Текст книги "Драгоценности Жозефины"

Автор книги: Алина Егорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Как же она его любила! Любила и верила, что сильное чувство передается. В минуты отчаяния сама себя убеждала в том, что он ее тоже любит, но по-своему, так, как умеет, – без цветов и признаний, горячих поцелуев и восхищенных взглядов, а спокойно и безмолвно. Таня убеждала себя так мастерски, что в итоге поверила в собственные фантазии. Она мечтала добавить к этому спокойствию хоть капельку страсти, тогда она была бы счастлива. Иногда Таня представляла себе, как Роман дарит ей цветы и подарки, красиво ухаживает, как это обычно бывает, когда мужчина безумно влюблен. Таня верила, что все впереди, капля за каплей камень точит, и ее упорство и настойчивость растопят его сердце. Но она не хотела думать, что если в сердце любви нет, то, как ни старайся, после таяния сковавших его ледяных оков любовь в нем подснежником не расцветет.

* * *

Если женщина меняет прическу – это верный признак того, что ее что-то не устраивает в собственной жизни, а если при этом она еще и красит волосы в другой цвет, то определенно она стремится к глобальным переменам.

Лена Куропаткина сидела в парикмахерском кресле и смотрела в зеркало, как мастер с ножницами в руках колдует над ее головой. Она решила с сегодняшнего дня перевернуть страницу своей жизни, а точнее, вырвать лист с уместившейся на нем их с Романом историей любви.

– Роман с Романом закончен, – твердила Лена сама себе. – Прощай, дружочек, и иди к черту!

– Что? – не поняла парикмахер.

– Челку к черту! – скомандовала Лена. – Состригите мне эту копну, чтобы в глаза не лезла.

– Тогда получится совсем коротко.

– И пусть!

Лена хотела поскорее расстаться с обликом Тайны, стать какой угодной – пусть стриженной под мальчика, с эпатажным ежиком на голове, только бы перестать быть похожей на нее. Хватит подражательства! Пора стать самой собой. Пусть она такой никому не нравится – ни Дворянкину, ни Закатову, зато больше не нужно будет играть надуманную роль хорошей девочки, угождать, носить платья в стиле сороковых годов и дурацкую челку на пол-лица, лезть из кожи вон, чтобы прийтись по душе.

– Цвет какой? – раскрыла парикмахер перед Леной палитру.

– Вот этот! – немного поколебавшись, выбрала она морковно-рыжий, совершенно не похожий на ее родной темно-каштановый.

– Я бы вам порекомендовала на тон темнее, он ближе к натуральному.

– Хорошо, пусть вот этот, но только на один тон, – согласилась она. Лена уже представила себя в новом образе: озорная рыжая бестия в дерзких кожаных брюках и в облегающем топе. Ей уже не терпелось накупить обновок, и она прикидывала, куда за ними отправится.

Это я?! – замер в ее глазах немой вопрос, когда Лена увидела себя с новой прической. Красный ежик смотрелся дерзко и одновременно выглядел с претензией на элегантность, напоминая стиль «француженка».

После салона красоты Лена обежала магазины и стала обладательницей нового гардероба. Она вертелась у зеркала и очень себе нравилась: в лимонном лаконичном платье с вызывающим разрезом, в синем комбинезоне, в фиолетовой тунике, и особенно – в вожделенных кожаных брюках.

На следующий день пилоты, заходя в бюро аэронавигационной информации за своими портфелями, останавливались в дверях и замирали от удивления – такой дежурную БАИ они увидеть никак не ожидали.

– Добрый день, – говорили они, придя в себя. – Вам очень идет.

– Добрый, – улыбалась Лена, любуясь эффектом.

И только один Закатов ничего не сказал про ее новый имидж. Он тоже удивился – Лена заметила его расширившиеся глаза, но быстро справился с эмоциями; молча взял портфель, расписался в журнале и скрылся за дверью.

Вот выдержка, ничем его не проймешь, зло подумала Лена, но реакция Закатова ее уже не особо волновала – вырывая лист, исписанный романом с Дворянкиным, она захватила и страничку страданий по Юрию.

Весь день Лена пребывала в солнечном, как ее новый цвет волос, настроении, она смеялась с начальницей – старшим оператором, ходила пританцовывая, ловя на себе заинтересованные мужские взгляды. Один из них был особенно пристальным. Серый, как асфальт, внимательный и холодный. Лена его заметила недалеко от дома, когда возвращалась с работы, и ей сразу захотелось ускорить шаг. Смотревший на нее человек обладал неприметной, абсолютно невыразительной внешностью, которая не то чтобы быстро забывалась – она не запоминалась вовсе. Девушка подумала, что этот человек наблюдает за ней давно – где-то она уже видела эти ледяные глаза. От этой мысли ей сделалось жутко. Обернувшись около парадной, она никого не обнаружила. Показалось, облегченно вздохнула Лена, поднимаясь на свой второй этаж. Она по привычке заглянула в почтовый ящик и тем самым обеспечила себе бессонную ночь. В ящике лежала повестка к следователю.

Утром хмурым и сонным Лена, как ей было велено, явилась в прокуратуру. Неуютный кабинет, в котором не на чем остановить взгляд, за столом – следователь – мужчина лет тридцати семи, видный, с приятным лицом, которое портило затаившееся в глазах ехидство.

– Проходите, – подбодрил он застывшую на пороге Лену.

Девушка неуклюже просеменила на сделавшихся непослушными ножках к предложенному ей стулу. Еле сдерживая дрожь в руках, протянула паспорт.

– Не волнуйтесь вы так, – успокоил Илья Сергеевич теплым голосом.

Мягко стелет, бдительность усыпляет, подумала она. Сейчас начнется!

– Вы хорошо знаете Дворянкина Романа Аркадьевича?

Так и есть. Сознаться? Вроде бы за чистосердечное признание полагаются какие-то поблажки. Ей представился судья, зачитывающий приговор: вместо восьми лет дающий семь с половиной. Нет! Лучше молчать – может, еще ничего не докажут.

– Ну, так, – неопределенно ответила она.

– А подробнее? Последний звонок с мобильного телефона Дворянкина был сделан вам.

– Возможно. Роман мне звонил иногда. Мы встречались.

– То есть вы хотите сказать, что у вас с Дворянкиным были близкие отношения?

– Не то чтобы близкие, так – ни к чему не обязывающий флирт.

– И как давно у вас с ним ни к чему не обязывающий флирт?

– Ну, мы сошлись примерно месяц назад.

– Вы бывали у него дома?

– Да, иногда он меня приглашал. А что?

Голос, не дрожать! – приказала мысленно Лена.

– Когда вы к нему приходили в последний раз? – спросил Тихомиров, проигнорировав ее вопрос.

– Когда? – приподняла она удивленно брови, изображая задумчивость.

Что ответить? Что??? Правду? Ни в коем случае! Пока не прижмут уликами, надо молчать, иначе все, крышка! Лучше сказать полуправду, следуя принципу английских дипломатов: говорить правду, только правду, одну лишь правду, но не обязательно всю. Когда я была у Романа в предпоследний раз? – напряженно думала Лена. От недосыпа соображалось туго, мысли путались, в памяти внезапно образовались провалы.

– В воскресенье, двадцать девятого числа. Кажется, – добавила она на всякий случай.

– А шестого июля вы с Дворянкиным не встречались?

– Нет, – соврала Лена, потупив глаза. Парень! Парень на лестнице! Вдруг он ее опознал?! – внутренне запаниковала девушка, но продолжала держаться изо всех сил.

– О чем вы говорили с ним по телефону, когда разговаривали в последний раз?

– Да так, ни о чем, – пожала плечами Лена, пытаясь сосредоточиться. Они с Романом обычно по телефону договаривались о встрече, и только. Дворянкин был не из тех мужчин, которые звонят просто так, чтобы поворковать и пожелать спокойной ночи или доброго утра; по телефону Роман говорил всегда мало и по делу.

– А все же? – допытывался следователь. – Шестого июля вы с Дворянкиным дважды разговаривали по телефону. Первый раз разговор длился шесть минут, второй раз – четыре.

Лена отлично помнила, как после обеда позвонил Роман и спросил, увидит ли он ее сегодня. Немного поломавшись для приличия, Лена согласилась. Второй раз она сама позвонила, когда собиралась к нему, чтобы предупредить, что задерживается.

– Он спросил, как у меня настроение, – коротко ответила она.

– И все?

– Все. Что в этом странного?

– А вы не помните, не были ли слышны в трубке посторонние голоса, как будто рядом находился еще кто-то?

Ну точно! Рядом с ним была Тайна. Вот кобра!

– Да, припоминаю, – соврала она, благо, следователь сам ей подал идею. – Мне показалось, что он не один. Знаете, послышался женский смешок, и я подумала, что он с другой. Но я прогнала эти мысли – мало ли что может показаться. А оно вот как, оказывается… А что, у Романа кто-то есть?

– У Дворянкина нет никого. Уже никого. Потому что Роман Аркадьевич шестого июля был убит.

– Да? – удивленно хлопнула она ресницами, вместо того чтобы произнести обычное «как?».

– Дворянкина зарезали ножом в его квартире и вскрыли сейф. Вы знаете, что там хранилось?

Сердце у Лены бешено заколотилось. Во что она вляпалась! Убийство, сейф… Какой кошмар!

– Не знаю, – ответила она деревянным голосом.

Лена, как привидение, выплыла из здания прокуратуры. Она шла по улице, ничего не видя вокруг, пребывая под впечатлением от недавнего разговора. Ее отпустили и пока ни в чем не подозревают. Или подозревают? Все так ужасно и невероятно, словно происходит в кино, а не в ее жизни. Кто же знал, что такое случится, и именно в тот вечер. А может, Дворянкин не умер, а следователь нарочно так сказал, чтобы сбить ее с толку? Нет, похоже, в прокуратуре такими вещами не шутят. Хотя, кто знает этих циников в погонах, им лишь бы преступника поймать, а какой ценой, не важно – чувства людей не в счет. То, что Дворянкин не звонил с того самого дня – шестого июля, – ничего не значило, Роман вообще редко звонил и только для того, чтобы договориться о встрече. Это Лену слегка раздражало – что я ему, девочка по вызову, злилась она. Но полученный от него ключ от его квартиры убаюкивал гордость, давая повод считать, что у них все серьезно. Позвонить Роману! – посетила ее безумная мысль. Нет, не надо. Во-первых, пусть сам звонит, а во-вторых, может, он и правда того. Неживой. Не нужно давать следователю лишних поводов для копания. Спросит ведь: зачем вы звонили Дворянкину? Как тут ответишь? Хотела проверить, не наврали ли вы, господин следователь, чтобы меня запутать? Глупо. Нет, лучше сидеть тихо как мышка и не совершать лишних движений.

Все-таки как хорошо, что она избавилась от этой шкатулки! А ведь сомневалась еще, дура. А как же не сомневаться? Ожерелья, перстни, браслеты, подвески – все такое завораживающе красивое, восхитительное… От драгоценностей исходила притягательная энергетика, веяло от них стариной и высшим светом. У Лены никогда не было таких дорогих и изысканных украшений. То, что лежит на прилавках ювелирных магазинов, не идет ни в какое сравнение с содержимым шкатулки. Дело не в размере драгоценных камней и пробах благородного металла. Украшения из шкатулки уникальны, с налетом времени. Когда Лена держала их в руках, ей представилось, как их носила какая-нибудь княгиня. У нее длинное платье со шлейфом, которое она надела по случаю бала. Вот она вошла в огромный зал, грянула музыка, закружились пары. Княгиня танцует, а на ее длинной шее и белых руках сверкают бриллианты. Лена тогда не удержалась и примерила украшения из шкатулки: вдела в уши серьги в виде кленовых листьев с бериллами, приложила к шее изумительной красоты ожерелье – лоза виноградная, волосы заколола изумрудной ящерицей и от удовольствия закрыла глаза. Явиться бы в этом на работу, подумала она. Тогда бы все решили, что я невеста олигарха. А что, некоторым такие мысли пойдут на пользу, пусть пожалеют, от чего в свое время отказались, мечтала девушка, имея в виду Закатова.

Слава богу, здравый смысл подсказал оставить эту затею. Как ни хотелось Леночке пофорсить в дорогих побрякушках, она не только не стала надевать их на работу, но и вообще, скрепя сердце и превозмогая искушение, от них избавилась.

Придя на работу после беседы со следователем, Лена чувствовала себя разбитой, у нее все валилось из рук. Она два раза перепутала документацию, так что приходили пилоты ее менять. Хорошо, что они всегда ее просматривают перед полетом и сами очень внимательные, иначе, случись чего, ей бы нагорело. Впрочем, никакой выговор девушку не пугал, потому что все ее мысли были заняты произошедшим с Дворянкиным. Кто его убил и за что? Тайна? Вернулась и убила, кобра!

– Что-то ты выглядишь неважно, – встревожилась старшая оператор. – Не заболела ли, голубушка?

– Нет, просто не выспалась, – не сразу ответила Лена, погруженная в думы. Позвонив с утра на работу, чтобы отпроситься, девушка не стала говорить, что идет к следователю. Не хватало, чтобы пошли всякие пересуды, решила она и соврала, что дома прорвало трубу.

– А! Борьба с коммунальными службами! Знаем, проходили. Иди-ка ты лучше домой, все равно с тебя работник сегодня никудышный, только ошибок наделаешь.

– Спасибо, – с чувством произнесла Лена. Что и говорить, с начальницей ей повезло.

Девушка взглянула на себя в зеркальце пудреницы, печально отметила наличие кругов под глазами, пригладила рукой еще непривычный рыжий ежик волос, взяла сумку и ушла домой.

Принять ванну с солью и спать. Все остальное – к черту. Потом, все потом, решать проблемы надо на свежую голову – прогоняла она рой беспокойных мыслей, открывая входную дверь. Переступив порог, Лена еще не успела подумать, что в квартире что-то не так. Ее нос уловил появившийся новый запах. Если бы вернулись с дачи родители, пахло бы иначе, по-домашнему, а этот запах принадлежал чужим. И это было не гастрономическое амбре, проникающее сквозь вентиляционную трубу из кухни соседей, и не табачный дым, который обычно затягивается с лоджии. Это был, как сказала бы Баба Яга, вернувшаяся в свою избушку, человечий дух.

Внезапно Лена почувствовала чье-то приближение, боковым зрением уловила какую-то тень, шею пронзило резкой болью… и сразу стало темно.

* * *

Когда следователь сказал про сейф, все встало на свои места. Таня поняла, что из него пропало. Нет, сейф она никогда не видела и уж тем более не открывала, но что мог хранить в нем Дворянкин, догадалась.

В тот год Таня оканчивала колледж. Это был год, когда Петербург готовился к празднованию своего трехсотлетия. Город украшали гирлянды огней, оставшиеся висеть еще с Рождества, нарядные клумбы, яркие плакаты, флаги, растяжки. Ежедневно по местному радио и телевидению дикторы торжественными голосами объявляли, сколько дней осталось до юбилея, стараясь заразить своим радостным настроением горожан. Осталась всего неделя, шесть дней, пять, четыре… Таня День города не ждала и ни на какие мероприятия, посвященные его празднованию, идти не собиралась. Потому что идти туда ей было не с кем. Ее дворовая компания распалась, а новых друзей у нее так и не появилось.

Диплом техника-дизайнера, который ей предстояло получить, отнюдь не являлся ее мечтой. Она хотела стать журналисткой, представляла себя с микрофоном в руках, берущей интервью у известных людей и рассказывающей новости светской жизни. Но, увы, после вечерней школы ни в какой институт поступить не смогла. Пришлось довольствоваться колледжем.

Вместе с юбилеем Петербурга приближались госэкзамены, и следовало хотя бы иногда заглядывать в учебники, но они представлялись Тане скучными, и сама учеба особого энтузиазма не вызывала, на занятиях девушка обычно читала стихи. Особенно Таня любила Маяковского и Цветаеву. Маяковского – за ритм и энергию, а Цветаеву – за надрыв и за то, что в ней Таня разглядела родственную душу. Читала ее строки и думала, что вот у нее тоже так было, она тоже так чувствует и у нее все на изломе, как у Цветаевой, хоть поэтесса и жила почти сто лет назад, в куда худших условиях и ее судьба, в отличие от Таниной, сложилась трагично. Но юность! Юность воспринимает все остро, каждое событие ей кажется грандиозным, неудачи – смертельными, а любовь – вечной. Таня мечтала о красивой и вечной любви. Любви на тот период у нее не было никакой. А когда любви нет, мечтается обязательно о любви красивой, чтобы все, как в кино: клятвы, прогулки при луне, охапки роз; чтобы, как это ни банально звучит, явился принц на белом коне. Но разве кто хороший ее полюбит после того случая на даче? Даже если и найдется такой, который поначалу не будет ничего знать и у них случится роман, все равно он позже обо всем узнает, а узнав, бросит ее. Так уж пусть лучше совсем не будет никакого романа, чем такой, который закончится разрывом, решила девушка. Здесь ее желания с мыслями расходились: она боялась заводить близкие отношения с мужчинами и в то же время надеялась встретить свою любовь.

Таня верила в сны и судьбу, часто гадала. Ей нравилось гадать на томике Цветаевой. Откроет наугад страницу и читает строки, словно предсказание:

 
Не отстать тебе! Я – острожник,
Ты – конвойный. Судьба одна.
И одна в пустоте порожней
Подорожная нам дана.
Уж и нрав у меня спокойный!
Уж и очи мои ясны!
Отпусти-ка меня, конвойный,
Прогуляться до той сосны!
 

Это про нее. Точно про нее! Так и будет: она встретит своего единственного, с которым они будут связаны, как конвойный и острожник. Никуда друг от друга не денутся – все время будут вместе. До того станут неразлучными, что придется отпрашиваться у партнера, чтобы побыть в одиночестве.

Таня гадала по нескольку раз на дню, и часто книга открывалась на одной и той же странице.

 
Не отстать тебе! Я – острожник,
Ты – конвойный. Судьба одна, —
 

шептала девушка, все сильнее веря предсказанию. Она даже вообразила себя острожником, одетым в потрепанные, болтающиеся на ее похудевшем от голодания в застенках теле одежды. Такая участь девушку ничуть не пугала, напротив, казалась ей исполненной романтики, а аскетичная тюремная обстановка – концептуальной.

В другой раз томик открылся на стихотворении про смерть.

 
Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!
 

Читая, Таня представляла теплое лето и кладбище. Она идет по нему, как по парку, глядя на спелые ягоды земляники и малины. Они так и манят своим ярким цветом, но здесь их никто не собирает из страха и брезгливости, считая, что ягоды пропитаны умершими людьми. Таня тоже их не срывает, лишь смотрит.

 
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
 

Вот так же и она будет стоять, глядя вниз. А может, и лежать там, под камнем. В девятнадцать лет мысли о смерти не страшны, костлявая кажется чем-то далеким и почти нереальным, и от того относишься к ней легко, даже с пренебрежением.

Предсказание отчего-то сбылось, и очень быстро. Вернувшись домой, Таня почувствовала запах горя – пропитанный валерьянкой воздух.

– Что случилось? – встревожилась она, со всех ног бросаясь на кухню, откуда доносился нервный голос матери, разговаривающей с кем-то по телефону.

– Мама! Что? Что произошло?

– Виталик погиб, – устало произнесла Лариса Владимировна.

– Как это?

Как такое могло произойти вообще! Брату было всего двадцать четыре года. Как он мог умереть? – не укладывалось в ее голове.

Танин вопрос остался без ответа. Выбившаяся из сил мать не могла и не хотела что-либо объяснять, проговаривать вновь и представлять страшную картину. Днем ей позвонила сестра и известила о гибели Виталика. С того момента Лариса Владимировна стала как наэлектризованная. Она понимала, что сестре еще хуже – она потеряла единственного сына, поэтому нужно ее поддержать, а не сидеть сложа руки, погрузившись в траур.

Вечером Таня узнала, что в коллекторе Константиновского дворца, где на его реконструкции работал монтажником Виталик, обрушилась стена, которая и придавила брата. Дворянкин был рядом, но он не пострадал.

Какой дворец, какая реконструкция?! Виталик – монтажник??? Он же программист! А что в коллекторе делал Дворянкин, при его экономическом образовании? Вопросов было много, и на них никто не спешил отвечать – все были заняты печальными хлопотами.

На следующий день Таня в колледж не пошла, она вместе с матерью отправилась к убитой горем тетке. Туда же приехал и Канарский.

Олег Федорович был собран и сердит, выглядел совсем не таким, каким привыкла видеть его Таня в квартире на Кадетской линии. Он не желал разговаривать с Романом по телефону и был категорически против его присутствия на похоронах.

– Чего-то подобного я и ожидал! Проклятое золото! Оно еще никого до добра не доводило! – гремел Олег Федорович. – Дождались, когда начнется реконструкция, и нанялись туда монтажниками. И ведь грязной работы не испугались – сменили белые воротнички на ватники да резиновые сапоги. Это все Дворянкин, шельмец, – Виталик до такого не додумался бы!

– Дед, ты чего? И почему золото проклятое?

– Потому что спрятанные во дворце драгоценности – из проклятого золота.

– Ты уверен, что Виталик погиб из-за драгоценностей?

– У меня нет доказательств, поэтому я ни в чем не уверен. Но делать умозаключения, основываясь на своих знаниях и логике, имею право.

Начало XIX века

Внезапная смерть Мари внесла большие изменения в жизнь ее тетушки. Надежды Джоаны завести через племянницу перспективное знакомство рухнули, заставив умерить амбиции и довольствоваться своим кругом, не рассчитывая на выход в высшее общество. Овдовевший месье Араужо имел доступ к желанному ей обществу, но, потеряв жену, он перестал выходить в свет, куда и раньше не особо рвался и бывал там только для того, чтобы сопровождать Мари. Пожилой Араужо больше не намеревался жениться, и присутствие рядом родственницы покойной супруги оказалось для него очень кстати. Джоана вела все его домашние дела, в то время как вдовец полностью ушел в работу.

Жизнь в доме Араужо обеспечивала Джоану всем необходимым, но была скучна и лишена всяческих перспектив на личное счастье, которого на ее долю выпало слишком мало. В ее жилах кипела свободолюбивая цыганская кровь, душа еще не старой женщины требовала страстей. Как же она завидовала Мари, у которой было все, о чем только можно мечтать: красота, богатство и любовь! Упрямая глупышка не пожелала получить большего и так нелепо погибла. Джоана не могла злиться на племянницу, тем более что той уже не было в живых. Она возненавидела того, кто был виновен в смерти Мари и тем самым лишил и ее будущего, о котором она мечтала.

Набрав в церкви свечных огарков, Джоана слепила из них куклу. Кукла вышла уродливой, с утопающей в плечах лысеющей головой, круглыми щеками, рыхлым бесформенным телом – таким видели ее полные гнева глаза великого князя Константина. Джоана проколола палец, сняла с руки обручальное кольцо и вымазала его в крови. Окровавленным кольцом обвела вокруг восковой куклы наследника престола, приговаривая проклятье:

– Будь проклято все твое золото, будь проклят ты сам, будь проклята твоя судьба…

Подожгла почерневший воск и, неотрывно глядя на него, представляла, как страдает наследник престола. Ее воображение являло страшные картины болезни, несчастья, смерти. Воск расплавился, оставив после себя черную пузырчатую лужицу. Едкий дым проник в легкие, вызвав приступ астмы. «Окно, откройте скорее окно!» – попыталась позвать прислугу Джоана. Она закашлялась в удушье, ее тело обмякло и повалилось на пол. Когда пришла прислуга, все было кончено – Джоана отправилась вслед за своей блистательной племянницей.

Господин Араужо совсем сник. Недавняя кончина жены, известие о ее измене, а тут еще и смерть женщины, к которой он успел привязаться. Вдовец выудил из остатков воска почерневшее кольцо Джоаны. Он положил его на свою ладонь, что-то прикидывая. Две десятых унции чистого золота, на глаз определил ювелир. Отличное сырье!

Вдовье кольцо Джоаны упало в коробку с золотом, чтобы потом стать частью украшений самых блистательных дам высшего света.

Господин Араужо считался хорошим ювелиром. Его изделия отличались изяществом и прекрасным рисунком, за что и благоволила к нему императорская семья.

Одним из частых заказчиков Араужо был великий князь Константин Павлович. Будучи галантным и щедрым кавалером, цесаревич любил делать подарки своим фавориткам и не абы какие, а поистине царские: на лебединые шейки дам ложились меха и драгоценности. Не обладая чувством такта, Константин Павлович не видел ничего дурного в том, чтобы после того, что случилось с несчастной мадам Араужо, продолжать делать заказы у вдовца. Он хорошо платил ювелиру, и тот с воодушевлением брался за работу, никоим образом не выказывая неприязни к наследнику престола. Затаил ли старый ювелир обиду или же нет, понять было сложно. Он принимался за очередной заказ, старательно над ним работал, в результате чего появлялись на свет очередная брошь, перстень, браслет, диадема или сережки, от которых таяли женские сердца.

Но, удивительное дело, после получения подарка от великого князя у прелестниц начинались всевозможные неприятности. У них умирали родственники, болели дети, разорялись мужья. Ювелирные изделия уже не радовали, они служили немым укором и напоминали об адюльтере.

Июнь 2003 года

На похороны Роман все-таки пришел. Одетый в черный костюм, он тенью стоял в стороне, не решаясь примкнуть к родне покойного. Когда все речи были сказаны, венки возложены, Дворянкин подошел к могиле. Он наклонился, аккуратно положил гвоздики и, не поднимая глаз, вернулся на место. Роман над могилой что-то произнес – Таня не расслышала, что именно. Зато ей почудился прозвучавший в ответ голос брата. «Золото, проклятое золото!» – шелестела листва кладбищенских деревьев.

Девушка стояла с белым лицом. Несмотря на теплую погоду, ее знобило, в голове вертелись строки Цветаевой:

 
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли…
И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.
 

Настало время расходиться. Бросая прощальные взгляды на укрытую венками могилу, ушли родственники, друзья и знакомые. Таня плелась в самом конце. Услышав позади себя легкие шаги, девушка обернулась. Предстань в этот момент перед ней сам сатана, Таня бы ничуть не удивилась, но вместо сатаны она увидела Дворянкина. Появление Романа ее возмутило. Как он смеет к ней подходить после того, что сделал с ее братом и с ней лично! Она вовсе не простила ему поездку на дачу.

– Старик сильно на меня злится? – спросил он для завязки разговора.

– И правильно делает! Это ты, ты виноват в том, что Виталика больше нет! Это все из-за шкатулки! – Танино лицо стало приобретать розовый оттенок. Если Олег Федорович, не будучи на все сто процентов уверенным в правильности своей версии, не спешил выдвигать обвинения, то Таня, со свойственным ее возрасту максимализмом, молчать не стала. – Я помню, как вы с моим братом приходили к деду, чтобы разузнать подробности о спрятанных во дворце драгоценностях, а потом строили планы, как их оттуда добыть! Думаешь, я сидела на кухне и ничего не слышала? А вот и нет! Я все слышала!

– Ну что ты, глупенькая, какие драгоценности? О чем ты говоришь? Все это не более чем легенда. Да если они там когда-то и были, то их забрали еще во время войны. Или после, когда дворец поднимали из руин. – Роман попытался обнять девушку, но она отстранилась.

– Да? А зачем же вы тогда туда отправились работать?

– Ну, понимаешь… – протянул Дворянкин. – Была у меня девушка – красивая очень.

Я в нее влюбился, а она решила устроить мне проверку. Сказала, что хочет быть уверенной, что я не боюсь трудностей, а то знает она этих белоручек – офисных работников. Чуть что, сразу в кусты. Вот я и подался в монтажники, чтобы убедить ее в обратном. А Виля, он настоящий друг. Был… прости, – Роман смахнул слезу, – не могу привыкнуть к прошедшему времени. Виля в знак солидарности пошел со мной работать на стройку.

– А что девушка? – заинтересовалась Таня.

– Девушка… девушка ушла к другому.

Она посмотрела на грустные глаза Романа, и ей внезапно стало его жаль. Надо же, как ему досталось – девушка бросила. И может, в смерти брата он не виноват. Ведь даже в милиции сказали, что произошел несчастный случай.

– Да, я виноват, что оказался бессилен перед внезапно рухнувшей кирпичной стеной и не смог помочь Виталику. Уверяю тебя, если бы я только мог, я бы все сделал, чтобы твой брат остался жив!

И говорит искренне – вот-вот заплачет. На похороны пришел, цветы принес. Разве убийца придет на похороны своей жертвы?

Незаметно они отстали от толпы. Тане не хотелось идти на поминки, сидеть за столом и слушать речи. Хотелось побыть одной и мысленно поговорить с братом, с которым, когда он был жив, они почти не общались. Но нужно было ехать со всеми.

– Тебе, наверное, пора в автобус, – прочитал ее мысли Роман.

– Да. Надо поторопиться, чтобы всех не задерживать.

– Я тебе позвоню.

Таня ничего не ответила. Зачем он нужен со своими звонками после той боли, что ей причинил? Что он может ей предложить? Новые встречи? Нежную дружбу? А может быть, свое раненое сердце? Нет! Ни к чему больше с ним связываться – слишком дорого ей обошлась любовь к этому мужчине!

Дождливый понедельник тянулся скучно и уныло. Ненастным выдался не только понедельник, но и вся предыдущая неделя. Эта неделя, по прогнозам синоптиков, предстояла не лучше. Таня сдала госэкзамены в колледже и догуливала свое последнее студенческое лето, после которого ее ждала взрослая жизнь.

Она сидела дома и смотрела, как по оконному стеклу бежали быстрые капли. Внизу, на проспекте, несмотря на дождь, продолжала кипеть жизнь: кто-то куда-то ехал, кого-то встречали, дарили цветы. А ей никто цветов не дарил, никуда не приглашал и даже не звонил. Только однажды раздался звонок от Романа. Таня, не зная, что это он, взяла трубку.

– Привет! – бодрый голос Дворянкина.

– Привет.

– Не отвлекаю?

– Да нет, не очень.

– Хочу пригласить тебя в кино.

– Спасибо, не надо.

Тогда в ней взыграла гордость – вот еще, в кино с ним ходить! А теперь, когда вторую неделю по стеклу катились капли дождя, Таня подумала, что почему бы и не пойти с Романом в кино – ничего плохого от этого не случится, а наоборот, это куда лучше, чем сидеть в одиночестве дома.

Позвонил бы еще раз, вздохнула Таня, я бы тогда, может быть, согласилась. Или нет. А может, и да. Во всяком случае, его звонок – хоть какое-то развлечение.

Дворянкин не позвонил. Он встретил Таню во дворе, куда она вышла погулять с Пальмой – спаниелем Виталика, которого передали им, так как выгуливать собаку стало некому.

– Привет, Пальмочка! Узнала! – принялся трепать длинные собачьи уши Роман. – Гляди, помнит меня.

– Да уж, тебя забудешь, – враждебно буркнула Таня.

– Чего такая мрачная, подруга?

– Настроения нет.

– Это поправимо.

Уже через час они мчались на его «девятке» по Московскому шоссе. Над южной частью города на небе проклюнулась просинь, здесь даже асфальт был сухим, а о дожде напоминали лишь редкие лужицы у обочин.

Всю дорогу Роман шутил, рассказывал занятные истории и улыбался своей обаятельной улыбкой. Настроение у Тани улучшилось, но, помня давнюю обиду, она старалась держаться строго, хотя получалось у нее это плохо. Наконец девушке надоела роль Снежной королевы. Она позволила себе быть собой и рассмеяться над очередной хохмой, рассказанной Дворянкиным.