Текст книги "Столичный доктор"
Автор книги: Алексей Вязовский
Соавторы: Сергей Линник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Закончив с деньгами, занялся темой «скорой». Она беспокоила больше всего: скоропомощник из меня так себе, склонности к этим стрессовым историям с пациентами, которые вдруг начали вываливать на тебя кишки, а ты должен из говна и палок соорудить срочно полноценную операцию, у меня не было.
Я покопался в переписке Баталова, потом поднял архив Талля. Счастье нашлось в третьей папке. Профессор обсуждал с австрийским доктором Граббе самоубийство коллеги Яромира Мунди из Венского добровольного спасательного общества. Граббе убеждал Талля в том, что доктор страдал от сильных болей в брюшине, морфий ему уже не помогал. Попутно рассказывал о вкладе Мунди в появление «скорой» в столице. Оказывается, Яромир участвовал в спасательных мероприятиях на пожаре в Рингтеатре, когда погибло – большей частью задохнувшись в дыму – больше 400 человек. Уже неделю спустя Мунди подал австро-венгерскому императору меморандум о создании скорой. В следующих письмах профессор интересовался структурой спасательного общества, обсуждал с Граббе золотой час, в ходе которого шансы на спасение пострадавшего самые высокие.
Я с удивлением узнал, что сам Мунди был в своей скорой и фельдшером, и кучером специальной кареты. Собственно, все материалы у меня были фактически на руках. Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, я набросал письмо в венское спасательное общество с просьбой выслать мне методические пособия, описание штатной структуры. На русском написал, так как мой немецкий коряв и несовершенен. Завтра обращусь к услугам переводчицы.
Я уже себе вчерне представлял, с чего начнется местная служба «03», но мне нужно было подложиться бумагами для отечественных чиновников. «В Европах так делают». Это будет убойным аргументом и через сто лет. Даже не дожидаясь ответа из Вены, я стал составлять собственный меморандум, прямо на имя Ивана Николаевича Дурново, министра МВД. Раз уже это ведомство отвечает в стране за медицину, то чего стесняться?
Описал необходимость скорой, так сказать, обозначил проблематику, потом указал на успешный зарубежный опыт. Прикинул структуру: подстанция при полицейских участках и больницах, специальная карета для перевозки лежачих, две лошадки, кучер, врач и фельдшер. В будущем бригады будут состоять из четырех человек (добавится санитар), но пока справятся и трое. Одна подстанция на пятьдесят тысяч человек, пять штук на крупные города, такие как Москва, Питер, Варшава и Киев. По пять карет на подстанцию. Штат около тысячи человек.
Да, тут надо, конечно, сразу покупать губозакатывательную машинку. Предположим, тридцать рублей в месяц оклад. Плюс лекарства, закупка и кормежка лошадей, кареты. Допустим, по две тысячи на участок разовых затрат, еще пару сотен постоянных. Бюджет выходит под десять тысяч рублей. Кто мне даст такие деньги? Государство? Меценаты? Надо идти к купцам. Вот у кого средства есть!
А что по лекарствам и лечению? Тут была беда. В укладку у меня ложились наркотики для обезболивания, жгут для остановки кровотечения, перевязка всякая, шины для переломов конечностей. Вот, собственно, и вся помощь. Я открыл справочник лекарств, пробежался по списку. Плакать хочется. Аспирин еще не изобретен, зато есть атропин. А что с аммиаком? Насчет водного раствора ничего не пишут. Но есть нюхательная соль. Кстати, пузырек именно с ней доставала из сумочки Вика при нашем знакомстве.
Лекарств, конечно, мало получается. Но я подумаю над этим. А вот всякие воздуховоды и роторасширители будут нужны. А есть они? Как мало я знаю о состоянии нынешней медицины! С одной стороны, открытий каждый год кучи, а с другой – как об этом узнать? Надо вылезать из болота приема и обрастать контактами. Может, к Таллям и вправду придут какие-нибудь толковые доктора? Потому что одному такое не вытащить.
Что-то меня понесло не в ту степь. Я начал придумывать, какие болезни сможет взять на себя скорая. Конечно, и сейчас ее главная задача – хватай и вези. Но катастрофы типа пожара в театре, к счастью, случаются не каждый день. Вот я и выводил вензеля на бумаге новомодной самопиской. Всё лучше, чем посекундно макать перо в чернильницу. Хотя и этот прибор у меня в хозяйстве имеется. Как без него?
Вот выписал в столбик: отравления, эпидемии, сосудистые катастрофы. Нет пока инфаркта и острого нарушения мозгового кровообращения. Удар – и всё тут. А ведь под каждую болячку надо еще оборудование. До компактных кардиографов пилить и пилить, но воронку и трубку для промывания желудка… А это только делает дороже затею … А вот, чуть не забыл: любимые всеми врачами инородные тела! Еще строчка.
– Ох, барин! Какие деньжищи-то!
Пока я размышлял над задачами скорой, невольно складывал купюры к общей пачке, чтобы убрать в голову Ломоносова. И получилась приличная такая стопка. Которую и запалил Кузьма, зайдя в кабинет с подносом.
– И сколько же тута? Рублей пятьсот? Вон, две «катеньки» сверху…
Глаза слуги загорелись, он облизал губы. Внимательный, заметил даже сторублевые купюры.
– Примерно так. А почему тебя это интересует?
– Дык страшно такие деньжища дома-то хранить!
– Положу на счет, как банки откроются после праздников.
Я вспомнил еще о переводе управляющего в Дворянском банке. Вот туда и отправлю деньги. Хорошо бы все, конечно, хранить в золоте, но и сами золотые монеты надо где-то хранить безопасно. И это явно не съемная квартира.
– Может, в Знаменку поедем, а, Евгений Александрович? – Кузьма поставил чашку с чаем на стол, еще раз покосился на деньги. – Семью повидать хочу.
Оппа… У Кузьмы есть семья? А я даже не поинтересовался.
– Скучаешь?
– По Авдотье-то? Нет. Опять начнет свою шарманку заводить: годами тебя не вижу, вся исхудала да изнищала… – Слуга тяжело вздохнул. Видимо, это он про жену мне вещает. – По дочкам скучаю, это да. Поди вытянулись уже, с мамку ростом.
– Увидишь еще.
Я услышал, как на улице раздался какой-то шум, крики. Выглянул в окно. Дворник загородил ворота, не пускал двух китайцев, что пришли вместе с Ли Хуаном, что-то им выговаривал, размахивая руками.
– О! Наш-то еще узкоглазых приволок! – Кузьма встал у второго окна. – Ой, а вон, справа, смотрите, китайская баба!
Глава 10
Всю ночь не давали спать сначала кошмары: перед лицом стояло дуло револьвера, и я все ждал выстрела. Просыпался в поту. А потом подключилась мышь. Да, обычный микки маус российского розлива. Все бегала, шуршала, потом начала грызть что-то. Я выругался и затребовал Баюна.
Кузьма разыскал его, принес в спальню. И надо сказать, кот не бездельничал: полез под кровать, начал выскребать противника из норы. Неудачно. Устроил засаду. Притаился – ни звука. Но мышь, похоже, просекла тему, выходить наотрез отказывалась. Шуршала где-то по своим коридорчикам и прочим секретным ходам.
Встал в препаршивом настроении, выговорил грустному коту, который умывался на подоконнике.
А тут как назло еще и спину прострелило. Ладно, у этой напасти есть лечение: сделал утренний комплекс упражнений, показанный мне вчера внучкой Ли Хуаня – Синцзюань. Невысокая крепенькая девчуля, которая легко одеждой шифровалась под мальчика. И как только Кузьма ее распознал?
Начал с выпадов, махов, потоми постоял в планке. Дальше дело дошло до стоек из стиля Багуачжан. В переводе – Ладонь восьми триграмм. Эти триграммы мне объяснял другой ученик Ли, такой же, как внучка, мелкий крепыш – Лэй Чан. Основные движения, переходы… Стиль был сложный, рассчитанный на дистанционные схватки с дальними ударами ногами, руками. Никакого клинча. Поинтересовался во время тренировки, как долго придется учиться.
– Лет пять, – пожал плечами Ли Хуань. – Дети и подлостки быстлее.
М-да… Будут ли у меня эти пять лет?
Пока занимались, приглядывался к ученикам китайца. Уровень у них был запредельный: в ходе учебной схватки я просто не видел многих ударов. И постепенно начал понимать замысел Ли. Он решил в каретном сарае фактически открыть собственную школу, не афишируя и под прикрытием излечения приват-доцент Баталова.
Дворник, сдобренной взяткой в полрубля, уже не проявлял интереса к шастающим «китаезам», домовладелица же, насмотревшись на мои успехи, вообще заказала себе курсы массажа. И была очень довольна результатами, рекомендовала знакомым кумушкам.
Единственный, кто озаботился вопросом, стал батюшка Серафим. Он заехал за мной забрать на похороны Зингера, увидел идущих по двору китайцев, прихватил за локоток дворника. Пока я собирался, исследовал свой гардероб на предмет черного галстука, священник быстро все выпытал у подметальщика.
– Как же так, Евгений Александрович?! – пенял мне в санях священнослужитель. – Эдак так и оскоромиться можно. Они же язычники, в истинного бога не веруют…
– Они буддисты, – почесал в затылке я. – А их вера христианскую совершенно точно признает как истинную.
Батюшка только в расстройстве головой качал. Седая грива волос выползла из-под шапки, рассыпалась по плечам.
– Ежели о ваших шашнях с китайцами узнают в духовной консистории… – Священник тяжело вздохнул.
– А как же слова Христа? – поинтересовался я. – Нет ни эллина, ни иудея.
– Вы помните полную цитату?
Я покачал головой.
– Апостол Павел писал: «Отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос».
– Обновляется в познании! – Серафим поднял палец вверх. – Ваши китайцы хоть раз спрашивали о Христе?
Тут я смутился:
– Нет.
– О чем и речь…
Дальше ехали молча и спустя минут сорок прибыли на Ваганьковское кладбище.
А я уже начинаю привыкать к неопределенным временным отрезкам и местной неспешности. Раньше начал бы искать, чем занять себя, а тут еду и спокойно созерцаю окрестности.
* * *
Отпевал Зингера в ваганьковской церкви какой-то незнакомый священник. Я спросил отца Серафима: как так, немец же, а православный. И получил ответ, что в православие перешел еще дед доктора.
Люди на похоронах были все сплошь посторонние. Хотя нет. Я узнал в толпе Блюдникова, купца Калашникова. Последний так и вовсе после отпевания подошел ко мне, поклонился.
– Как сын? – на автомате поинтересовался я.
– Все слава Богу, – перекрестился купец. – Орет только, спать не дает.
– Ну это все дети так, – пожал я плечами. – Знали Павла Тимофеевича?
– А как же не знать? Всю семью пользовал… – Калашников помялся. – Не соблаговолите ли, Евгений Александрович, на поминки заехать? Дочка так и не приехала на похороны, пришлось самим все устраивать…
Отказываться было неудобно, согласился.
Хоронили доктора в дальнем конце кладбища, позади памятного знака погибшим в осаде у Плевны. Кто-то в толпе заголосил, народ встал в очередь бросать мерзлые куски земли в могилу.
Меня по знаку Серафима пропустили первым, я пробормотал «пусть земля будет пухом», исполнил ритуал. После чего, забыв про обещание Калашникову, пошел на выход с кладбища. В голове крутился образ Зингера, я вспоминал, как тщательно он меня осматривал, поддерживал шутками, тормошил какими-то расспросами. А хоронили вот так, в закрытом гробу. Еще бы опечатали его…
Опомнился только, когда уже сидел в санях извозчика и ехал на Арбат. Рука даже невольно полезла в полушубок за сотовым телефоном, чтобы набрать купца, предупредить. Тут-то я и засмеялся, напугав кучера. Все никак прежняя реальность меня не отпускает. То Виктории выдам «нормально», то ищу сотовый. А к Калашникову после зайду, ничего страшного, рядом всё.
Раз уж все одно еду в сторону дома, решил заглянуть во врачебный кабинет, перепрятать наганы. Глупо оставлять их в ящике стола, в который любой может легко забраться. Когда вылезал из саней у дома Пороховщикова, нос к носу столкнулся с пожилой дамой в собольей шубе и меховой шляпке. Она тоже выбиралась возле парадного входа из роскошной кареты на полозьях. Раскланялся, думал пройти мимо, но нет. Меня аккуратно тормознули сложенным веером.
– Вы наш новый доктор?
Дама передала сумочку выскочившему из входа слуге. Его же кучер нагрузил какими-то перевязанными коробками.
– Евгений Александрович Баталов, – приподнял я котелок. Пижонство, конечно, по такой погоде ходить в нем, но зимняя шапка-пирожок была уныла. Пока уши не приморозит, надевать не буду.
Присмотрелся к даме. Да, ее молодость в прошлом, лицо избороздили морщины, зубы пожелтели. Ах, она еще и курит – на меня пахнуло табачным духом.
– Эмилия Карловна Пороховщикова, – представилась женщина.
– Чем могу быть полезен?
– Вас хотел повидать мой муж, Александр Александрович. Будем признательны, если заглянете к нам.
Тут-то я и сообразил. Зингер арендовал полуподвал у Пороховщикова, промышленника и строителя. А это, стало быть, его супруга. Отказаться было неудобно, я прошел вслед за дамой в дом. Там начался хоровод слуг, у нас приняли верхнюю одежду, меня провели в большую гостиную, украшенную портретами и пейзажами. Пока ждал, поразглядывал картины. Это были сплошь всякие передвижники. Я присмотрелся к подписи на одной из них. Репин. Ого.
Сам Пороховщиков оказался невысокого роста, лысоватый, с невнятной бородой и усами. Не производил впечатление крупного мецената и промышленника от слова совсем. Видно, что в возрасте уже, но энергичный, улыбается.
Нам подали чай, Александр Александрович поинтересовался, как прошли похороны. Сам он сразу повинился, что уже однажды болел тифом и теперь ужас как боится заразиться снова.
– Собственно, Павел Тимофеевич и вытащил меня из этого смертельного омута, – туманно пояснил Пороховщиков. – Думаю, его душа не в обиде на меня и мое семейство, что мы не пришли на похороны. Я сделаю крупное пожертвование на памятник доктору, есть мысли организовать врачебную премию его имени. Жители Арбата многим должны Зингеру. – Александр Александрович перекрестился. Я на автомате следом.
Начались осторожные расспросы про меня: кто да что… Я сослался на Блюдникова, батюшку Серафима. К нам присоединилась супруга Пороховщикова, которая успела переодеться в домашнее платье и нацепить драгоценности. Увешалась, словно елка, украшениями, блеск камней так и слепил глаза. Впрочем, кроме этих смешных понтов никакого дискомфорта она нам не доставляла, в разговор особо не лезла, решение мужа оставить за мной полуподвал, да еще с арендой рубль в год, не оспаривала.
Мы мирно попивали чаек, промышленник интересовался, как я вылечил спину, как мне арбатские пациенты, знаком ли с новым изобретением – граммофоном. Недавно Пороховщикову из Берлина привезли устройство, которое может проигрывать речь и музыку… Хозяин дома с удовольствием показывал картины, рассказывал о строительстве «Славянского базара», Репине, которого встретил совсем молодым. Мы подошли к семейному портрету. Ага, это же сам Александр Александрович, только значительно моложе. Рядом неизвестная дама, между ними стоит девочка.
– Супруга моя первая, Варвара Александровна, урожденная Приклонская. И доченька Оля.
Не стал спрашивать о судьбе первой жены и какая по счету нынешняя. Просто в этот момент я с трудом сдержал улыбку: мне девичья фамилия Варвары поначалу послышалась как Поклонская. Знаменитая «няш-мяш, Крым наш». А ведь Вика на нее похожа слегка вздернутым носиком, детскими чертами лица…
Тут где-то в прихожей послышался шум, и сразу вслед за этим в гостиную зашел слуга, что-то сообщил Пороховщикову на ухо.
– Сейчас выйду, – недовольно ответил хозяин и, извинившись, пошел в прихожую.
Я посмотрел ему вслед и увидел взмыленного молодого парня, одетого в зипун.
– Бяда, Александр Александрович! В доме на Пречистенке леса обвалились!
– Что? – насторожился хозяин. – Как случилось?
– Не знаю, меня позвали, уже всё… Там троих рабочих привалило… Кирюхе ногу…
– Извините, мне надо срочно выехать… – сказал мне Пороховщиков, вернувшись в гостиную. – Сами понимаете…
– Я с вами! – тут же начал собираться и я. – Возможно, понадобится мое участие. Две минуты, только захвачу инструменты.
Раз уж Александр Александрович ко мне по-доброму отнесся, надо соответствовать.
Злополучная стройка располагалась относительно недалеко. У ворот двора с развалинами деревянного дома под копыта лошади бросился какой-то мужик в тулупе, будто Пороховщиков сам не знал, куда ему ехать. От резкого торможения я едва не уронил чемоданчик с инструментами, который держал на коленях двумя руками.
Стройка как стройка. Под забором сложены бревна от старого здания, накрытые хлипким навесом, груды кирпичей… Сейчас, учитывая погоду и праздники, масштабных работ нет, но что-то делали, конечно.
Вот и место аварии. Судя по остаткам, рухнули работяги с высоты здешнего третьего этажа. А потолки в этом здании вовсе не два семьдесят или даже меньше, как в советских многоэтажках. Тут все три с половиной, самое малое. Так что полет с семи метров, да еще и в рушащихся лесах…
Чуть в стороне сидел и баюкал руку простоволосый парень лет двадцати. Перелом? Вывих? А кто ж его знает, меня сейчас интересует некий Кирюха с травмой нижней конечности. Но пока до него добрались, наткнулись и на третьего пострадавшего. Этому врачебная помощь уже не понадобится, ему священник нужен, потому что с такими травмами головы живут только зомби в голливудских фильмах. Бревном неизвестному мужику раздавило череп, и он лопнул, как тыква.
Шедший за мной Пороховщиков остановился, матерно выругался. А я полез дальше, переступая через строительный мусор, который в таких местах возникает сам по себе. Куда идти, было понятно по слабому стону, да и тот самый парень, который принес известие об аварии, опередил меня со словами: «Сюда, барин, тут рядышком!»
О-хо-хо, да, не повезло Кирюхе. Судя по всему, он сейчас пребывал в торпидной фазе травматического шока. Всё, как писал Пирогов: лежит окоченелый неподвижно, не кричит, не жалуется, не принимает ни в чем участия и ничего не требует. Под завал попала только левая нога, но этого хватило с лихвой: ее размозжило по верхнюю треть голени.
Блин, а ведь чтобы достать его, времени понадобится очень немало. Особенно с учетом немногочисленных участников. Да смысла в этом… маловато. Судя по всему, ампутация неизбежна: вон, из раны обломок кости торчит, накровило вокруг… Но крупные сосуды не задеты, иначе тут уже и спасать было бы некого.
– Дай на что инструменты поставить, – бросил я парню, который замер, глядя на своего товарища. – Слышишь, нет?
Он будто очнулся, снял зипун, бросил на землю.
– Так пойдет, барин? – спросил он.
– Вон туда лучше, – показал я пальцем. – Чуть ближе.
Он передвинул свою одежку, ничуть не тревожась, что она сейчас перепачкается в грязи и крови. Я поставил свой чемоданчик и опустился на колени. Что ж, посмотрим, насколько плохи наши дела.
Первым делом я пустил в ход ножницы. Остатки одежды только мешать будут. Разрезал штанину, подштанники, отвернул в сторону. За болезненные ощущения можно особо не переживать: в торпидной фазе шока они уже мало выражены. Но обезболить надо, это как «Отче наш» все запоминают. Есть травма – делай анестезию. Но перед этим – жгут. С такой травмой – на среднюю треть бедра. Крови в организме и так мало, а ждать гемотрансфузии… Н-да, тут даже рассказ о группах крови будет откровением свыше, даже если про резус-фактор ничего не говорить. Так что максимум, что ждет парня, при условии, что он выживет, вливание жидкости через рот. Какая такая транексамовая кислота или хотя бы признанные вредными кристаллоиды? Даже физраствором доисторическим никто не прокапает ни разу! А вот то, что на улице холодно, это даже хорошо для пострадавшего. Шансов чуть больше.
На жгут, по примеру всех скоропомощников, я взял то, что оказалось ближе всего – ремень болезного. А что, широкий, пряжка крепкая, а дырку где надо проковырять недолго. Это сейчас кровотечение остановилось, так как бревно перекрыло своей массой сосуды, а попробуем сдвинуть, и вытекут остатки со скоростью звука. До развития краш-синдрома еще не скоро, успеем управиться. Время… Чем поставить? А вот же, химический карандаш, который сейчас называется копир. Прямо на коже и напишу. Хотя кто ж его знает, принято ли сейчас так делать?
– Что вы делаете? – со своими вопросами вылезал Пороховщиков.
Ясно. Не принято тут так. Я невежливо отмахнулся:
– Позже!
Теперь морфий. В склянке есть, уже разведенный. И стерильные шприцы, завернутые каждый отдельно в крафт-бумагу. Главное, не бросить по привычке иглу куда-нибудь. Инструментарий сугубо многоразовый. Иголочки потом замочим, прочистим просвет тоненькой проволочкой – мандреном, простерилизуем, и снова в бой. Колоть, конечно, лучше в вену, но попробуй найти ее сейчас. Периферический кровоток уже выключился, попробуй попади в спавшийся сосуд. А в то месиво, что на голени, лезть не стоит. Так что в мышцу. Пока подготовимся к следующему шагу, все и так поступит куда надо.
А что у нас далее? Так ампутация в полевых условиях. Все, как у батюшки военно-полевой хирургии, Николая Ивановича. Нет у меня условий ни для нормальной операции, ни тем более для всяких изысков. Режем по-мясницки, на уровне нижней трети бедра. Никакой культи формировать не буду, выживет до больницы, там и доведут до ума. А мне только вязать сосуды и отсекать лишнее. Минимум необходимого у меня есть: лигатура, зажимы, иглодержатель, иглы, скальпель. Вот пилы для костей нет, но тут вот прямо сейчас делать это незачем: вон тот торчащий отломок я и пинцетом уберу, он вроде как держится на честном слове, а остальное… как повезет. Повязкой прикроем, и рысью в больницу. В какую? Подумаем чуть позже, когда будет кого везти. Ну, с богом!
* * *
Помыл руки из склянки со спиртом, открыл коробку с инструментом.
– Зовут тебя как? – спросил я у провожатого, который так и стоял, открыв рот от изумления.
– Митькой… – почти прошептал парень.
– Ты как, не боишься, поможешь?
– А что делать надо? Я, барин, с людьми-с не особо…
– Поросят резал?
– Ага…
– Ты, Дмитрий, держи его, чтобы не дергался. А остальное я сам.
– Давай, Митька, ты плечи хватай, а я вот тут, за пояс, – предложил Александр Александрович.
Я обернулся. Куда только делся тот вальяжный господин, вещающий о граммофоне? Он вроде даже в плечах шире стал, не говоря уж о взгляде – собранном и жестком. Судя по его внешнему виду, строительный бизнес в Москве не для слабаков.
Я в сторону головы и не смотрел даже. Обколол, сколько смог, кокаином, смазал спиртом – и понеслось. Разрез, зажим, лигатура. И повторить. И еще. Хорошо, я за последние дни восстановил мелкую моторику вязкой узлов. Кузьма, тот точно подумал, что я свихнулся, глядя на длинные шнуры на спинках стульев. Даже одним пальцем неплохо получалось. Здесь, правда, таких мест нет, все открыто, но все же навык помог значительно ускориться с процедурой. Пара-тройка минут – и оттаскивайте. Останки ноги могут и потом откопать, похоронят как-нибудь. Это уже не мое дело.
– Давай на сани! – начал командовать Пороховщиков. – Куда повезем? В университетскую клинику? Тут версты две, не больше, домчим галопом минут за пять!
Я согласно кивнул и начал собирать разбросанные по зипуну инструменты.
* * *
Да уж, упряжка у Александра Александровича на зависть всем. И впрямь, до больницы доехали вмиг. В приемном покое объяснили ситуацию, и вскоре к нам вызвали хирурга. Пришел пожилой бородатый доктор в пенсне. Посмотрел на болезного – бледного, почти серого. Тоже, наверное, вспомнил Пирогова. Послушал мой отчет о проделанном на месте. Открыл повязку, осмотрел культю, покивал, мол, что делать, ясно. Впрочем, слова «если выживет» не произносил. Но и так понятно, что тут надеяться мало на что есть.
Как бы в подтверждение моих опасений Кирюха вдруг надумал умереть. Хватанул воздуха напоследок – и замер. Устал жить.
– Камфору! – закричал хирург.
Ага, прям сейчас он от твоего дыхательного аналептика оживет и начнет улыбаться. Пока этот масляный раствор всосется и подействует, патанатом не только вскрыть его успеет, но и пообедать после.
Подавив в себе желание завопить боевой клич «Реанимация!», я ринулся к кушетке. Ну-с, поехали. Тройной прием Сафара – одна секунда. Платок на рот – две. Начинаем дышать – три. Вдохнул два раза, с удивлением заметив, что экскурсия грудной клетки есть. Начал качать грудину. На счете «пятнадцать» вернулся ко рту, и… Сегодня Господь решил сходить в факультетскую больницу и продемонстрировать чудо, потому что Кирюха вдруг начал дышать самостоятельно. Надо же, а я уже переживал, что непрямой массаж сердца придется делать поаккуратнее, а то там под конец вроде хрустнуло немного.
Попробовал пульс на сонной артерии. Частит, конечно, но ровный, синусовый. И дышит хорошо, двадцать пять в минуту примерно. Для шока вполне хватает. Я скомкал платок и посмотрел, куда бы его выбросить. Использовать после такого я его вряд ли смогу. Нашел урну, а затем и открытую форточку в госпитальном коридоре – втянул в себя морозного воздуха. Курить, что ли, начать?
Вроде отпускает. Хотя еще потряхивает.
– Закурите?
Ко мне подошел давешний хирург, протянул раскрытый портсигар.
– Нет.
– Итак, коллега, что это только что сейчас было? Ну там, с увечным?
