразу стало предельно ясно...

Райдер терпеливо продолжил:

– Для производства бомб им уже ничего не было нужно. Заложники понадобились им по трем другим причинам. Во-первых, чтобы добиться максимальной огласки и убедить население в том, что они в состоянии изготовить атомные бомбы и сделают это. Во-вторых, чтобы заставить нас поверить в то, что еще есть время для устранения угрозы. Как я понимаю, атомную бомбу за день или даже за неделю не сделаешь, верно?

– Вы правы.

– Тогда получается, что у нас есть передышка. Но на самом деле ее у нас нет.

– Знаете, чтобы разобраться в ваших словесных построениях, требуется время. Однако если ваше предположение верно, времени у нас действительно нет.

– И в-третьих, заложники нужны, чтобы создать атмосферу страха. Когда люди перепуганы до потери сознания, их поведение становится непредсказуемым. Они не думают, а реагируют.

– Ну и к чему нас все это привело?

– Откуда я знаю? Дальше у меня соображения не хватает.

Яблонский вновь заглянул в свой стакан, но, не обнаружив там источника вдохновения, вздохнул и сказал:

– По крайней мере, это объясняет ваше поведение.

– Что необычного вы увидели в моем поведении?

– В том-то и дело. Оно должно быть необычным. Вы должны с ума сходить от беспокойства за жену. Но если ваши умозаключения верны... что ж, я понимаю...

– Боюсь, что не понимаете. Если мои, как вы любезно выразились, "умозаключения" верны, то она находится в гораздо большей опасности, чем если бы дела обстояли так, как нам сперва показалось. Если бандиты именно такие люди, как я их представляю, тогда к ним нельзя подходить с обычными мерками. Это отщепенцы, диссиденты. Они одержимы жаждой власти, манией величия, если хотите; они ни перед чем не остановятся, пойдут на что угодно без всякой жалости, особенно если окажутся загнанными в угол.

Яблонский несколько минут переваривал услышанное, затем сказал:

– Тогда вы просто обязаны выглядеть обеспокоенным!

– Это, конечно, здорово помогло бы.

Раздался звонок в дверь. Райдер встал и вышел в холл. Там уже стоял сержант Паркер, холостяк, который считал дом Райдера своим вторым домом. Как и Яблонский, он явился с портфелем, но в отличие от директора атомной станции был в хорошем настроении.

– Добрый вечер. Конечно, не стоило бы связываться с уволенным полицейским, но ради священных уз дружбы...

– Я ушел в отставку.

– А это что в лоб, что по лбу. Путь свободен, и теперь я могу принять на себя бремя славы самого ненавистного и страшного полицейского в городе. Не унывай, Райдер. После тридцати лет терроризирования местного населения ты заслужил отдых. – Он проследовал за Райдером в гостиную. – Доктор Яблонский! Не ожидал встретить вас здесь.

– А я и не рассчитывал быть здесь.

– Воспряньте духом, доктор. Общение с разжалованными полицейскими еще не преступление. – Он неодобрительно посмотрел на Райдера. – Кстати, о поднятии духа: у твоего гостя стакан почти пуст. Мне, пожалуйста, лондонского джина.

Год пребывания Паркера в Скотленд-Ярде, куда он попал по обмену, оставил его в глубоком убеждении, что американский джин не стал лучше со времен сухого закона и его по-прежнему производят в ваннах.

– Спасибо, что напомнил. – Райдер повернулся к Яблонскому: – За последние четырнадцать лет только он один поглотил у меня сотни две ящиков этого напитка.

Паркер улыбнулся, порылся в своем портфеле и вынул оттуда фотографию Райдера.

– Прости, что не сразу приехал. Пришлось еще отчитываться перед нашим жирным дружком. Похоже, он как раз приходил в себя после сердечного приступа. Но его интересовал не столько мой отчет, сколько долгое и обстоятельное обсуждение твоей персоны. Бедняга был сильно расстроен, поэтому я похвалил его за проницательность. Эта фотография имеет какое-то значение?

– Надеюсь. А почему ты так решил?

– Потому что ты попросил привезти ее. И еще потому, что Сьюзен, кажется, сперва решила взять ее с собой, а потом передумала. Она взяла фотографию в ту комнату, где их заперли, а затем сказала охраннику, что ее тошнит. Тот проверил туалетную комнату – на предмет окон и телефона, по-видимому, – и только тогда разрешил ей войти. Она вышла через несколько минут, бледная как смерть, по словам свидетелей.

– "Утренняя заря", – сказал Райдер.

– Это ты о чем?

– Название пудры, которой она пользуется.

– А-а. И тут – да здравствуют эмансипированные женщины! – она воспользовалась женской привилегией менять решения и решила оставить фотографию на столе.

– Ты вытаскивал фотографию из рамки?

– Я порядочный человек, честный полицейский и даже помыслить не мог, чтобы...

– А ты и не мысли.

Паркер ослабил шесть пружинных зажимов на задней стороне рамки, убрал белый картонный прямоугольник и с интересом уставился на обратную сторону фотографии.

– Ей-богу, это ключ к разгадке. Я вижу слово "Моро". А дальше, по-моему, стенография.

– Точно. Она торопилась. – Райдер подошел к телефону, набрал номер, но секунд через тридцать повесил трубку. – Черт! Ее нет дома.

– Кого?

– Моей специалистки по стенографии, Марджори. Они с Тедом куда-то ушли. Поесть, попить, потанцевать, посмотреть кино... Понятия не имею, что они делают сегодня вечером и куда вообще ходит молодежь в наши дни. Джефф знает. Придется подождать его возвращения.

– А где твой товарищ по несчастью?

– Отправился на Кипарисовый утес, чтобы выкинуть в океан кое-какие сокровища, принадлежащие нашему шефу Донахью.

– Но не самого шефа Донахью? Жаль. Ну-ка расскажи...

Глава 3

В Америке, как и в Англии, есть немало людей, не способных жить по общепринятым правилам. Это индивидуалисты, которые с великолепным равнодушием к окружающему миру ведут свой собственный образ жизни, имеют собственные убеждения, собственные слабости и собственные, почему-то считающиеся иррациональными, свойства; они с легкой жалостью, грустью и смирением относятся к тем несчастным, что не принадлежат к их касте, к тем толпам безликих конформистов, среди которых они вынуждены влачить существование. Некоторые из этих индивидуалистов, главным образом те, кто придерживается эзотерических форм религий собственного изобретения, периодически пытаются вести наиболее доверчивых из числа непросвещенных по дороге откровения. Но по большей части они считают несчастных конформистов существами, не поддающимися исправлению, и с сожалением позволяют им погрязнуть в невежестве, в то время как сами они следуют извилистыми дорогами и тропами по собственному выбору, совершенно не обращая внимания на параллельные автострады, которые несут основную массу зашоренного человечества. Этих людей обычно называют оригиналами.

В Америке, как уже говорилось, немало таких оригиналов, если не сказать больше. Что же касается Калифорнии, то она в этом смысле впереди всех остальных американских штатов: оригиналы здесь встречаются на каждом шагу. В отличие от истинных английских оригиналов, которые почти всегда одиночки, американские оригиналы стремятся к объединению. Их можно характеризовать как "культистов", сторонников различных культов, которые верят в самые разные вещи: от божественной благодати до мирового катаклизма, от неопровержимой (поскольку невозможно опровергнуть) избранности самозваных гуру до отважной покорности тех, кто знает точную дату, час и минуту наступления конца света или тех, кто карабкается на самые вершины гор, спасаясь от очередного потопа, который еще до заката солнца обязательно зальет их по самые лодыжки – но уж никак не выше. В менее свободном, менее открытом, менее населенном и терпимом обществе, чем калифорнийское, таких людей давно бы запихнули в учреждения, специально предназначенные для неуравновешенных экземпляров человеческой расы. Нельзя сказать, что "золотой" штат, как называют Калифорнию, сильно дорожит ими, но он взирает на них с теплотой, а иногда с преувеличенным интересом.

Однако этих людей нельзя считать истинными оригиналами. В Англии или на Восточном побережье Соединенных Штатов оригинал может быть бедным и избегать любых контактов с другими такими же ненормальными, и тем не менее его будут считать выдающимся образцом того, чем остальное человечество, у счастью, не является. В Калифорнии, разделениой на группы единомышленников, появление таких оригиналов-одиночек практически невозможно, хотя были один-два примечательных экземпляра, как то самопровозглашённый император Сан-Франциско и защитник Мехико. Император Нортон Первый стал настолько знаменитой и почитаемой личностью, что даже похороны его собаки состоялись при огромном стечении несговорчивых и практичных жителей Сан-Франциско девятнадцатого столетия, вследствие чего вся деловая жизнь города, исключая салуны и бордели, полностью замерла. Но такие случаи, когда нищий оригинал достигает подобных немыслимых высот, весьма редки.

Если человек хочет стать в Калифорнии признанным оригиналом, он должен быть по меньшей мере миллионером, ну а миллиардер получает твердые гарантии успеха. Фон Штрайхер был одним из этих последних, одним из немногих избранных. В отличие от бескровных, засушенных "счетных машин" нефти, промышленности и торговли наших дней фон Штрайхер принадлежал к гигантам эры пароходов, железных дорог и стали. К началу XX века он сколотил огромное состояние и завоевал репутацию оригинала, и его статус в обеих этих сферах ни у кого не вызывал сомнения. Но любой статус требует подтверждения, а подтверждение статуса миллиардера не может быть пустым звуком: оно должно быть зримым, причем чем заметнее и больше, тем лучше. И все уважающие себя оригиналы соответствующего денежного ранга, будто сговорившись, выбрали в качестве такого подтверждения дом, который должен указывать на уникальность его владельца. Кубла Хан, как известно, создал свой собственный Занаду*, а поскольку он был несравненно богаче любого скороспелого миллиардера, то что было хорошо для Кубла Хана, было хорошо и для них.

______________

* Герой поэмы С. Кольриджа "Кубла Хан" построил дворец с огромным садом.

Выбор места для строительства определили две владевшие фон Штрайхером фобии: он панически боялся приливной волны и высоты. Бояться приливной волны он стал еще в юности, прочитав об извержении вулкана и разрушениях на острове Тира, к северу от Крита, когда мощная приливная волна высотой примерно в пятьдесят метров почти целиком уничтожила ранние минойскую, греческую и тюркскую цивилизации. С тех пор он жил с твердым убеждением, что рано или поздно океан поглотит и его. Почему он опасался высоты, неизвестно, но уважающие себя оригиналы не обязаны объяснять свое непонятное поведение. Этот страх преследовал его и во время единственного его возвращения на родину, в Германию, где он провел два месяца, изучая архитектурные постройки, главным образом замки, которые оставил после себя сумасшедший Людвиг Баварский. По возвращении он остановился на том, что казалось ему меньшим из двух зол, – на высоте.

Очень высоко, однако, забираться фон Штрайхер не стал, а выбрал плато на высоте около четырехсот пятидесяти метров, расположенное среди гор примерно в восьмидесяти километрах от океана, и стал строить свой собственный Занаду, который позднее окрестил Адлерхеймом, что означает "Орлиное гнездо". Поэт говорил о пристанище Кубла Хана как о величественном сооружении, вызывающем восхищение. Адлерхейм был совершенно другим. Он представлял собой неоготический кошмар в виде замка, барочное чудовище, которое потрясало своей безграничной вульгарностью. Массивный, построенный из северо-итальянского мрамора замок представлял собой немыслимую мешанину из башенок, луковиц, зубчатых стен и узеньких окон для лучников. Не хватало только рва и подъемного моста, но фон Штрайхер был вполне доволен тем, что имел. Для других людей, живущих в более современном и, по счастью, более просвещенном мире, единственная искупающая все страдания деталь была видна от стен, если посмотреть на запад: оттуда открывался поистине великолепный вид на широкую долину и отдаленную прибрежную цепь гор – первый оплот фон Штрайхера в борьбе с неизбежной приливной волной.

К счастью для семи узников, которые сидели в кузове второго из двух фургонов, с надсадным воем поднимающихся по извилистой дороге к замку, они не видели того, что для них приготовлено: фургон был закрыт со всех сторон, и вдобавок у всех были завязаны глаза и надеты наручники. Но им предстояло познакомиться с интерьерами Адлерхейма гораздо ближе, чем мог надеяться самый одурманенный и эстетически отсталый поклонник всего, что есть наихудшего в архитектуре XIX века.

Фургон с узниками резко затормозил. Задняя дверь распахнулась, повязки были сняты, и семь человек, все еще в наручниках, спрыгнули на мощенную настоящим булыжником поверхность, оказавшуюся совершенно закрытым внутренним двором. Двое охранников запирали массивные, обитые железом дубовые ворота, в которые они только что въехали. Во внешнем виде охранников были две странности. Во-первых, они держали в руках автоматы "ингрэм" с глушителями, любимое оружие британских элитных специальных воздушно-десантных частей вопреки названию, армейского подразделения, члены которого пользовались редкой привилегией иметь доступ к своему личному оружию (в отличие от принятой почти во всем мире практики хранения оружия на складе) и выбирать оружие по своему усмотрению. Популярность "ингрэмов" свидетельствовала об их эффективности.

Во-вторых, эти двое охранников с головы до ног были одеты как настоящие арабы – конечно, их бурнусы не были такими ослепительно белыми, какие можно увидеть в штате Калифорния, но тем не менее весьма подходили как для очень жаркой погоды, так и для того, чтобы мгновенно спрятать автоматы в многочисленных складках.

Четверо других мужчин – двое склонившихся над цветочными бордюрами, высаженными параллельно четырем стенам двора, и двое с винтовками через плечо – были одеты точно так же. Все шестеро отличались смуглостью, свойственной обитателям восточных пустынь; но что-то в строении их лицевых костей не соответствовало этому образу.

Человек из первого фургона, очевидно руководитель похитителей, подошел к пленникам и впервые предстал перед ними с открытым лицом – свою вязаную маску он снял уже после отъезда из Сан-Руфино. Это был высокий, худощавый, но широкоплечий мужчина. В отличие от низенького и толстого фон Штрайхера, обычно носившего во время пребывания в замке баварские кожаные штаны на подтяжках и тирольскую шапочку с фазаньим пером, этот человек выглядел так, словно действительно был родом из орлиного гнезда. У него было худое загорелое лицо, крючковатый нос и пронзительно яркий голубой глаз. Только один глаз. Правый глаз был прикрыт черной повязкой.

– Меня зовут Моро, – сказал он. – Я здесь главный. А это, – он махнул в сторону фигур в белых одеждах, – мои последователи, помощники, можно даже назвать их верными слугами Аллаха.

– Это вы можете их так называть. Я бы назвал их беглецами с каторги.

Высокий тощий мужчина в черном костюме носил бифокальные очки и заметно сутулился, что делало его похожим на рассеянного ученого. Это лишь наполовину соответствовало истине. Профессор Барнетт из Сан-Диего был каким угодно, но только не рассеянным. В своем профессиональном кругу он справедливо славился чрезвычайно острым умом и был печально знаменит необыкновенной вспыльчивостью. Моро улыбнулся.

– Каторга может быть в прямом и переносном смысле, профессор. В конце концов, мы все рабы чего-нибудь. – Он жестом подозвал двух мужчин с винтовками. – Снимите с них наручники. Дамы и господа, приношу извинения за то, что таким неприятным образом вторгся в мирное течение вашей жизни. Надеюсь, по дороге сюда никто не испытывал неудобств. – Его речь была гладкой и четкой речью образованного человека, для которого английский язык не родной. – Я не хочу тревожить или пугать вас... – Нет ничего более тревожного и пугающего, чем заявление о том, что человек не собирается делать этого. – Но прежде чем я приглашу вас внутрь, посмотрите на стены, окружающие двор.

Все посмотрели на стены. Поверх этих семиметровых стен шло ограждение из колючей проволоки в три ряда. Проволока поддерживалась L-образными стальными подпорками, вделанными в мрамор, и проходила через изолированные крепления. Моро сказал:

– Выйти отсюда можно только через стены и ворота. Я не советую делать ни того ни другого. В особенности перелезать через стены: по проволоке пущен электрический ток.

– И так уже шестьдесят лет, – кисло заметил Барнетт.

– Значит, вы знаете это место? – Моро, похоже, не удивился. – Вы уже бывали здесь?

– Здесь бывали тысячи людей. Дорогостоящий "каприз фон Штрайхера" был открыт для публики в течение двадцати лет, пока содержался на средства штата.

– Он до сих пор открыт для публики, хотите – верьте, хотите – нет. По вторникам и пятницам. Кто я такой, чтобы лишать калифорнийцев части их культурного наследства? Фон Штрайхер пропустил через проволоку всего пятьдесят вольт, в качестве предупреждающей меры. Такой ток может убить только человека с больным сердцем, но человек с больным сердцем на высокую стену и не полезет. Я же поднял напряжение до двух тысяч вольт. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он прошел через арку, расположенную прямо напротив входа. За аркой находился огромный холл размером восемнадцать на восемнадцать метров. Три открытых камина, каждый высотой в человеческий рост, были вделаны в три стены, и три вязанки дров горели, весело потрескивая, вовсе не для украшения, поскольку даже в самый разгар лета толстые гранитные стены не пропускали жару с улицы. Окна в зале отсутствовали – стиль, заимствованный из Праги. Блестящий пол был выложен паркетом из красного дерева. Половину зала занимал ряд обеденных столов и скамеек; вторая половина была пуста, если не считать дубовой резной кафедры, возле которой валялась куча каких-то циновок.

– Это банкетный зал фон Штрайхера, – пояснил Моро и посмотрел на обшарпанные столы и скамейки. – Сомневаюсь, чтобы он одобрил перемены.

Барнетт был потрясен:

– Стулья Людовика Четырнадцатого, столы периода империи – все исчезло? Наверное, отличные получились дрова.

– Вы не должны путать нехристианский подход с варварским, профессор. Подлинная мебель не тронута. В Адлерхейме огромные подвалы. Кстати, сам замок, если не принимать во внимание его изолированного местоположения, не совсем годится для наших религиозных целей. Обеденная половина зала мирская. Другая же половина, – он показал на пустое пространство, освящена. Нам приходится довольствоваться тем, что есть. Надеемся, что в один прекрасный день мы построим по соседству мечеть, а пока ею служит эта часть зала. Кафедра предназначена для чтения Корана. Циновки, как вы понимаете, для молящихся. Чтобы призывать правоверных на молитву, нам вновь пришлось пойти на нежелательный компромисс. Эти башни с луковицами, гротескные архитектурные символы греческой ортодоксальной церкви, для магометан прокляты, но нам пришлось освятить одну из них, и теперь она служит в качестве минарета, с которого муэдзин призывает к молитве.

Доктор Шмидт, такой же выдающийся физик-ядерщик, как и Барнетт, и так же известный своей нетерпимостью к глупцам, посмотрел на Моро из-под кустистых белых бровей, прекрасно дополнявших невероятно густую гриву белых волос. На его красноватом лице появилось выражение почти комического недоверия:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю