Текст книги "Голем¹⁰⁰"

Автор книги: Альфред Бестер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Кончилась первая Увертюра, голос в бусине объявил: «Вторая Увертюра. Прошу первый выход занять места. Прошу первый выход занять места».

Эта традиционная фраза старого английского театра ничего сейчас не значила. Не было ни первых выходов, ни мест, по одной простой причине: никто в зале не знал, когда его выход; а мест, разумеется, не было, так как не было сцены – был лишь огромный зал со звукоизоляцией, в котором столпились участники будущего представления, молча ожидавшие подсказки компьютера, когда им вступать. Спектакль «Конечный счет – двадцать» уже начался, но в зале все еще продолжалось кружение, как в неспешном менуэте: кивки, улыбки и шепотом произнесенные приветствия друзьям.

Она знала, что диалоги из сценария читают исполнители, разбросанные по всей толпе зрителей-актеров. Нередко любовный дуэт разыгрывался аудактерами, которых на деле разделяли десятки метров и сотни людей. Как-то по всему залу аудактеры подняли крик, но ее электронный суфлер не подал ей реплики – она не была в этой сцене. Звуковые эффекты и музыка синхронно с изображением подавались на запись.

Она услыхала в бусине компьютерный голос: «Подготовьтесь, скоро ваша реплика. К вам пристает какой-то хулиган. Вы спокойно говорите: «Отвали, мудак». Повторяю. Спокойно говорите: «Отвали, мудак». Приготовьтесь: три, два, один...».

Зазвучал зуммер. Она произнесла свою реплику, гадая, кем же она была по сценарию, кто к ней приставал (а вдруг этот-как-его Джон Уилкс?) и о чем вообще «Конечный счет – двадцать». Но в том-то и состояла захватывающая суть игры в театертоне. И еще в радости открытия, когда на готовой ленте наконец-то увидишь, какие кадры озвучены твоим голосом.

Ей подсказали следующую реплику (произносить уверенно): «Не беспокойся. Я сама о себе позабочусь». Потом еще (с подъемом): «Представление ДОЛЖНО продолжаться!» Потом (испуганно): «Но почему ты на меня так смотришь?». Потом протяжный вопль, оканчивающийся словами: «Какая ты скотина! ЧУДОВИЩЕ!» Затем следовал стон. Затем, гораздо позже (надломленный шепот): «Это был ужас. Я не хочу говорить об этом».

Из толпы к ней направился Джон Уилкс Как-его-там. Он ничего не говорил, но выразительное лицо – лицо актера – ясно показало, что его притянула музыка ее голоса и безупречность игры. Он улыбнулся и положил руку ей на плечо. Она поняла, что он сказал ей. С ответной улыбкой, вся во власти его магнетического обаяния, она накрыла его руку своей.

А потом, все так же молча, так же улыбаясь, он сорвал с нее всю одежду. Она пыталась сопротивляться, кричать, воззвать о помощи к оцепеневшей в ужасе толпе, но он взял ее прямо там, очень драматично, очень основательно, прямо на полу театертона.

* * *

Она совершила больше, чем преступление, – она поступила как последняя идиотка. Эта хорошо воспитанная девственница из прекрасной семьи, которую бдительные охранники легко пропустили в Пассаж, попыталась украсть изысканную янтарную подвеску-слезку, которую легко могла бы купить. В шелковистой глубине янтаря была заточена крошечная радужная стрекоза. Девушка за всю свою жизнь ничего не украла, и ее заворожило ощущение сладостной теплоты в паху. Она за всю свою жизнь ничего не украла, отсюда, разумеется, и отсутствие ловкости.

Сигнализация сработала немедленно, и девушка утратила всякую способность соображать. Она даже не попыталась выкрутиться, отболтаться, заявить, что произошла дурацкая ошибка. Ничего. Она бросилась наутек. Охранники Пассажа и не пытались ее задержать.

Они передали по связи сигнал тревоги и описание воровки. Ее не выпустят с бульвара. Ей всю жизнь не удастся развязаться с уголовным судом.

Дальше она поступила подобно любой хорошо воспитанной девице в состоянии паники: укрылась в церкви Св. Иуды, покровителя в случае Безвыходной Ситуации. Там никого не было, кроме высокого, в черном облачении священника подле алтаря. Это мог быть и сам святой Иуда. Он обернулся, услышав, как она несется по проходу центрального нефа – ей представлялось, что за ней по пятам топочет сотня вооруженных охранников. Девушка рухнула перед священником на колени, взывая о защите и убежище. Иуда осенил ее крестным знамением, распростер над ней полу своей рясы и накрыл ее с головой. Неожиданно она обнаружила, что ее лица касается его чудовищная нагота, и снова ощутила в паху горячий прилив.

* * *

Аристократия Гили могла сказать в пользу КПССБ только одно: Корпорация преобразила заброшенное дитя Нью-Йорка – Стэйтен-Айленд^[42]. Безусловно, это было очередным мошенничеством в погоне за новыми прибылями: Корпорации потребовалось получать энерго-концентраты от солнечной станции с минимальными таможенными пошлинами; все же потребители получили ощутимые выгоды. Одной такой новинкой был ресторан «Франко-Порт», славившийся кулинарными изысками.

Взять, к примеру, жесткого светляка с Венеры, формой и размерами с угря. При земных температурах его свечение усиливается, и когда подают суфле из него под бордосским соусом, да еще спрыснутое винцом Пуйи, то блюдо испускает морозное сияние и неоновый аромат. На вкус Anguille Venerienne^[43] напоминает сибирское мороженое молоко. Или вот марсианская плесень, которую необходимо соскребать возле самой границы изморози (интересно, кем был тот благословенный придурок, который первым осмелился это попробовать?). Terfez Martial^[44] подается так же, как черная икра, и пользуется таким спросом, что черноморские севрюги заявили протест, а ССКуР (бывший СССР) распускает гадости о Стэйтен-Айленде.

А знаете ли вы, что камни могут служить экзотической приправой? Представьте себе. Взять один фунт астероида Видманштеттена, размолоть до размера дробленого перца и посыпать этим свежую жареную кукурузу. (Упаси вас Бог от масла, соли, перца и т. д.) Вступая в связь с сахаром самой кукурузы, эта приправа создает необыкновенное вкусовое ощущение, природу которого все еще не могут разгадать химики-органики. Занятно, что от смеси с обычным сахарным песком ничего не происходит, что радует фермеров Канзаса. Куба тоже распускает гадости о Стэйтен-Айленде.

Ресторан «Франко-Порт» громаден, а кухня, где готовят всю эту экзотику, больше, разумеется, чем у обычных ресторанов, но есть в ресторане небольшой закрытый зал для особо утонченных гурманов, попасть куда сложнее, чем в кладовые Британского Банка. Сюда и привела Мадам своих гостей. Ее неприятно поразило, что их встретил не тот официант, что всегда, а новый и незнакомый тип. Она не опустилась до разговора с ним, а вызвала метрдотеля.

– Где мой Исаак?

– Мне очень жаль, Мадам, но Исаак обслуживает другие столики сегодня.

– Я привыкла к Исааку! Без него ужин – это всего лишь прием пищи.

– Он неделю работает в главном зале, Мадам.

– Его бросили толпе? Но почему? Он опозорился и заслужил наказание?

– Нет, Мадам. Он проиграл пари.

– Проиграл? Пари? Объяснитесь, сударь!

– Очень неохотно, Мадам. Официанты в кухне играли в «двадцать одно»...

– На деньги?

– Oui, Мадам. Исаак полностью проигрался – вот этому новичку. Тогда он поставил на кон вас.

– Меня?

– Oui, Мадам. На одну неделю. И снова проиграл. Поэтому Исаак в большом зале, а вас заполучил новый официант.

– Возмутительно!

– Но это комплимент, Мадам.

– Комплимент? Каким образом?

– Всем известна ваша благородная щедрость.

– Она не будет известна этому новому субъекту.

– Безусловно, Мадам, как вам будет угодно. Вы, однако, убедитесь, что он услужлив и почтителен без меры. А теперь, могу ли я piquer^[45] вкус Мадам с tour de force^[46], только сегодня сотворенным нашим выдающимся шеф-поваром?

– Что это?

– Queue de Kangourou aux Olives Noires.

– Как?

– Тушеный хвост кенгуру с маслинами. Оливковое масло. Коньяк. Белое вино. Бульон. Приправы: лавровый лист, тмин, петрушка, апельсиновая корка, обилие тертого чеснока и черных маслин без косточек. Обливается коньяком и поджигается – чтобы выжечь избыток жира и усилить аромат кушанья. Великолепное блюдо, удивительное в своем роде.

– Боже мой! Нам необходимо это попробовать!

– Вы не пожалеете, Мадам, и вам это подадут первой. Если вы одобрите и оцените кушанье, оно будет почтено вашим именем.

Метрдотель поклонился, обернулся к двери и щелкнул пальцами. Возник услужливый и почтительный без меры. Мадам подумала, что вид у него отменно изящный и утонченный.

– Освободи место под Queue de Kangourou, – приказал метрдотель.

Новый официант, выигравший Мадам, поклоном выразил ей свои извинения, встал бок о бок с ней и очистил центр стола быстрыми точными движениями. Он подготовил ровно столько места, чтобы поместилось ее тело, которое он подхватил, распростер на столе и подверг отменно изящному и утонченному изнасилованию с торца, одновременно услужливо и почтительно без меры наполняя бокалы оцепеневших гостей.

* * *

На треке в Овечьем Логе проходили гонки старинного городского транспорта, и стартовые площадки пестрели троллейбусами, автобусами, трамваями; там были даже прекрасно восстановленные угольные и рудничные вагонетки Союза горных рабочих. Украшали место старта и сотни зрительниц – их притягивали гонки и смерть. Этих женщин роднила манера одеваться – pour le sport^[47] и общее для всех выражение лица – типа «а пошло оно все к черту».

Она сидела на бочке из-под горючего между стартовыми площадками «Мэдисон – Четвертая Авеню» и «Этуаль-Плас Блан-Бастилия», уделяя поровну внимание и время командам Гили и Парижа – те и другие все время сновали мимо нее, обмениваясь запчастями и советами. Все они были чем-то схожи – на всех измаранные tuta, из кармана сзади торчит любимый инструмент, по которому единственно и можно было их различать: разводной ключ, торцевой ключ, кувалда, пассатижи, штангенциркуль и даже домкрат. Старшие механики инструментов не носили – они были выше этого. Tuta водителей сверкали безупречной белизной.

Ее позабавил один из ребят, у которого здоровенный ломик оттягивал задний карман. Этот, с ломиком, столько времени толкался на обеих площадках, что она никак не могла угадать, он из Гили или Парижа; здоровенный крепкий парень, но лицо гладкое – еще молодой. Он забавлял ее тем, что, проходя мимо, не говорил ей «Très jolie»^[48] или «Привет, крошка, куколка». Вместо приветствия он врезал своим ломиком по бочке, которая отвечала мощным басовым гудением, – у нее прямо мурашки по спине бежали.

Объявили старт. Машины заняли места на треке. Гонщики и их помощники (теперь на всех была традиционная форма водителей и кондукторов) выстроились перед машинами. Раздался выстрел. Водители и кондукторы ринулись к своим трамваям, вскарабкались на сиденья, тронулись с места в яростном дребезге звонков, сопровождаемые азартными воплями и свистом членов команд и болельщиц.

Вдруг бочка загудела, мурашки побежали – ах, вот и он, с ломиком в руках, молча улыбается ей. Она улыбнулась в ответ.

Он легонько постукал ее по плечу ломиком и потянул к стоявшему на замену вагону «Этуаль-Плас Блан-Бастилия». Помог ей забраться внутрь, и она всему очень радовалась, пока не обнаружилось, что он – женщина, которая и принялась надругиваться над ней с помощью ломика (вместо дилдо).

Ее вопли слились со свистом, воплями и грохотом гонки.

* * *

В «ВГА», на Студии Двадцать-два Двадцать-два, ПоДи работала моделью для настройки съемочных камер. Она терпеливо сидела на высоком табурете, а вокруг наезжали и откатывались камеры, ловя в фокус ее кожу: под теплый тон которой они подстраивали цвет. Она была страшилкой, но с великолепной кожей и рыжими волосами. Если она не позировала перед камерой, то ее посылали по разным поручениям работников Студии 2222, так ее и прозвали госпожой ПоДи. Только в бухгалтерии «ВГА» знали, как ее на самом деле зовут.

Она спокойно ждала, восседая на своем табурете, пока ее пошлют за кофе, едой, бутафорией, костюмами – за чем угодно. Она скучала. Ей не особенно нравились постановки студии. «ВГА» принадлежала Армии Оледенения, и все ее программы были посвящены грядущему Судному Дню. «Как Ему пчела предстанет, коли Божий Хлад нагрянет?» (Авторские права зарегистрированы в 2169 Музыкоделами Скрябина-Финкеля – подразделением Музыкальной Компании Оледенения.) Все Хорошие Парни в постановках были надежными, верными, готовыми помочь, дружелюбными, вежливыми, добрыми, послушными, бодрыми, бережливыми, отважными, добродетельными и богобоязненными. Всех Плохих Парней Боженька поражал в языках пламени, и они умирали, выражая горькое сожаление о своей гнусной жизни в Гили.

На съемочной площадке находился дрессировщик. ПоДи так решила, потому что на руках у него лежал карликовый спаниель, да и вообще Студия 2222 постоянно распиналась о привязанности к животным и чистой любви мальчишки к своей собаке. Другое дело, что по виду этого парня ему больше бы пристало баюкать на ручках тигра. Его ростище и могутное сложение даже орангутанга заставили бы призадуматься, стоит ли с ним связываться.

Этот живой башенный кран подошел к ней и поклонился. Она кивнула в ответ. Табурет, на котором примостилась ПоДи, был высокий, но все равно макушкой она была как раз ему по грудь. Она слышала ровный рокот его дыхания – как океанский прибой. Спаниель тявкнул. От пульта завопил режиссер:

– Эй, там, у переговорника, вашу мать, скомандуйте выход долбаным в богу-душу монашкам!..

Замороченный помреж вывел на площадку двенадцать непорочных смиренных монашек, где они стали в круг, – вознести непорочные и смиренные моления Боженьке, дабы Он поразил этих грязных аморальных поганцев из Гили.

Башенный кран поднял табурет вместе с ПоДи, которая покачнулась и была вынуждена, хихикнув, обхватить его за шею. Он перенес табурет к мишени, помеченной для Боженьки в центре круга, поставил его, со все еще восседающей ПоДи, развел ее потрясенные колени и приступил к непотребству, ужаснув ПоДи, студию и всю Армию Оледенения до полного остолбенения с разинутым ртом. Операторы в это время (ребята туго знали свое дело) то наводили, то откатывали камеры, фокусируясь на теплых тонах ее великолепной кожи. Тишина нарушалась только тявканьем спаниельки и режиссера.

* * *

Термокупальня потрясала, ошеломляла новизной; последнее чудо, выдуманное для развлечения обезумевшей Гили. Бассейн был заполнен нестойким соединением Н₂Оⁿ, и этой странной водой можно было дышать. Очень характерно для Гили, что диво пошло на увеселение публики. Бассейн сиял лазерной симфонией, так что пловец купался в волнах son et lumiere^[49]. За такое шикарное времяпровождение нужно было выложить порядка ста золотых в час.

Деньги эти ничего для нее не значили, но было необходимо расслабиться в тепле и невесомости. Она вела десятка два крупных заказов на рекламное обслуживание, все непростые и требовавшие полной отдачи; услуги ее оплачивались такими запредельными суммами, что у нее просто недоставало духу отказаться от како-го-то заказа. Что еще оставалось, как не погрузиться в жидкий свет и качаться, мечтая, на волнах, и мечтать, качаясь на волнах.

В термокупальне она была одна (за это ей приходилось каждый раз выкладывать кругленькую сумму), однако он вдруг выплыл к ней из глубины, как неторопливая золотистая акула, принялся обхаживать ее так нежно, непривычно, изящно, как удается только морским обитателям. Она была очарована, и ее отклик вылился в изумительно прекрасный pas de deux^[50] на волнах.

Внезапно он овладел ее нагим телом – с такой животной страстью, какую самки этой породы могут переносить только качаясь на волнах и мечтая, с наслаждением и болью, удовлетворением и яростью.

* * *

– Я не воспользуюсь моего чина бесцеремонностью, чтобы вас потревожить в дому, не предупреждая, мадам, – произнес субадар Индъдни, – но возлагаюсь на симпатию у нас. И к вам, доктор Шима.

– Вы так любезны, субадар, – улыбнулась Гретхен.

– И очень хитроумны, – с улыбкой дополнил Шима.

– Ну, мы все трое это имеем, – ответил им улыбкой Индъдни, – это есть основание в нашем взаимопонимании. Мы знаем, где стоим или не стоим относительно друг друга. А в одном вопросе у нас полное сотрудничество от общей ненависти и ужаса.

– Голем?

– Если угодно, мадам. Я называю его про себя Сторуким – одушевленное безумие, воняющее бездушной злобой, разящее направо и налево, принимая для того сотни обличий.

– Гретх, субадару известно что-то для нас новое.

– Новые преступления, господин Индъдни?

– Я не могу ответить на этот вопрос, пока не узнаю, почему он мне задан, госпожа Нунн. – Он в точности привел ее ответ Отцу-Оопу.

Гретхен покосилась на Индъдни – в его глазах был явный смешок.

– Да-да, я все знаю о походе в Оазис ООП. Я ведь предупреждал, что у меня не без возможностей. – Он повернулся к Шиме. – И о поездке к Салему Жгуну я знаю. Я восхитителен от ваших умений скрывать и защищать. Моя вера к вам обоим весьма укрепилась.

– Ему что-то от нас нужно, Гретх.

– Лишь сказать, что да, новые преступления свершились, жуткие деяния, которые, бесспорно, только Сторукому можно приписать.

– Что это было?

– Истязания и Смертельные. И есть удивительные свидетельства – устные показания видов, принятых Сторуким во время совершения. – Индъдни на мгновение запнулся и продолжал, как ни в чем не бывало: – Очень вероятно, но самое интересное – описание насильника из новой термокупальни.

– Да?

– Это доктор Шима.

– Что!

– Это были вы, доктор Шима.

– Не верю.

– Увы, придется. Жертва описала преступно напавшего на нее – безошибочно все узнали. Чтобы еще увериться, ей показали много стереоснимков разных лиц. Она без малейшего сомнительного колебания сразу выбрала ваш.

– Индъдни, черт бы вас побрал, это подставка!

– Нет, уверяю. Она вас описала точно.

– Невероятно! Преступное нападение!.. Я и близко не подходил к термокупальне. Знать не знаю даже, где это. Когда было нападение? Я докажу, что я...

– Перестань, Блэз, – оборвала его Гретхен. – Охолони, парень, пока мы не выясним все до точки. Субадар, сложилась зверски неприятная история с самого начала, и чем дальше, тем хуже. Давайте играть честно. Предоставьте нам все сведения об этих новых кошмарах – всех до одного.

– О них еще не оповестили общественность.

– Это так важно? Если доктор Шима связан со Сторуким – как вы, я уверена, уже заподозрили, – тогда вы не откроете ему ничего нового.

Индъдни отсалютовал ей, подобно фехтовальщику, признающему попадание.

– И это меня назвал хитроумным доктор Шима! Я преклонен, мадам. Вот что произошло...

Когда субадар покончил с подробнейшим докладом, они посидели молча, усваивая полученную информацию, затем Шима сдавленно произнес:

– Бог мой, Гретхен, думаю, нам пора...

– Закройся! – отрезала она.

Душераздирающий рассказ Индъдни поначалу ужаснул ее, но потом влил в нее новые силы, к ней вернулись уверенность и напор.

– Субадар, почти наверняка у вас есть ключ к тайне Голема¹⁰⁰. Просто вы этого не знаете. Блэз, уверена, сможет собрать головоломку, когда у него пройдет шок. Я это знаю – не потому, что умнее вас обоих, просто я сталкивалась с тем лицом и с теми структурами личности, которые вам недоступны. Интуиция психотеха. Я верю, что вся конструкция у меня на ладони.

Индъдни опять посмотрел на нее со смешинкой в глазах.

– Вы уверены, мадам? И что же?

– Я основываюсь на первичном состоянии психики по Фрейду. – Она чеканила слова. – Прорыв инстинктов! Энергетический взрыв! Эротическая энергия и энергия смерти. Эрос! Танатос!

– Ну-ну. По работе мы должны знакомы быть с психиатрией. И что?

– Сначала я должна знать, в каком положении доктор Шима. Ему предъявят обвинение и арестуют на основе Опознания той потерпевшей?

– Он заявляет, что невиновен.

– Да Боже ж мой! Конечно! – взорвался Шима.

– Тогда что вы хотели сказать мне, когда вас оборвала госпожа Нунн? Уже поздно сейчас. Вы ему верите, мадам?

– Да.

– И возражаете, значит, против ареста?

– Безусловно.

– Основания? Личные?

– Нет, сугубо по работе – мне нужна его помощь.

– Трудно очень с вами, госпожа Нунн, когда мы сотрудники-люди-коллеги. – Субадар нехотя улыбнулся и задумался. – Так, доктору Шиме предъявлено такое же, что и вам, Преступление-Пять. Он под арестом внутри Гили.

– Благодарю вас!

– Так окажите мне, будьте добры, ответную любезность. Чем он вам поможет?

– Меня не спрашивайте, – буркнул Шима. – Нет меня! Я – пустое место. Боже милосердный! Преступное нападение! Изнасилование!

– Что вы собираетесь делать, госпожа Нунн? Какой тот ключ, что, по-вашему, вы знаете?

Гретхен покачала головой.

– Ни опыт, ни деликатность, субадар, не приблизят вас к пониманию психодинамики интуиции.

– Все же любезно испытайте меня.

– Вы никогда мне не поверите.

– Культура индусов допускает веру в невероятные вещи.

– А «Знаток Убийств из Гили» никогда не допустит.

Индъдни передернулся.

– Как нелюбезно с вашей стороны навешивать этот ярлык, госпожа Нунн, – сказал он с укоризной. – Вы собираетесь совершать вне закона?

– А это, субадар, зависит от того, что вы определите как незаконное. Скажем так: нам запрещено покидать район Гиль без вашего ведома и Согласия, верно?

– Моего hukm^[51]. Да. Это наложение по изобретенной статье Преступления-Пять.

– Ну, а если мы уйдем, не уходя?

– Парадокс.

– Нет, это возможно исполнить.

– Уйти? Не уходя? Не можете вы, подтвердите, отбыть посредством смертоубийственного самоуничтожения?

– Нет.

– Тогда как и куда отбыть?

– В ту реальность, которую не распознала и не признавала ни одна культура. В тот мир, где таится неведомая часть айсберга – восемь девятых истории человечества: Суб-мир, Sous-monde, eine Unterwelt, Инфрамир, Фазма-мир.

– Ах так. От греческого phainein – выявляться. Вы озадачиваете меня на разных языках, мадам.

– Тогда вот вам еще задачка, – Гретхен трясло от волнения. – Я считаю, что этот сокрытый, укромный Фазма-мир прорвался сквозь верхушку айсберга и вышел наружу.

– А вы хотите ответный визит ему нанести? Таково ваше отбытие?

– Да.

– Как отбывать?

– По паспорту прометия.

– Ах да, радиоактивная соль в тех костях, которые произошли от... вашего «заказного» оружия? – Прежде чем Гретхен отреагировала на иронию, субадар повернулся к Шиме. – Моих экспертов ваш впечатлил профессионализм, доктор. – Никогда еще его мягкость не скрывала, кажется, такой угрозы.

– Если хотите, то вот вам еще, – подавленно сказал Шима. – Это ¹⁴⁵Pm₂O₃ с периодом полураспада в тридцать лет.

– Благодарю, – поклонился, улыбаясь, Индъдни и снова повернулся к Гретхен. – От меня потребно содействовать вашему предприятию, такому зыбкому?

– Нет, всего лишь дать ваше hukm.

– Это будет опасно?

– Не исключено.

– Для кого?

– Только для нас. Больше ни для кого.

– Тогда зачем постижно проникать тайный этот Фазма-мир из ваших грез, госпожа Нунн? Вы на что надеетесь, проволочки эти зачем?

– Так вы мне не верите, субадар?

– Мне очень жаль, но уверенно ответить могу – нет.

– Тогда вы не поверите и тому, в чем я твердо убеждена: именно там живет Голем-Сторукий.

Глава 12

Гретхен с нежной насмешкой поглядела на остолбеневшее пустое место.

– Нечего тебе у меня делать, – сказала она. – Отведу-ка я тебя обратно в твою стекляшку. Там ты скорее оклемаешься.

– Le pauvre petit, – пробормотал Шива.

– Возможно, но сейчас, мальчик мой, придется управляться самому. Мы влезли во что-то грандиозное. Так что давай, пошли.

Когда они добрались до пентхауза, Гретхен раздела Шиму и втолкнула в облицованную зеркалами римскую ванную. Воду она напустила такую горячую, как только можно было вытерпеть.

– С комплиментами от всей мощи «ФФФ», – заметила она. – Клево-здорово, когда тебя тетешкает вся элита.

– И ты залезай, а?

– Сейчас не до баловства. Сейчас я тебя ошарашу кофе с коньяком по собственному рецепту – да мне бы за него Нобелевскую премию дали, открой я только секрет состава!

– После того, чем накормил меня Индъдни, мне в горло ничего не полезет.

– Подожди, пока я тебе преподнесу свою версию Голема, – ты пожалеешь, что не в дурке с маньяками-хрониками.

– Куда меня еще пугать!

– Просто хочу тебя подготовить. Мокни. Балдей. Расслабляйся. Скоро вернусь.

Когда она вернулась с подкреплением на блюдечке, то поняла, что ему уже лучше, – он сел в ванне, прикрывшись полотенцем. Шима, который вел себя без малейшего стыда в постели, встав с нее, сразу делался застенчивым.

«Французы, японцы, ирландцы, – думала Гретхен, – все они помешались на этом Евином фиговом листочке. Забавно, что в старушке Библии ни слова о лифчике». Вслух же она сказала:

– Выпей это.

– Твой секретный состав?

– Остерегайтесь подделок.

– Я погибну для работы.

– Ни в какую лабораторию ничего нюхать не пойдешь. Я тоже сегодня не работаю. Нам нужно управиться с черт знает каким клубком.

Она присела на крышку унитаза, лицом к нему.

– Ты меня слушаешь?

Он кивнул, отхлебывая из чашки.

– И можешь понять? Нужно пораскинуть мозгами – такая выходит смесь из Фрейда и фактов.

– Я о старике что-то слыхал.

– А помнишь, я сказала субадару, что ключ к загадке Сторукого-Голема находится в первичном состоянии психики?

– Да. Только ничего не понял.

– Он так плавно это спустил на тормозах, что, кажется, тоже ничего не понял. Так слушай, Блэз, это один из краеугольных камней учения Фрейда. Он назвал это Пси-системой, или, вкратце, П-системой.

– Пси? Экстрасенсорное восприятие, хочешь сказать?

– Нет, жулики в двадцатом веке взяли себе Пси и обозначили им экстрасенсорное восприятие. Они, вероятно, и не слышали об определениях папы Фрейда. Короче, старик утверждал, что П-система, первичные состояния психики, является определяющей для любого человеческого существа и направлена только на одно – высвобождение возбуждения.

– Гос-с-с-поди!

– Именно.

– А не объяснишь поподробней?

– Хорошо, слушай. Все мы обладаем половой возбудимостью – либидо. Это П-система, которая служит источником всякого творчества: литературы, любви, искусства, чего угодно.

– Наука?

– Конечно, наука тоже. Это динамо вырабатывает всю наполняющую нас энергию, которая направляется на соединение и укрупнение каких-то проявлений жизни. Так психдоктор разъясняет процесс творения. Мальчик встретил девочку – они соединились и создали любовь и семью. Ученый, например ты, соединяет химикалии и создает духи. Я соединяю факты и создаю решение проблемы. Все это – либидо, психическая энергия в действии. А теперь врубайся, парень: дамы-пчелки направляют свои потоки энергии в одно русло, соединяют все либидо улья и создают большое целое – Голема¹⁰⁰.

– Как это?

– Как! Ну... представь себе... Да, вот хотя бы – кондитерский шприц для крема. Ты смешиваешь все продукты, взбиваешь, варишь, закладываешь в шприц и давишь. Крем выходит из насадки. Так и перемешай либидо дам, взбей, приготовь, перенеси в шприц сатанинского обряда и надави. Выходит Голем.

– Но я же... Послушай, а Голем – настоящий или только тень, проекция?

– А что такое настоящий? Если в лесу падает дерево и никто это не слышит, то звук падения будет настоящим? Другими словами, обязательно ли стороннее восприятие для объективного существования?

– Ни сном, ни духом...

– И никто не знает.

– Но слушай, Гретхен, раз Голем смог совершать свои жуткие нападения, то он настоящий. Только он все время другой. Значит, он ненастоящий.

– Верно – если пользоваться нашей терминологией.

– Но что же он?

– И то, и другое – псевдожизнь. Адам на втором часу творения – бесформенный и без души. Нам нужен новый словарь, чтобы дать ему имя. Он, как Протей, может принять любой облик, какой захочет.

– А что заставляет его захотеть принять то или иное обличье?

– Ага! Наконец-то добрались! Вот теперь мы пришли к самой доподлинной сути – придется заняться личностями и лицами. Ты знаешь разницу?

– Наверное, да. Личность – это то, что ты есть внутри. А лицо – как тебя воспринимают другие.

– Вот именно. Общественное лицо – это маска, которую мы носим. Вот так! – И прежде, чем Шима успел поднять крик, она схватила его полотенце и кинула ему обратно.

Пристраивая его на место, он ворчал:

– Позволь женщине перейти на дружескую ногу, и она утрачивает всякое понятие о приличиях!

– Нет, мы просто-напросто снимаем маску... Если хватает сил бухтеть, значит, ты пошел на поправку. Давай рассмотрим факты. Возьмемся за все ужасы по порядку.

– Попрошу без подробностей – для такого неженки, как я, одного раза хватило.

– Никаких подробностей – только рисунок личностей, чем внутри были жертвы. Девушка с биржи и Голем – механик по компьютерам...

– Та, которая хотела заразиться гениальностью?

– Да. Кто она?

– Откуда я знаю! Индъдни не называл имен. Он даже не описал их.

– Но внутренне она была близнецом другой девушки. Ты не знаешь кого?

– Ну... знаю только, что она была дурочкой и хотела поумнеть.

– Именно так! А о ком я тебе рассказывала, кто всегда была дурочкой и хотела поумнеть?

– О ком ты мне?.. – Шима сосредоточенно принялся вспоминать, и наконец до него дошло. – Боже мой! Улей! Да. Белокурая балерина с волосами как шлем.

– Мери Наобум, верно.

– А что, жертвой была сама Мери, та, кого ты видела?

– Нет, просто тот же типаж. Мы не уникальны; у всех нас есть психологические и/или физические двойники. Так, теперь второе надругательство в театертоне – Голем-актер.

Шима начал разбираться в том, как она разложила свою конструкцию.

– Ну конечно же, Сара Душерыжка, непризнанная актриса.

– Девица, искавшая спасения в церкви Св. Иуды?

– Та хорошо воспитанная, которая возражает против скверных слов, кажется, барышня Ган?

– Нет, барышня Гули, как в слове «хулиган». Светская львица, принимавшая гостей в ресторане «Франко-Порт»?

– Сама царица Реджина, разумеется. А девица на гонках, которую трахнул Голем-лесбиянка, напоминает Енту Каленту. Но кто соответствует ПоДи в Студии 2222?

– Нелли Гвин.

– Ильдефонса? Невозможно! Илди красотка, ты и сама так сказала. А эта ПоДи была страшилой.

– Но двойник по складу личности.

– Откуда это видно?

– Подожди, потом скажу. И последняя – деловая дамочка в термокупальне?

– Та, которую я уделал, по мнению Индъдни?

– Да, потому что опознала тебя.

– Не понимаю, как она могла так ошибиться.

– Она не ошиблась. У Голема было твое лицо.

– Откуда?

– Потому что деловая дамочка – это я.

– Ты!

– Разумеется, по рисунку личности. Так я и догадалась. – Гретхен уверенно кивнула и наклонилась к нему, чтобы лучше войти в контакт. – А теперь старайся изо всех сил, Блэз, это будет непросто. Мы уже разобрались с фактами и входим в психику Фазма-мира.

– Твой Суб-мир. Ладно, постараюсь.

– Дано: аморфное, изменчивое существо, выступающее в самых разных человеческих обличьях. Дано: семь его жертв, каждая из которых – психологическая копия одной из дам-пчелок.

– Ты собрала левую сторону уравнения, но что будет после знака равенства?