Текст книги "Сапфиры Айседоры Дункан"

Автор книги: Алина Егорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

В следующее мгновение планы смешались. Мысли о мести были вытеснены внезапно образовавшейся пустотой. Пальцы почувствовали металл браслета, и в этот миг по спине побежал холодок: он еще не увидел этих чужих, враждебных мужских часов с классическим темно-синим циферблатом, а его уже затрясло мелкой дрожью. «Максиму Инархову к юбилею работы в ОАО «Артемида», – было выгравировано на обратной стороне. Леня швырнул находку на место и стал тщательно вытирать руки, словно они были вымазаны чем-то отвратительным. Он совершенно забыл про запотевшие стекла очков, все тер и тер кисти, но они все равно казались безнадежно грязными.

Свирепый, как бешеная собака, Леонид бросился к крайней парадной, дверь которой была открыта и подперта кирпичом, что спасло ее от удара Лениной кроссовки. Кипящая внутри него злоба требовала быть на ком-нибудь сорванной. Лифт долго не ехал, и нервный Леня пошел по боковой лестнице. К шестому этажу он устал, его пыл немного утих. Он передумал душить Агнессу сразу, в прихожей. Обносков добрался до нужного девятого этажа и уже собрался шагнуть на площадку к лифтам, как услышал ворчливый старушечий голос:

– Ходют и ходют, бесы! Покоя от вас нет ни днем, ни ночью!

– Не надо так волноваться, мамаша, – миролюбиво заметил чей-то баритон.

Раздались уверенные шаги, и к лифтам вышел мужчина, статный и со вкусом одетый.

– Ёкарный бабай! – изумился Леня: через щель дверного проема он разглядел своего врага, обладателя классических часов, Алискиного любовника – Максима Инархова. «Какого рожна он здесь делает? Неужто к Агнессе на семинар притащился, урод?» – предположил Обносков и усомнился – Инархов не производил впечатления рефлексирующего неврастеника, нуждающегося в психологической обработке.

«Рыжая сводня!» – догадался он, и перед глазами мозаикой сложилась нелицеприятная картина: Агнесса всячески потворствует свиданиям Инархова с его женой. «Задурила Алиске голову, а она уши развесила, о принцах размечталась. Она ведь королевна, хочет, чтобы жизнь была не как у всех, романтику ей подавай!» Новая волна злости накрыла его с головой, и, едва дождавшись, когда площадка опустеет, Леонид осторожно подошел к двери Агнессы. Она располагалась в закутке, который не просматривался в глазки соседних квартир. Он нажал на кнопку звонка – тишина, нажал еще раз и давил, не отпуская. Шума шагов хозяйки, торопящейся навстречу гостю, не последовало. Но уйти, не выместив злобу, Леня не мог – он смачно пнул темно-грушевый дерматин обивки. Дверь, издав жалобный сип, отворилась.

Полумрак прихожей, коридор, холл, и кругом ни души.

– Агнесса! – негромко позвал он. По телу вновь поскакали противные мурашки, предвещая очередную подлянку. Леонид доверял своему предчувствию, которое всегда было дурным и никогда не подводило. Этот раз не стал исключением.

Зайдя на порог гостиной, Леонид чуть не взвизгнул от испуга и замер: он стоял в полушаге от Агнессы. Женщина лежала на полу в тунике из белого шелка, широко раскинув руки и неестественно задрав голову. Волосы разметались по сторонам, рыжина кое-где была смешана с бурыми пятнами крови. Рядом валялась разбитая хрустальная ваза. Осколками усеяно пространство вокруг.

«Ааааа!» – мысленно заголосил он и зажмурился. Когда открыл глаза, кошмар не исчез.

Инстинкт самосохранения включил мозги и заставил думать, как выбраться из сложившейся скверной ситуации. Противный внутренний голос пророчил скорую встречу с представителями правопорядка и долгие мытарства. Сейчас Леня ему верил, как никогда, и проклинал все вокруг за то, что оказался в неподходящее время в этом жутком месте.

С трудом поборов истерику, он попытался трезво оценить ситуацию. Соседи его вроде не видели, а значит, прямых свидетелей нет. Надо стереть отпечатки с предметов, которые успел облапать, и сматываться.

Рев мотора Леонида успокоил, голова на удивление была ясная, как роса на утренней лужайке. Покинув двор Агнессы, он остановился в ближайшем кармане, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше.

До него только сейчас дошло, что он видел убийцу. В том, что Агнессу убил Инархов, Леня не сомневался: Максим вышел со стороны коридора, где находилась квартира Агнессы, а она там единственная. Мысль о том, что парапсихолога мог прикончить кто-то другой, Леня предпочел прогнать прочь – ему очень хотелось видеть в качестве преступника своего соперника. Но Обносков был неглуп и понимал, что, во-первых, Макс может оказаться действительно ни при чем, а во-вторых, если он очень даже при чем, то не обязательно будет в этом уличен.

– А вот это моя забота, – мечтательно произнес Леонид, прикидывая что-то в голове.

Он достал из бардачка часы, протер браслет, чтобы очистить потенциальный вещдок от своих отпечатков, и аккуратно завернул в бумажную салфетку. Как ни странно, теперь Леня не испытывал к этой вещи ни капли отвращения. Возвращаться в квартиру с трупом ужасно не хотелось, было страшно, но желание всерьез насолить Инархову оказалось сильнее. Он решительно двинулся к дому, из которого всего полчаса назад с неистовой силой его выгнал страх.

1946 г

Даниил Лапкин ничего не понимал в театре и за это его не любил. Зрительный зал с бархатными креслами, огромными вычурными люстрами, манерная публика, жующая в буфете миниатюрные бутерброды, Даниила раздражали. Особенно Лапкин не любил балет. Но в любом более-менее крупном городе он неминуемо оказывался в храме Мельпомены и всегда на балете. Идти туда его никто не заставлял, и если бы кто из товарищей спросил, зачем он туда идет, Даниил ответить не смог бы. Но таких вопросов ему никто не задавал, потому что характер у Лапкина был нелюдимым и исключал наличие товарищей, а те, что все-таки находились, не имели привычки что-либо спрашивать.

Он смотрел на грациозных балерин и в каждой видел Элизу. Все девушки были похожи, как близнецы. Они, словно мраморные статуи, выстраивались в ряд, вскидывали тонкие руки над высоко поднятыми головами. Выходила прима со своей партией – и в ней Даниил тоже узнавал Элизу. Балерина кружила фуэте, завораживая легкостью движений. В эти мгновения даже Лапкин был покорен красотой танца. И вот прыжок, и вот летит – зрители замирали, любуясь царственной пластикой. Лапкин уже не сомневался – это Краузе. Он думал, что сошел с ума, но это была она! Точно она, его Элиза. Даниил поймал на себе ее взгляд и едва заметную улыбку. Но включился свет, и образ Элизы растворился.

Кто ищет, тот найдет. И однажды Лапкин нашел ее. В антракте «Баядерки» отправился за кулисы. Ноги сами вели его туда, а служебное удостоверение сотрудника госбезопасности открывало двери. Она шла по узкому коридору в ярком оранжевом хитоне с этническим рисунком. Даниил узнал ее со спины даже в этом нелепом наряде.

– Элиза! – окрикнул он.

Девушка обернулась. Милые мягкие черты: плавная лодочка губ, тонкий изящный нос, крылатые брови – эта не Элиза. Но глаза! Лапкина поразила их чистота и тепло, которым она смогла к нему прикоснуться. Если прозрачные глаза Краузе можно было сравнить с холодными звездами – обжигающими и прекрасными, то глаза Антонины напоминали теплое солнце.

По характеру Антонина была совершенно не похожа на Элизу. Тихая, покладистая, ее присутствие успокаивало и убаюкивало раненую душу Лапкина. Не по годам мудрая, она идеально подходила на роль жены.

– Он не дарит цветов, не осыпает подарками. Он не влюблен в тебя! – убеждали ее подружки.

– Влюбленность проходит, надо смотреть на то, что останется после, – отвечала она.

Ради семьи Антонина легко оставила театр и стала вести в доме культуры драматический кружок. Она знала, что Даниил ее не любит, но он относился к ней с уважением и был примерным мужем, и этого ей оказалось достаточно. Антонина смотрела на вещи здраво. Главное, что должно быть у мужчины, – ум, обязательность и надежность, а остальное моя забота, – считала она. Антонина не прогадала. Семья у них получилась крепкая, жили они хоть и не богато, но в достатке, в их доме всегда царил мир и пахло пирогами.

Лапкин не терпел всевозможные памятные даты. Однако если речь шла о дне чекиста или о годовщине Великого Октября, то не почтить эти святые праздники никак нельзя. Раздражение Лапкина распространялось исключительно на семейные торжества и на день Восьмого марта, который причислялся к таковым ввиду наличия в доме жены и тещи. И, конечно же, Даниил не любил дарить подарки. Отнюдь не из жадности, хотя он был довольно экономным и практичным человеком и предпочитал не сорить деньгами. Лапкин не умел выбирать подарки и был скуп на эмоции. Он буквально выдавливал из себя поздравительные слова, всучивая вещицу (обязательно полезную) кому-нибудь из юбиляров – не круглые даты родни Лапкин позволял себе игнорировать. Обойти вниманием супругу в день их бронзовой свадьбы он не посмел.

– Вот, возьми, – Даниил протянул аккуратно завернутый в хлопчатобумажный лоскут небольшой предмет и отвел глаза.

– Какая прелесть! – ахнула Антонина. В неприглядной тряпочке лежало нечто потрясающее. «Откуда?!» – хотела воскликнуть она, но лишь улыбнулась в знак благодарности. Муж приучил ее не задавать лишних вопросов. К счастью, любоваться подарком не возбранялось.

Лапкин не случайно запретил домашним любые разговоры о своей службе. Сейчас он в очередной раз убедился в правильности своего решения. Меньше всего на свете ему хотелось отвечать на вопросы, касающиеся этого изумительного перстня. Сам он дорого заплатил бы, чтобы забыть о том, как он у него появился.

1939 г. Саратов

Город еще нежился в оранжевых лучах рассветного солнца, влажные улицы пустынны и тихи, насквозь пропитанные прохладой и свежестью поздней весны. Даниил брел привычным маршрутом по узким, извилистым переулкам. Накануне он крепко заложил за воротник и совсем не спал, но несмотря на это был бодрым и трезвым, как стеклышко. На его угрюмом лице читалась сосредоточенность, но если бы кому-нибудь удалось заглянуть в его беспокойную душу, то увиденное заставило бы содрогнуться: там обосновались беспросветная тоска и злоба. Даниил злился прежде всего на самого себя, за слабость характера, трусость и беспомощность. Во вторую очередь он ненавидел свою службу, существующую систему и весь мир с его жестокими законами.

К хорошо знакомому дому на Старой Барочной улице в другой раз он добрался бы не более чем за двадцать минут, но сейчас ноги туда не шли, и Лапкин растянул дорогу на полтора часа. Где он шлялся, Даниил и сам не знал – за это время можно было бы обойти пол-Саратова.

Он медленно прошелся под окнами, спрятанными в юной листве рябин, и поднялся на крыльцо. «Хоть бы дома не оказалась», – подумал он и постучал по массивной деревянной двери. Но надежда не оправдалась. Ему открыли. Кутаясь в шерстяной платок, сонная, с усталостью на меловом лице, стояла Элиза. Казалось, она ничуть не удивилась столь раннему визиту своего друга. Окинув взглядом Даниила, женщина молча увлекла его за собой. Не говоря ни слова, она стала хлопотать насчет чая: подожгла примус и расставила на столе посуду. Холодный и резкий голос Лапкина заставил ее оставить это занятие.

– Именем закона! Правом, данным мне советской властью… – Даниил пытался говорить твердо, но язык не слушался, слова застревали в горле. Не тратясь на ненужные речи, он вытащил маузер, реквизированный три года назад у какого-то полковника, уличенного в шпионаже, и направил холодное дуло на Элизу.

Тарелка с сушками выпала из тонких рук прежде, чем раздался выстрел. В ее больших, прозрачных, похожих на горный хрусталь глазах отразился испуг. Они расширились от ужаса, стали совсем огромными. «Почему?» – хотела спросить Элиза, но не успела – Лапкин уже нажал на курок.

«Почему?» – этот немой вопрос Даниил задавал себе позже постоянно. Почему он выбрал эту профессию, вернее, она выбрала его, поскольку особого выбора у него, вчерашнего беспризорника, тогда, в шальные двадцатые годы, не было: либо в чекисты, либо по скользкой дорожке прямиком в колонию. Почему приходится ломать судьбы ни в чем не виновных людей? И почему убить Элизу приказали именно ему? На последний вопрос ответ он знал наверняка: здесь не обошлось без участия сволочи Ерохина, ожиревшего от штабной работы майора, который давно точил на него зуб за брошенное им по глупости скабрезное высказывание в его адрес. Ерохин был самолюбив и обидчив, он не терпел замечаний по поводу собственной персоны. Майор давно его взял на карандаш. Ему было известно многое. Он знал про тайную связь Лапкина с Элизой Краузе, дочерью расстрелянного красными пособника белогвардейцев и сестрой беглого антисоветчика, и даже про то, что Даниил отпустил Эрнеста Краузе. Впрочем, насчет последнего обстоятельства Ерохин точными сведениями не располагал, только предположениями, основанными на показаниях жителей Красного Кута, но и их было достаточно, чтобы сильно испортить Лапкину жизнь.

Даниил шел, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой. Час назад он выполнил нелепый и чудовищный приказ – застрелил свою подругу. Она была для него больше чем любовь. Грациозная, гибкая, как кошка, изящная и хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, Элиза стала его страстью и наваждением. Они тайно встречались потому, что ему, офицеру НКВД, не пристало знаться с сестрой антисоветчика, имеющей легкомысленную профессию танцовщицы, к тому же немкой.

Из-за жестокой прихоти какой-то тупой и серой жабы в погонах, которой нужно было предъявить начальству показатели успешной борьбы с врагами народа, Элизы больше нет, но ее образ навсегда останется в сердце вспышкой света, ни с чем не сравнимой радостью и болью. Он, словно старая, незаживающая рана будет саднить и терзать. Во внутреннем кармане пиджака лежал взятый на память перстень: драгоценный, редкий и необычный, как и его бывшая владелица. Изящное белое золото изгибалось кольцом, словно ее хрупкое тело; сапфиры напоминали синеву глаз. Свет этот был холодным, как лед. Перстень давил, обжигал и вносил смятение в грешную душу Лапкина. Он был безмолвным свидетелем его преступления и стал для него вечным немым укором.

* * *

В маленькую провинциальную Шарью Алиса ехала без сожаления. К своей свекрови, Нине Карповне, теплых чувств она не питала, но и неприязни не испытывала, относилась к пожилой женщине уважительно и находила ее вполне приятной. Нина Карповна, на людях ворчливая, с невесткой была любезна – Алиса ее всем устраивала: сдержанная, тактичная, с хорошими манерами. «Зато не придется видеть кислую мину Ленчика и слушать его разглагольствований», – думала Алиса, сидя на полке. Она, как бабушка, подперла кулачком подбородок и смотрела в окно. Под мерный стук колес приятно мечталось: о Максе, над которым она взяла реванш, о любви – красивой и яркой, что обязательно случится, о том, как после отпуска она начнет новую жизнь: сменит привычки, прическу и, может быть, работу. «И мужа не помешает», – беззаботно подумала Алиса. Сейчас никто не мог нарушить плавное течение мыслей требованием приготовить салат, поменять полотенце или погладить футболку, не претендовал на внимание и не демонстрировал дурного настроения.

Как было бы замечательно встретить его – настоящего мужчину! Такого, который будет относиться к ней трепетно, беречь, защищать и любить. Которому можно доверять. На которого можно положиться. Который будет мало говорить и много делать. Не надо никакой обманчивой мишуры вроде милых стишков, трогательных плюшевых мишек и букетиков из маргариток. Намного важнее реальная забота, подкрепленная делами.

Нина Карповна заметно сдала, но держалась молодцом. Она расстроилась, не увидев сына, надеялась, что он приедет хотя бы на выходные, но и Алисе была рада. Скромный деревянный дом, в саду яблони и старая вишня, заросшие лебедой грядки. Алиса помнила роскошные кусты роз, за которыми еще совсем недавно любовно ухаживала свекровь. От цветника не осталось и следа, лишь неприхотливые ромашки белели в высоких зарослях травы.

Нина Карповна старалась не докучать просьбами и всегда обращалась за помощью извиняющимся голосом.

– У Юлии Львовны надо мед забрать. Если не трудно, сходи, моя хорошая.

Юлия Львовна Севастьянова была ровесницей Нины Карповны, но выглядела значительно лучше. Ее голубые глаза светились радостью, с лица не сходила улыбка. На то имелась причина – из столицы приехал погостить сын.

Прежде чем вручить двухлитровую банку с медом, хозяйка почти насильно усадила Алису за стол. Блинчики с вареньем, творогом, сгущенкой, грибами, мясом, сыром и черный чай с тонким ароматом земляники. Алиса с удовольствием схомячила три больших блина, ничуть не смущаясь волчьего аппетита.

– На здоровье, – улыбалась Юлия Львовна, подливая в чайник кипятку.

Мужчина лет тридцати, сын хозяйки. За все время Алиса от него услышала только: «добрый день» и «до свидания». Он сосредоточенно читал газету и абсолютно ничего не замечал вокруг. Лишь когда гостья засобиралась и повернулась к нему спиной, он осторожно скользнул по ней взглядом.

Крутой склон над речкой Ветлугой, причудливо извивающейся под шелест берез и степенное молчание елей. Алиса устроилась на бревнышке и смотрела вдаль на багряные полосы заката.

– Это самое удачное место. Отсюда лучше всего просматривается окрестность.

От неожиданности она вздрогнула. Алиса не услышала приближающихся шагов, и от этого прозвучавший голос ее напугал. Над ней возвышался Никита Севастьянов, тот самый неразговорчивый мужчина, которого она видела в доме Юлии Львовны.

Он присел рядом и больше не произнес ни слова. «Странный какой-то. В доме вел себя, как глухонемой, и теперь уселся и молчит», – подумала Алиса. Впрочем, ей все равно. Пусть сидит, бревно не ее личное.

Так они и просидели молча, любуясь, как меняет краски вечернее небо.

* * *

Чух-чух-чух – стучали колеса. Пых-пых-пых, – передразнивал их Обносков про себя. За мутным окошком мелькали летние пейзажи, умиротворяя и радуя глаз. «Мелколесье, степь да дали», – вертелась у Лени в голове строчка из Есенина. Свесив голову, он лежал на верхней полке и смотрел в окно. Вот бы полететь сейчас, как птичка, – вспомнил он очередную цитату из классики, наблюдая за выводком гусей, важно шагающих по пыльной дорожке. Хорошо им, гусям, их кормят, выгуливают, знай себе щипли травку и наслаждайся жизнью. А тут приходится вертеться, как белка в колесе и думать, как жить дальше. С каким удовольствием он превратился бы сейчас в одного из этих жирных гусей, у которых основная забота – как посытнее набить брюхо. Вообще-то Леня мнил себя орлом, в крайнем случае соколом, но в свете последних событий он готов был стать кем угодно – хоть тушканчиком, хоть земляным червем, только бы не расхлебывать кашу, которую он заварил.

Скорый поезд шел из Петербурга и, как казалось Обноскову, увозил его от проблем. Нервы у Лени расшатались, он подолгу не мог уснуть, а когда засыпал, то видел во сне кошмары. Оксана с окровавленной головой протягивала к нему руку и говорила: «А перстень-то у меня! Вот он, возьми!» – она разжимала кулак, и на ее ладони появлялись сапфиры. «Не надо!» – пятился назад Леня и упирался в стенку. Оксана приближалась, превращаясь в страшное чудовище. Обносков сжимался от страха, заслоняя лицо руками. «Мама!» – кричал он в ужасе и просыпался. В другой раз ему снился Каморкин. Его новгородская квартира была похожа на склеп. В ней пахло сыростью и раздавались глухие, устрашающие звуки. Старик молча вел его за собой. Леня идти не хотел, но сопротивляться не мог. Они пришли к старой заброшенной могиле с ржавым крестом. Вокруг серая тьма и огромная ворона на качающейся ветке высохшего дерева.

– Ты хотел получить королевский перстень? Забирай! – Каморкин бросил перстень ему под ноги. Леня посмотрел вниз и увидел перед собой вырытую яму.

– Нет! Я не хочу! – закричал он, падая в яму. – Мама! Мама! Спаси меня! – задыхался он в истерике и просыпался.

Три такие ночи совершенно измучили Обноскова, и он решил срочно уехать в Шарью. Там другой мир, мир его детства, где есть мама, которая его пожалеет и защитит. В Шарье сейчас Алиса, такая родная и домашняя, без своего пижона Инархова и прочих поклонников. Жену он уже почти простил. Она, конечно, была не идеальной и доставляла массу переживаний, особенно в последнее время, но без нее плохо. Рядом с ней Леня чувствовал свою значимость, а это для него важно. Сейчас, после проваленного плана обогащения, Леня слегка померк в собственных глазах и нуждался в том, чтобы самоутвердиться. Все-таки правильно, что он поехал в Шарью. Работа потерпит, никуда не денется, а собственный покой – нет. Обносков ехал и предвкушал, как он будет наслаждаться жизнью в предстоящие дни. Две заботливые женщины – жена и мама будут ходить вокруг него на цырлах, стараясь угодить. Мама потому, что это мама. Она всегда опекала своего единственного и любимого сына. Он для нее был и всегда останется Ленечкой, маленьким, сладеньким, самым лучшим. Он мамина радость, свет в окошке, ее надежда и смысл жизни. Алиса перед ним виновата, и ее прямая обязанность – расстараться и заслужить прощение. Он-то другую жену найдет запросто, стоит только свистнуть, выстроится очередь из стройных ног на высоких каблуках. Мужики нынче в дефиците, поэтому бабам любой за счастье, а он, Леонид Обносков, не любой, он мужчина экстра-класса. Алиска красивая, но этого мало, чтобы замуж взяли. И чего уж там, не первой свежести. Это мужчины с годами как драгоценное вино становятся, а девушки с возрастом обесцениваются, после двадцати трех им ловить уже нечего. Алиса раньше могла носом вертеть, когда ей девятнадцать было, а сейчас, чтобы одной не остаться, она должна за мужа обеими руками держаться, потому как быть замужем для женщины – святое. Можно иметь тысячу поклонников, но ни одна сволочь замуж не позовет. Алисе пора спуститься с небес на грешную землю, а если сама она это не сделает, придется ей помочь. Да, да, такая у него нелегкая задача – жену воспитывать. Что же поделать, если она до сих пор в розовых облаках витает и в сказочных принцев верит? Нет, все-таки один принц ей в жизни повстречался, здесь против фактов не попрешь. Ей в отличие от большинства женщин крупно повезло. Другие и одного встретить не могут. Так что Алискин лимит на принцев по-любому исчерпан. Один принц – это уже много, а двух принцев даже в сказках не бывает.

* * *

Алиса никогда не чувствовала скуки. Вообще. Или ей так только казалось потому, что в ее жизни еще не было обстоятельств, в которых ей стало бы скучно. Она могла долго обходиться без общения и телевизора. Отсутствие телевизора воспринималось ею скорее как благо, нежели как неудобство. Леня постоянно его смотрел, поэтому Алиса радовалась возможности отдохнуть от включенного экрана. Ей нравилось болтать в компании подружек, щебетать о своем, о девичьем; пить кофе с пирожными и любимым вишневым ликером, обсуждая модные тряпочки и прочие женские штучки. Но и без подруг Алиса чувствовала себя хорошо. Ей было интересно с самой собой. Вот и здесь, в Шарье, с единственным центром досуга в виде дома культуры да парочки кофеен на площади, она и не думала скучать. Она отдыхала от мегаполиса в тихой провинции и находила в этом удовольствие.

Алиса облюбовала симпатичный пятачок в саду свекрови и решила его преобразить. По ее замыслу, должна была получиться альпийская горка. Она как сумела вскопала почву и очистила ее от сорняков. На рынке с воодушевлением выбирала семена, которые собиралась посадить. Ей хотелось, чтобы клумба получилась нарядной, с яркими душистыми цветами. В садоводстве горожанка Алиса разбиралась неважно, она следовала написанному в специальных журналах и советам свекрови. Нина Карповна охотно делилась с невесткой своим богатым опытом выращивания цветов, а уж цветоводом она была знатным. У пожилой женщины светлело лицо, когда она рассказывала, как нужно выбирать семена и как их высаживать, чтобы они проросли.

– Мне очень понравился флокс. Давайте его посадим.

Алиса уже купила семена красного, как пламя, флокса. Из всех растений он выглядел наиболее привлекательно. Или это картинка на пакете с семенами флокса была такой, что хотелось вырастить именно его.

– Конечно, моя хорошая. Я буду только рада.

– А еще дельфиниум. Он такой нарядно-белый, будет смотреться торжественно, как невеста.

– Да, да, милая. Дельфиниум красивый цветок.

– И гвоздику, – в глазах Алисы заиграли лучики. Она уже представила пурпурные соцветия индийской гвоздики.

– А вот гвоздику сейчас лучше не высаживать. Она капризная, может не взойти. У меня есть семена ползучей живучки. Шикарное растение, надо сказать. И неприхотливое, что немаловажно.

– Ползучка! – рассмеялась Алиса. – Будем выращивать живучую ползучку!

– Ползучую живучку, – заулыбалась Нина Карповна.

После ужина Алиса отправилась на поиски камней для альпийской горки. Требовалось несколько крупных булыжников. Как доставить камни в сад, Алиса пока не думала – сначала их нужно найти. Она видела у свекрови в сарае старый Ленин велосипед. К багажнику была прикручена корзина, в которую можно загрузить камни. В каком состоянии велосипед, неизвестно, поэтому особо полагаться на него не стоило. Еще имелся мотоцикл. Он бы подошел идеально, но она никогда не садилась за руль, на мотоцикле ездил Леонид.

Алиса решила искать камни около реки, недалеко от оврага, где они сидели с Никитой. То ли это место связано с приятными воспоминаниями и поэтому ее туда тянуло, то ли еще по какой причине оно ее привлекало, Алиса не думала, она шла туда, куда несли ее ноги или, как сказал бы поэт, звало сердце.

По дороге она нарвала колокольчиков и ромашек. Хрупкие, нежные колокольчики быстро завяли, и Алиса их выбросила. Ромашки были крупными, садовыми, хоть и росли на обочине. Пока дошла до реки, сплела венок. Она связала его концы лебедой и надела на голову. Руки приятно пахли травой, а ромашки зачаровывали своим простым ароматом. Это был запах лета и счастья. Счастья, для которого нужно было так мало – обрыв над рекой, ромашки и она сама. И камешки нашлись подходящие. Алиса взяла один – тяжелый, но зато такой, как нужно.

Домой она вернулась в сумерках. На Костромщине темнеет быстро – только было светло, а через минуту уже полутьма.

Во всех окнах дома Нины Карповны горел свет. Обычно свекровь экономила и свет зря не жгла. Алиса зашла во двор, скрипнув калиткой, затем поднялась на веранду и заметила мужскую обувь. «Леня! Леня приехал», – догадалась она.

Она зашла в дом и увидела мужа за столом. Он наворачивал котлеты с жареной картошкой. Перед ним стояло с полдюжины тарелок с разносолами: грибы, огурцы, сладкий перец, капуста… Вокруг хлопотала Нина Карповна. Она носила из кухни посуду и была счастлива.

– Леня! Как ты здесь оказался?! И не предупредил! – Алиса подошла к нему и хотела обнять.

– На поезде приехал, – буркнул он. – Но, похоже, мне не рады.

– Рады, сынок, очень рады. И правда, мог бы предупредить, я бы борщ сварила твой любимый.

– Я-то и вижу, как рады. Стоит мужу на работе задержаться, как жена пошла по ночам шататься неизвестно где.

– Леня! В том, что ты меня не застал, когда приехал, ты виноват сам. Я не знала, что ты приедешь, – строго сказала Алиса.

Обносков недовольно засопел. Жена была не права, но спорить ему сейчас не хотелось, потому что он насытился и пребывал в расслабленном состоянии.

Утром они с Леней отправились на кладбище, помянуть бабушку. Алиса ее никогда не видела, так как Ленина бабушка умерла задолго до их знакомства. Это была замечательная прогулка, давно они с мужем так душевно не гуляли. Алиса опять нарвала ромашек и сплела венок. Леонид увидел на пригорке какой-то яркий полевой цветок, больше похожий на сорняк. Он полез за ним через канаву и чуть в нее не свалился, исколол руки в крапиве, но цветок сорвал. Он преподнес его жене, словно роскошную розу. Алиса с благодарностью взяла, ойкнула, уколовшись о колючий стебель и рассмеялась:

– Ты мой герой!

– Все для моей ненаглядной!

На обратном пути супруги зашли на рынок и купили яблок для пирогов. Алиса готовила начинку: резала дольками, Нина Карповна месила тесто, а Леня читал газету под мерное журчание телевизора и терпеливо ждал пирогов. В доме воцарилась идиллия.

– Ленечка, – вкрадчиво произнесла Алиса. – Ты мне не поможешь привести камни для клумбы?

– Какие еще камни?

– Небольшие. Всего несколько штук. Я их уже нашла. Они около оврага.

– Да ну, ерунда какая! Тоже выдумала – камни! Клумба и без камней хороша.

– Леня, альпийская горка должна быть с камнями, иначе это не горка. Поможешь?

– Ладно.

Но ни в этот день, ни на следующий растормошить мужа не удалось. Леонид откладывал поход на потом и всегда либо «был занят», либо отдыхал после «занятости».

Дождаться помощи Лени было можно. Нужно было зудить, просить, уговаривать, и он бы сдался, но путь этот был долгим, а Алисе хотелось поскорей заняться горкой. Она решила привезти камни сама. Велосипед, правда, немного неисправен – у него иногда срывалась цепь, и ехать нужно осторожно. Про цепь ей сказал Леня. Он уже падал с велосипеда из-за цепи, но ремонтировать не стал, так как считал, что легче купить новый.

– Ну, ты там осторожней, – посоветовал он на прощание.

Алиса ехала аккуратно. Сначала медленно, постоянно глядя на цепь, но та и не собиралась слетать; под конец пути она перестала бояться и поехала с нормальной скоростью. На велосипеде дорога оказалась совсем близкой, минут двадцать, не больше.

Присмотренные ею камни лежали на своих местах – никому они не понадобились и никто их не забрал, пока она уговаривала Леню. Взяла два камешка – один круглый, другой похожий на свернувшегося клубком котенка – и положила в корзину. За остальными в следующий раз. «Котенок» торчал и, подумав, Алиса оставила и его. Ничего, несколько раз съездит. У поворота на широкую дорогу педали внезапно стали крутиться слишком легко. Цепь! – вспомнила Алиса. Она посмотрела вперед и увидела приближающийся автомобиль. Старый «Москвич» несся по грунтовой дороге, словно по гоночной автостраде. Затормозить ей не удалось, и чтобы не столкнуться с «Москвичом», Алиса свернула в сторону. Велосипед съехал на обочину, подпрыгнул на кочке и потерял равновесие.

Алиса сидела на траве рядом с поломанным велосипедом и красивым булыжником. Нога очень болела. Она задрала брючину и увидела огромный синяк и ссадину. Ладонь тоже пострадала, но не сильно – обошлось несколькими царапинами. Алиса смогла встать не сразу. Она попыталась пойти – стало больно. В крайнем случае, допрыгаю, – подумала она. То ковыляя, то прыгая на здоровой левой ноге, Алиса продвигалась в сторону дома. Это получалось очень медленно, было неудобно и больно, но ничего другого не оставалось.