Текст книги "Дети эмиграции. Воспоминания"

Автор книги: Альфред Бем

Соавторы: Василий Зеньковский,Владимир Вигилянский,Н. Цуриков,Владимир Собкин,Петр Долгоруков,В. Руднев,В. Левитский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Третье явление, заслуживающее нашего сугубого внимания, – это все более и более захватывающее молодежь, парализующее все ее начинания сознание своей непригодности к жизненной борьбе, своей беспомощности здесь и страх перед неизвестным, отвернувшимся от нее, закутанным мглой ликом современной России.

Дети и юноши переживают мучительные колебания и сомнения, скрывают их от взрослых, мечутся и не находят выхода. Вдумайтесь в такие страшные в устах подростка слова: «Смешно, но я устал жить». Что же делать? До сих пор мы так мало интересовались жизнью нашей молодежи. Надо думать, что 2400 молодых авторов сдвинут нас с мертвой точки. Заинтересовавшись и приглядевшись, мы начнем искать пути помощи поставленным «у последней черты» и чудом спасшимся. Может быть, прежде всего опять-таки к ним придется обратиться за помощью и просить так же просто и искренне, как они написали свои воспоминания, изложить нам условия их теперешней жизни и осветить свои нужды в настоящем. Этот материал был бы очень ценен. Затем, мы не должны скрывать от себя, что с детьми сейчас неблагополучно всюду. Весь уклад жизни больших городов на Западе медленно, но систематически отравляет и засоряет их души. Явления детской беспризорности и порочности приобретают сейчас характер мирового социального бедствия. Дети – самое дорогое и ценное из всего, что у нас осталось. Я бы сказал, что их воспитание – главнейший смысл и оправдание нашего существования на чужбине. Великое счастье, что эти 2400 русские школьники. Школа дает им много, но и все мы должны начать огромную организационную работу, чтобы окружить их вниманием и заботами. В первую очередь необходимо серьезно подумать о круглых сиротах. Их особенно много в школах балканских государств. В какой-то форме придется организовать над ними русский патронаж. Лучше всего, кажется, размещение их в интеллигентные семьи, хотя бы на каникулы. Необходимо теперь же найти наиболее подходящие по местным условиям формы помощи в деле воспитания детей и тем семьям, которым самим эта задача по разным причинам сейчас не под силу. Гнетущее, обессиливающее одиночество, сознание заброшенности у детей, учащихся в школах, где рядом существуют многочисленные русские колонии, – это наша вина.

С жестокостью, озлобленностью борьба труднее. Эти черты нередко питаются настроениями взрослых. Мы теперь привыкли говорить в присутствии детей все, они сами не могут вернуться в круг интересов и тем, нормальных для их возраста. Явление «омоложения» в зарубежной школе, о котором я говорил в другом месте^[73], – явление бесспорное, но оно не излечивает ран до конца. Рубцы остаются; их можно разгладить только общим поднятием культурного уровня окружающих детей жизненных условий.

Напряжение всех наших сил к поднятию жизненной годности детей – одна из самых важных задач зарубежной интеллигенции. До сих пор мы ориентировались исключительно на Россию. В основу всей организации школьного дела ставили уверенность в скорой возможности работать на родной земле. Даже больше, как-то молча, даже не сговариваясь, весь строй школьной жизни стремились уложить в старые привычные для нас рамки дореволюционных условий быта. В лучшем случае приспосабливались, и то нехотя, к требованиям местных (чужих) высших учебных заведений. С жизнью не считались. Предоставляли детям и подросткам решать вопрос о возможности для них 12–14-летнего школьного курса (считая и среднюю и высшую школу) самостоятельно. Отсюда ряд тяжелых драм и разочарований. Одиночки уходят сами из школы, без посторонней помощи на свой страх и риск, начиная жизненную борьбу. Таким, по личному или семейному положению вынужденным прервать образование и заняться поисками хлеба, до сих пор мы руки помощи не протянули.

Наконец, острый момент окончания курса средней школы, особенно у девушек. Ведь высшее образование всем абитуриентам доступно только в Чехии. Средняя же школа всюду организована так, что предполагает непосредственный переход своих воспитанников в аудитории университетов и технических школ. Более подробно об этом говорить не могу, это уже касается будущего наших авторов. Вернемся к их настоящему. По самому характеру темы авторы только мельком могли коснуться своего теперешнего положения. Особенно скромны девочки. Все же фразы: «Я учусь, а дома помогаю маме», «Я стираю белье, мою пол, убираю комнату», «Учусь и работаю», «Папа не устроился, нам плохо» и т. п. – довольно часты. На эти факты также школа не обращает внимания, она требует от своих воспитанников напряжения всех сил, использования всего времени. Это также вредит детям и тяжело отзывается на их психике.

Огромное большинство школ, в которых учатся наши авторы, смешанного типа: мальчики и девочки учатся вместе и по одной программе. Как общее явление это, кажется, не может сейчас встречать возражений, но в последние годы средней школы, казалось бы, девочки должны были бы получать большую жизненную подготовку, чем они имеют сейчас. Общеизвестный факт перехода в Сербии прямо с институтской скамьи к фабричному станку – не может не повести к совершенно нежелательным явлениям. Конечно, этими замечаниями не исчерпывается огромный вопросе приспособлении беженской школы к жизни, о котором невольно начинаешь думать, познакомившись с авторами воспоминаний. Это только беглые замечания. Тема требует особой специальной разработки. Хотелось бы, чтобы ее не откладывали в долгий ящик. Правда, поставленные у последней черты дети в массе уцелели. Но это не лишает срочности и важности отмеченных выше вопросов.

Можно и должно отнестись к нашим авторам с уважением, нельзя закрывать глаз на действительность и успокоиться на мысли, что все у них сейчас по крайней мере совершенно благополучно. Это неверно. Кой-то даже в разбираемых спешных, в огромном большинстве незаконченных сочинениях успел наговорить о себе много нехорошего, иногда даже сознаться в совершении преступлений. Таких немного. Но это опять-таки не значит, что мы можем отмахнуться от сложного явления детской порочности. Жизнь каждого русского учебного заведения дает и по этому поводу немало материала для размышлений. Прежде всего, для правильного подхода к психологии современной молодежи нужно резко различать два периода: военно-эвакуационный и мирный. В первом «все было позволено». Кражи, грабежи, недозволенное пользование чужим имуществом и другие преступления совершались и взрослыми и детьми. Последние о них рассказывают охотно и ничуть их не стыдятся. У них законное оправдание: состояние крайней необходимости. В мирной обстановке другое дело – преступления совершаются значительно реже, виновные не пользуются обычно одобрением и расположением своих друзей и сверстников. Беда опять-таки в том, что школа борется и здесь старыми, негодными средствами: опозорением и изгнанием. Между тем сейчас уже прочно утвердился совершенно иной взгляд на совершающих недопустимые с точки зрения нормального общежития поступки детей и подростков. Они не преступники, а трудно поддающиеся воспитательному воздействию, требующие особо внимательного и заботливого отношения. В этой области мы до сих пор как-то ничего не удосужились сделать. Дело здесь не только в том, что изгоняемые и преследуемые быстро опускаются и гибнут. Приходится еще обратить внимание и на то, что каждый такой запущенный и потому опустившийся приносит огромный вред всему русскому делу, озлобляя и восстанавливая против нас местных жителей.

Особенно жестоко и опасно бездействие и попустительство в отношении в чем-либо проявляющих дурные наклонности девочек.

Здесь уже поистине промедление смерти подобно. Педагогический персонал и в особенности воспитатели и воспитательницы закрытых школ должны получать хотя бы элементарную подготовку в специальной и трудной области борьбы с ранней испорченностью. Это не значит, конечно, что среди наших авторов можно будет найти большие кадры таких испорченных, которых теперь принято технически называть «беспризорными». Все данные, наоборот, говорят, что нас на чужбине пока миновало то страшное бедствие, которое выпало на долю их сверстников в Советской России. Там подрастающее поколение буквально на глазах погибает. Недаром, по официальным докладам, сейчас в России от 30 до 40 % всего бюджета по народному образованию тратится на специальные учреждения для беспризорных и порочных. И грязь и разврат не сгубили наших детей на чужбине. Но береженого и Бог бережет. И здесь, на Западе, современные дети растут, как на сквозняке. Продуть может каждую минуту. Особенно опасны большие города. Недаром в одной из новейших гимназических песенок мы находим такой дуэт:

Она: Чем ты занят, милый друг, Среди иностранцев?

Он: Изучением наук И модерных танцев.

Бесспорно усиливающееся с каждым годом постепенное втягивание нашей молодежи в кипящую бестолочь окружающей жизни добра не принесет.

Многие из молодых авторов сами чувствуют опасность. Как ни странно, но они совершенно откровенно пишут о себе: «Партизанские отряды изломали мою душу», «Грубая нечувствительность к чужим страданиям вытеснила прежнюю кроткую любовь к человеческой личности», «Я почувствовал, что в сердце у меня выросла большая немая боль, которую нельзя ни передать словами, ни описать. Я упрекал себя, что перестал любить людей», «Я принял отраву, но к счастью меня вылечили и внушили, что стыдно и позорно умереть, испугавшись жизни…», «Бог перестал для меня существовать», «Я стал почти психопатом, нравственным калекой… Я хуже волка, вера рухнула, нравственность пала, все люди лишь…» Недостаток места заставляет ограничиться приведенными выдержками. Все равно они не могут заменить подлинных свидетельств пережитой нашими детьми трагедии.

Показания 2400 – должны быть прочитаны полностью. Дети сделали все, что могли. Теперь мы уж не можем отговариваться незнанием. Душа современного ребенка и подростка смело обнажена. Не для хулы, холодного любопытства или равнодушного исследования, а для проникнутой горячей любовью скорой помощи. Эти исповеди ко многому нас обязывают, и детский призыв, надо думать, не останется без отклика.

Мы так любим повторять: дети – наше счастье, дети – наша радость. Теперь пора от слов перейти к делу.

В. Руднев. Несколько цифр

Забота о подрастающем поколении из всех задач, стоящих перед русской эмиграцией, бесспорно, одна из самых ответственных. Важно поэтому попытаться отдать себе отчет о качественной и количественной стороне вопроса, призванного оставаться в центре общественного внимания, русского и иностранного, выяснить общее число беженских детей, их распределение по отдельным странам, возрастной состав, семейное и имущественное положение детей, степени обеспечения их русской школой и пр.

Надо, однако, признать, что сколько-нибудь точных и проверенных данных по большинству из поставленных выше вопросов нет и быть не может, поскольку не существует ни планомерной общей регистрации русских беженцев в Западной Европе, ни детской статистики – в частности. Точные сведения имеются только относительно одной группы детей, а именно – уже обучающихся в русских школах. Ответы на остальные вопросы могут быть даны лишь с большой степенью гадательности и с существенными оговорками, весьма ослабляющими реальное значение приводимых цифр.

Взять хотя бы распространенные представления о численности русского беженства в целом. Обычно принимаемое их количество в 2 и даже в 3 миллиона явно преувеличено. В Западной Европе, по крайней мере, – а здесь сосредоточена главная масса беженства, – общее число беженцев вряд ли превышает 600 000–700 000 – к такому выводу приводит критическое сопоставление данных, почерпнутых из разных источников.

Как при такой неопределенности пытаться установить число детей путем вычисления обычного процента к общей массе беженства? К тому же нормальное для населения в обычное время соотношение взрослых и детей нарушается для эмиграции наличием в ней бывших военных контингентов; в другом, противоположном смысле влияет наличие известного количества одиноких детей, эвакуированных из России в составе нескольких закрытых учебных заведений.

Можно лишь с уверенностью сказать, что определявшаяся д-ром Нансеном в 1923 году цифра детей беженцев в Европе в 400 000 несомненно и сильно преувеличена. С другой стороны, по неизбежности гадательной остается и принимаемая Земско-Городским Комитетом для одной категории, – детей нуждающихся беженцев, – цифра в 45–50 тысяч.

Относительно распределения детской массы по отдельным государствам за полным почти отсутствием точных данных приходится ограничиваться лишь общими соображениями, основанными на аналогии с распределением в Европе взрослого беженства.

Исторически проникновение в Западную Европу масс беженства в 1919–1921 гг. шло двумя путями: с юга, через Константинополь, и с востока, на протяжении всей сухопутной границы России. Таким образом, создалось два важнейших района первоначального поселения беженцев в славянских землях и в лимитрофных государствах. В третьем условно обозначаемом районе – в государствах центральной части Западной Европы – осело в первые годы лишь небольшое количество беженцев, вследствие запретительных мер правительств этих стран. В 1922–1923 гг. происходит новая передвижка беженской массы, на этот раз переносящая центр ее из лимитрофных и славянских государств в Германию и Францию. Нижеследующая таблица показывает распределение беженцев по отдельным государствам в 1924 году^[74]:

Финляндия

15 000

Болгария

30–34 000

Эстония

12 000

Греция

2000

Латвия

15 000

Турция

10 000

Литва

25.00

Швейцария

2–3000

Польша

100–150 000

Англия

2–3000

Бессарабия

20 000

Бельгия

3500

Чехословакия

30 000

Франция

200 000

Югославия

30–35 000

Германия

120–150 000

Всего

590 685 000

Районы расселения и относительная численность в них детей в общем, конечно, соответствуют местам сосредоточения масс беженцев. Судя по вышеприведенной таблице, к 1924 году в славянских и лимитрофных государствах остаются еще большие сосредоточения детей, но сильно возрастает к этому времени значение центральной части Западной Европы. В частности, во Франции и Германии должно находиться около половины общего количества беженских детей.

Более определенные, хотя и не всеобъемлющие данные имеются относительно детей, обучающихся в русских школах.

Общее количество детей школьного возраста, нуждающихся в систематической материальной общественной поддержке, определяется З.-Г. Комитетом в 18–20 тыс., – по-видимому, эта цифра достаточно близка к истине. С исчерпывающей точностью произведен подсчет обучающихся в русской зарубежной школе детей беженцев.

По данным З.-Г. Комитета, эта школьная сеть в начале 1924 г. состояла из 90 школ, в том числе 43 средних и 47 низших. Общее число обучающихся в этих беженских школах детей достигает к этому времени 8835, из них 6937 детей в средней школе, а 1898 – в низшей. Из обучающихся в средних школах содержалось полностью в интернатах 4380 детей^[75].

Учитывая же еще около 3000 беженских детей, обучающихся в школах русского национального меньшинства в лимитрофных государствах, общее число детей-беженцев, обучающихся в зарубежной русской школе, надо считать около 12 000; таким образом, за порогом русской школы должно оставаться, по-видимому, от 6 до 8 тысяч детей.

Помимо того, что далеко не все дети беженцев имеют возможность обучаться в своей национальной школе, надо еще иметь в виду, что и существующие школы распределены между отдельными странами крайне неравномерно. Об этом свидетельствует нижеследующая таблица, показывающая распределение школ и учащихся, а также содержимых в интернатах между тремя вышеупомянутыми районами в 1924 г.:

Районы

Средние школы

Начальные школы

Всего

Число школ

Число учащихся

Число детей в интернатах

Число школ

Число учащихся

Число детей в интернатах

Число школ

Число учащихся

Число детей в интернатах

Славянские государства и Балканы

26

4920

3931

16

590

72

42

5510

4003

Лимитрофн. государства

11

1308

275

20

788

91

31

2096

366

Остальные государства Европы

6

709

174

11

520

411

17

1229

585

Всего

43

6937

4380

47

1898

574

90

8835

4954

При первом же взгляде на эту таблицу бросается в глаза, что по числу школ, учащихся и особенно содержимых в интернатах наиболее благоприятно положение в славянских странах, значительно хуже это положение в государствах лимитрофных и неизмеримо хуже – в государствах центральной части Европы. Но ближайшее рассмотрение показывает, что эта неравномерность еще более разительна. Дело в том, что повсеместная организация большинства ныне существующих школ уже закончилась в 1920–1921 гг., т. е. ранее того, когда огромное количество беженцев из лимитрофных и славянских стран переселились в 1922–1923 гг. во Францию и Германию. Это массовое переселение однако не могло ввиду недостатка средств у З.Г.К. в то время сопровождаться созданием необходимого количества русских школ в новых местах. Нижеследующая таблица, сравнивающая количество беженцев и число средних школ в двух характерных группировках государств, иллюстрирует создавшееся положение:

Страны

Количество беженцев

Число средних школ

Число учащихся

Число содерж. в интерн.

I гр.: Финляндия, Эстония, Чехословакия, Болгария, Югославия…

ок. 125 000

37

6228

4206

II гр.: Франция, Германия

ок. 350 000

3

586

30

Как мы видим отсюда, сточки зрения возможности получать образование в своей национальной школе условия для беженских детей в государствах второй группы неизмеримо менее благоприятны, чем в государствах первой группы. Очевидно, что в таких странах, как Франция и Германия, отсутствие достаточного количества бесплатных или дешевых русских школ и интернатов вынуждает беженцев отдавать своих детей в школы иностранные, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

О количестве обучающихся в иностранных школах детей-беженцев имеются лишь весьма неполные и не сводимые в общую картину сведения. Пополнение и систематизация данных об этой категории русских детей является задачей совершенно неотложной и с точки зрения практической школьной политики не менее важной, чем дальнейшее изучение положения детей в школе русской.

В. С. Собкин. Педагогика в эмиграции

Казалось бы, о трагедии гражданской войны в России мы знаем сегодня почти все и нас трудно чем-либо удивить. Обилие исторических документов, мемуаров, произведений искусства, как нам порой кажется, практически «исчерпало тему», и мы можем наконец составить «объективную» картину произошедших событий. Снятие идеологической цензуры позволило не только услышать свидетельства тех, кто пел: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов», но и различить в том же мотиве иной голос, иные слова: «Смело мы в бой пойдем за Русь святую». Но дело не только в реконструкции «объективной» картины тех событий. По мере их удаления в прошлое нас, как это ни парадоксально на первый взгляд, привлекает в этих событиях не столько их «историческое значение», сколько их человеческий смысл. Именно это и обеспечивает их понимание. И здесь принципиальной оказывается категория переживания.

В этом отношении материал книги уникален и мы действительно – читатель согласится со мной – открываем для себя совершенно новые страницы. Уникален, поскольку это фиксация, документирование и переживание событий гражданского раскола с позиции ребенка. И этот угол зрения, эта точка отсчета принципиальна. Без претензии на «художественность» глаз ребенка особым образом фиксирует такие детали, которые и есть «правда жизни»:

Сидели мы недолго, пришел солдат и нас куда-то повели. На вопрос, что с нами сделают, он, гладя меня по голове, отвечал: «расстреляют».

Вот эту деталь – гладя меня по голове – придумать невозможно; в искусстве это уже было бы на уровне гениальности. Но вся суть в том, что эти детские сочинения не «искусство», и отсюда особая правда жизни, особое переживание той действительности, тех событий. Подобных примеров на страницах этой книги множество, и читатель, я в этом уверен, не раз испытал боль, страдание и горечь, погружаясь в те далекие события, описанные детьми. Эта проекция гражданского раскола в детский мир, этот животный оскал на человеческом лице, увиденный ребенком, не может оставить равнодушным. И это, может быть, наибольший урок нам, вступающим в третье тысячелетие. Урок, данный нам, взрослым, – детьми.

Детьми… Но ведь, по сути, это наша трагедия, трагедия наших прадедов и дедов, бабушек и прабабушек. Только описанная теми, кто был «по другую сторону». Но и те, «кто по эту», видели то же, теми же детскими глазами впитывали в себя все это. Поэтому это все – наше и про нас. Более того, переживается это как свое, и в этом особое значение этой книги.

Приведенные в книге фрагменты детских сочинений – это тот живой материал, на который в первую очередь обращаешь внимание при ее чтении. Но помимо фрагментов детских сочинений в книге есть и другой смысловой слой, который связан с социологическим и психолого-педагогическим анализом проблем детства тех, кто пережил революцию и оказался в изгнании. На мой взгляд, эту вторую авторскую позицию – тексты ученых и педагогов, представивших свои статьи в сборник, – мы тоже не можем оставить без внимания. Признаюсь, для меня лично эта позиция при первом чтении не была главной, поскольку эмоционально я реагировал (думаю, как и большинство читателей) в основном на детские высказывания и был погружен именно в их чтение. Но затем, по мере углубления в материал, все больше начинаешь обращать внимание на профессиональную сторону дела. И здесь несколько моментов я хотел бы отметить.

Во-первых, это историко-культурная ориентация при анализе проблематики детства. В своем предисловии к данному сборнику проф. В. В. Зеньковский отмечает, что детские сочинения о революции содержат в себе богатейшие данные для педагога и для психолога, для историка и социолога. «Собрать этот материал в возможно большем объеме и сохранить его для будущего – такова была задача, которую себе поставило Педагогическое Бюро». Эта установка принципиально отличает авторов сборника от педагогических ориентации их коллег, работающих в это время в России. Отличие здесь в разном отношении к настоящему. Для педагогов и психологов в Советской России, идеологически сориентированных на создание нового человека, момент настоящего не играет особой роли – их интересует сам проект. Поэтому конкретика настоящего, непосредственные смысловые переживания ребенка не столь и важны (они порой не те и не очень-то подходят для идеологически заданного проекта – это скорее «помехи»). Более того, живая детская речь, часто неподконтрольная идеологической цензуре, просто опасна для самого исследователя. В силу этого в работах 20-х годов мы за редким исключением практически не услышим реальный голос ребенка, его размышлений о жизни. У авторов сборника подход иной: для них настоящее самоценно, поскольку они не ограничены проектировочными шорами. Будущее прорастает из настоящего и поэтому настоящее необходимо сохранить и отфиксировать по возможности полно.

Во-вторых, обращает на себя внимание различие в языке описания. И дело здесь не в культуре речи педагога-исследователя, хотя и это явно бросается в глаза. Если мы обратимся к отечественным педологическим исследованиям 20-х годов, то поразимся не столько тем, как быстро новояз стал основой педагогической речи, сколько резким изменением самой парадигмы педагогического мышления. Распространенная для того времени терминология – «детская масса», «детский материал» и т. п. – отражает технократический, объектный подход к ребенку. Авторы же сборника смотрят на детей иначе, пытаясь сохранить традицию субъектного подхода: «Многие дни и ночи, недели и месяцы, которые я провел за чтением этих тысяч биографий, заставили сжиться с ними, сроднили с их авторами». Причем эта субъектная позиция обнаруживается даже в обсуждении казалось бы формального вопроса о методике исследования: «Раны, нанесенные детской душе всеми событиями последних лет, так глубоки, так свежи, что прямое прикосновение к ним совершенно недопустимо».

В-третьих, следует отдать должное уровню профессионализма, на котором выполнены исследования. Это касается и организационной стороны дела (проведение масштабного сбора материала в разных странах), и культуры систематизации материала. Уже сам по себе тематический анализ подобного объема детских сочинений, совмещающий социологический и психологический ракурс рассмотрения (Н. Цуриков), является в профессиональном отношении уникальным для того времени. Особое место в сборнике занимает статья В. В. Зеньковского, имеющая, на мой взгляд, важное общепсихологическое значение. Отмечу лишь некоторые моменты. Так, одним из феноменов подросткового возраста, на который обращал внимание Л. С. Выготский, является момент «изживания детства». В. Зеньковский делает акцент на другом аспекте: «на не изжитом детстве» у детей, попавших в ситуацию социального катаклизма. Думаю, что для сегодняшних социальных реалий в России эта идея весьма актуальна. Крайне интересен его анализ четырех типов отношения к травматическому опыту и факторов, вызывающих особый тип переживаний во время социального перелома. По тонкости и глубине психологического анализа травматических переживаний ребенка во время социальных катастроф эта работа может быть отнесена к классическим психологическим исследованиям.

И, наконец, в-четвертых. На мой взгляд совершенно особое значение сегодня имеет статья Кн. П. Долгорукова о чувстве родины у детей. Эта статья, посвященная психолого-педагогическим проблемам воспитания чувства родины у детей, оказавшихся в вынужденной эмиграции после гражданской войны, удивительно перекликается с теми проблемами, которые стоят перед образованием русскоязычного населения стран СНГ и Балтии.

Со времени издания книги за рубежом прошло 75 лет и только теперь она стала доступна широкому кругу читателей в России. Авторы сборника выполнили свою задачу, они «сохранили материал для будущего». Теперь уже задача стоит перед нами: понять послание.

В. Вигилянский. «Взгляни на дом свой, ангел…»

Композитор Никита Владимирович Богословский принес к нам в редакцию тоненькую брошюру. Издана она в Праге в 1924 году «Педагогическим Бюро по делам средней и низшей русской школы за границей». В ней собраны воспоминания 500 русских гимназистов – от 8 до 22 лет, – волею судьбы попавших в Чехию из России после революции.

12 декабря 1923 года всем учащимся русской гимназии в Моравской Тржебове было предложено написать о том, что произошло с ними, начиная с 1917 года и кончая их поступлением в гимназию. Был собран огромный материал, который скомпоновал и тактично прокомментировал преподаватель гимназии В. М. Левитский. Получилась маленькая книга, впечатления от которой обратно пропорциональны ее размерам. В предисловии к ней известный историк-богослов В. Зеньковский писал:

«Одна ли детская душа глядится из этого своеобразного узора воспоминаний, мыслей, переживаний? Их часто наивные, неумелые речи, их простодушные замечания не красноречивее ли многотомных мемуаров? Не запечатлено ли в них непосредственное звучание нашей эпохи – во всей жути ее диссонансов, ее горькой действительности, ее трагического смысла? Да, печатаемые ниже документы далеко превосходят их скромное наименование „детские воспоминания“… В них невозможно погрузиться без того, чтобы не застонала душа, чтобы не затрепетало сердце от прикосновения к трагедии России».

Трудно представить себе более кричащий и кровоточащий документ, нежели эти бесхитростные свидетельства. Мог ли Ф. М. Достоевский, рассуждавший о невозможности построения гармонии на слезе одного ребенка, предположить, что пройдет несколько десятилетий, и вся российская земля начнет утопать в море слез и крови невинных детей под лозунги о грядущем всеобщем счастье и благоденствии? Если бы даже не было коллективизации, сталинского террора, Отечественной войны, депортаций целых народов, но были бы только те события, о которых поведали дети-эмигранты, – их было бы вполне достаточно, чтобы сделать вывод, что построение справедливого общества невозможно, если это строительство замешано на крови, если в основание государства кинуты миллионы изломанных судеб и изувеченных душ.

В истории нет отдельных, замкнутых на себе фактов – каждый из них явно или тайно влияет на последующие события. Без возвращения вспять, без осознания того, что произошло с нашей страной и нашим народом, всякие попытки оздоровления общества обречены на провал.

Материал проиллюстрирован русскими дореволюционными фотографиями из моей коллекции.

В. ВИГИЛЯНСКИЙ

ДОМ, СЕМЬЯ, РОССИЯ

Родному дому и семье посвящено обыкновенно только несколько строк. Современные дети не знают домашнего уюта, плохо помнят дом и до обидного мало знают Россию. У малышей (до 2–3-го класса) все это что-то бесконечно далекое, потерянное, полузабытое. Начнем с приготовишек.

Этому веселому, вечно замазанному чернилами народу предложили украсить свои сочинения рисунками. В двух классах «наш дом» нарисовал один ученик. Большинство предпочло пароход (10 рисунков), остальные изобразили пальмы, осла, парусную шхуну, город Пильзен, войну, двух немцев, железную дорогу и т. п. О родном угле они повествуют кратко:

– У нас было много ягодов.

– Дома я рвал цветы, сколько хотел.

– Когда я был дома, всегда была война

– Я помню еще наш дивный сад в Крыму

– Дома был голод..

– Плохо было у нас дома

– Как было ни хорошо, – все мало ели.

Резюме очень часто такое: Раньше жили хорошо, а потом плохо. Один из семилетних мальчуганов ухитрился сделать совершенное открытие:

– Когда я родился, мне было 5 лет.

Первый класс много основательнее. Вот что пишет 12-летняя девочка:

– Перед моими глазами опять возникает давно затерявшаяся в памяти картина. Мы на даче. Старенький дом с большим садом. В саду худенькая семилетняя девочка, с длинными косами и серыми узкими глазами. Это я. Это было давно, но я уже и тогда не помнила, когда папа ушел со своим полком на германскую войну.

Такие воспоминания – исключение. Чаще пишут так:

– Не очень хорошо помню я свою Родину.

– Из России я помню только красивое озеро Байкал, сразу под ним был обрыв<…>

В третьем и четвертом классах помнят больше:

– Я своего детства не забуду.

– Я люблю чудный город Киев. Я там ловил плотву, собирал землянику и катался на коньках, с мамой ходил в Лавру.

– Я помню русское Рождество.

– Мы не знали, что делать от счастья, такие хорошие были подарки.