Текст книги "Девушка из низшего общества"

Автор книги: Алексей Макеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 11. Арест

Во вторник занятия в Детской юношеской спортивной школе у меня были с утра. Я только-только начал проводить разминку со второй группой пацанов 13–14 лет, как в спортзал вошли двое дюжих полицейских, и один из них, с квадратной челюстью и маленькими поросячьими глазами, надел на мои запястья наручники.

– Эй, эй, мужики, вы чего творите? – оторопел я. – Вот-первых, за что забираете? А во-вторых, у меня тренировка!

– Ну, по поводу того, за что забираем, это тебе сейчас объяснят, – похлопав меня по плечу, сказал второй полицейский – широкоплечий мужик с профилем римского императора. – А вот насчет тренировки… советую на ближайшие пятнадцать лет забыть о них.

– Ладно каркать-то! – буркнул я. – Ведите уже отсюда поскорее, не позорьте перед пацанами.

В этот момент в спортзал вошел завуч Иван Сергеевич Колесников – полный мужчина под семьдесят лет с фигурой «а-ля тульский самовар» и лицом, похожим на бульдожью морду – в сопровождении капитана. Это был унылого вида мужик лет сорока с опущенными вниз уголками губ, широкой переносицей, выдающимися вперед надбровными дугами и носом картошкой. Он уже начал полнеть и форма ему казалась маловатой – пуговицы кителя с трудом сходились на животе. Прическа у него была «ежик».

– Ну что, Гладышев, допрыгался со своими частными расследованиями? – укоризненно сказал Иван Сергеевич.

Мужик Колесников был мировой, иной раз выручал меня из подобных передряг, возможно, и в этот раз «впряжется» и попробует вызволить из рук правосудия. Хорошие тренеры по вольной борьбе на дороге не валяются.

– За что хоть взяли-то? – обратился я к капитану унылого вида.

– Скоро узнаешь, – заявил он.

В спортзал зашел Алексей Пирогов, мой напарник по спортзалу, к нему я и обратился с просьбой:

– Леха, пригляди за пацанами. А то видишь вот, – я показал руки, на которых красовались наручники, – повязали Гладышева демоны.

– Да в чем дело, Игорек, конечно, подменю, – изумленно окидывая взглядом меня и полицейских, ответил Пирогов. – Только ты там в полиции не долго задерживайся, а то сам понимаешь, чужие тренировки не очень-то хочется проводить.

– Обещают ненадолго задержать, – ухмыльнулся я. – Всего лишь на пятнадцать лет.

– Ого! – воскликнул Леха. – Чего это ты там такого натворил?

– Тайна, покрытая мраком, – заявил я. – В американских кинобоевиках обычно права зачитывают и статью, по которой арестовали, а у нас тянут чего-то.

– Ладно, умник, узнаешь обо всем в ОВД. – Полицейский кивнул дюжим охранникам: – Ведите этого острослова в машину. Думаю, когда узнает, за что его взяли, пропадет охота шутить.

Мне даже не дали возможности переодеться. Так в спортивном костюме и вывели из спортзала. На полицейском «Опеле» привезли в ОВД, как я успел заметить на табличке у въезда, в отделение внутренних дел Владимирского района. Под конвоем все тех же дюжих конвойных, минуя обезьянник, меня проводили в дальний конец трехэтажного здания и ввели в кабинет. Везде в отделениях полиции пахнет одинаково, как в вагоне поезда. Откуда у них такой запах? Казенщина, одним словом. Обстановка в кабинете была аскетичная – стол, несколько стульев, шкаф, в углу сейф, на окне решетка. Усадили на стул, капитан с унылым выражением лица сел за стол.

– Может быть, украшение снимите? – Я поднял руки и потряс наручниками. – Я человек тихий, спокойный, буянить не буду.

Капитан стрельнул в меня взглядом, секунду поколебался, потом сказал конвойным:

– Снимите!

Тот полицейский, что с квадратной челюстью и поросячьими глазками, шагнул ко мне, отомкнул наручники и прикрепил их у себя на поясе. Я потер запястья, хоть наручники и не давили, но все же этим движением будто стирал невидимые следы, оставшиеся от них. Конвойных, однако, капитан не отпустил, очевидно, все же побаивался, что я могу выкинуть какой-нибудь фортель.

– Меня зовут Вячеславом Семеновичем Достовым, – представился капитан. Он пододвинул к себе бланк допроса и потребовал: – Назовите свое имя, фамилию, отчество.

– Игорь Степанович Гладышев, – назвался я.

– Год рождения?

Я назвал. Дальше последовали обычные в таких случаях процедуры записи исходных данных – место жительства, место работы и т. д. Закончив записывать мои данные, унылый капитан официальным тоном изрек:

– Гражданин Гладышев, вы обвиняетесь в убийстве Арсеньевой Татьяны.

Честно говоря, я уже догадывался, по какому поводу меня арестовали, но перед полицейскими разыгрывал полное неведение, надеясь все же как-то выкрутиться из дурацкого положения, в которое я попал.

– Ничего себе! – удивился я. – С чего это вы взяли, что я ее убил?

– Хорошо, открываю карты, – изрек капитан, и уголки его губ опустились еще ниже, вот-вот заплачет – таким кислым было выражение его лица. – Вчера утром вы разговаривали с неким Шереметьевым Андреем Алексеевичем и просили его договориться с Татьяной Арсеньевой о встрече с вами после работы. Начиная с 19.55 телефон Арсеньевой не отвечал. Обеспокоенный молчанием подруги, Андрей Алексеевич Шереметьев приехал к Татьяне Александровне домой и обнаружил ее труп. О чем сразу же сообщил в полицию. Вы подтверждаете этот факт?

– Какой? – изумился я.

– Вы дурачком тут у меня не прикидывайтесь, – грозно сказал капитан, и его брови сурово сошлись на широкой переносице. – Признаете вы тот факт, что договаривались с Шереметьевым, что он устроит вам аудиенцию у Арсеньевой Татьяны Александровны? И то, что приезжали к ней вчера вечером после работы?

Я снова потер запястья.

– То, что договаривался с Андреем Шереметьевым о встрече с Арсеньевой признаю, а вот то, что был у нее дома, отрицаю. Не было времени у меня съездить к Арсеньевой домой, и я решил перенести свой визит на другой день. И то, что вы говорите, что Арсеньева убита, для меня шок.

– Понятно, значит, отказываетесь? – с угрозой в голосе сказал капитан.

– Категорически отрицаю, – заявил я и открыто взглянул на Достова.

– Ну, что ж, – с каким-то тайным злорадством изрек полицейский. – Будем доказывать, что в доме Арсеньевой вы все же были… Пригласи сюда, пожалуйста, людей для опознания, Володя! – обратился он к одному из конвойных.

Тот полицейский, что с профилем римского императора, вышел из помещения, а вскоре в кабинет вошли трое мужчин примерно одного со мною возраста, роста и так же, как и я, одетых в спортивную одежду. У стены расставили четыре табурета. Мне предложили выбрать любой табурет. Я сел на тот, что стоял вторым справа. Трое молодых мужчин сели на оставшиеся табуреты. Затем по просьбе капитана в помещение вошли еще два человека – мужчина и женщина лет под сорок, как впоследствии оказалось, понятые. А потом… потом капитан вышел и пару минут спустя вернулся с невысоким, полноватым мужчиной с бесформенным лицом и бусинками-глазами – тем самым, с которым я ехал вчера в доме Арсеньевой в лифте.

«Вот черт, только этого не хватало!» – выругался я про себя.

– Назовитесь, пожалуйста, – обращаясь к полноватому мужчине, полицейский сделал жест оперного певца, предлагающего продолжить арию своему партнеру по оперной сцене.

Мужчина и впрямь как на сцене сделал шаг вперед, но не запел, а изрек:

– Владислав Анатольевич Корнеев.

– Назовите, пожалуйста, адрес, где вы проживаете, – предложил полицейский.

– Улица Жигулевская, дом пятнадцать, квартира шестьдесят один.

Капитан глянул в мою сторону многозначительным взглядом, затем обратился к Корнееву:

– Узнаете ли вы кого-либо из этих людей, Владислав Анатольевич?

– Узнаю, – проговорил он уверенно и ткнул в меня пухлым, как сарделька, пальцем. – Вот этот тип мне сразу показался подозрительным, когда он вчера вместе со мной проскользнул в двери подъезда, а потом поехал со мною в лифте. Он как-то нервничал, и я почуял неладное. Он вышел на шестом этаже, я поднялся на седьмой, где и живу. Я вошел в свою квартиру, но на душе у меня было неспокойно. Я приложил глаз к дверному глазку и стал наблюдать. И надо же было такому случиться, что этот мужчина поднялся на наш этаж, позвонил у двери номер шестьдесят три один раз, но ему не ответили, он позвонил второй раз, затем открыл дверь и вошел внутрь. Ну, раз хозяйка впустила его в квартиру, подумал я, то я никуда ничего сообщать не стал, а вот позже вечером выяснилось, что молодую женщину, недавно вселившуюся в съемную квартиру, убили. Опрашивавшему меня полицейскому я выдал всю имевшуюся у меня информацию об этом типе, – и он снова ткнул в меня пальцем.

– Больше добавить нечего? – поинтересовался капитан.

– Никак нет, – почему-то по-военному отчеканил Корнеев.

– Ну что же, процедура опознания окончена, – объявил капитан Достов. – Понятых попрошу расписаться в протоколе опознания и большое спасибо статистам и понятым за участие в опознании преступника.

Понятые, статисты и опознающий засуетились и гуськом двинулись к двери.

– Ну что теперь скажете, господин Гладышев, – насмешливо, я бы даже сказал глумливо, произнес полицейский, когда в комнате вновь остались двое конвойных, я и Достов.

Признаться, я был потрясен. Трюк капитана с предъявлением свидетеля удался на все сто процентов. Я не придавал значения мужику с бесформенным, словно тесто, лицом с ноздреватой кожей и бусинками-глазами, с которым мы вчера столкнулись у дома Арсеньевой. И уж понятия не имел о том, что он подглядывал в дверной глазок и видел, как я вошел в квартиру к молодой женщине, и поставил о том в известность опрашивающего соседей убитой полицейского. И вот теперь в самый неожиданный момент капитан, словно шулер, доставший из рукава козырный туз, предъявил мне этого свидетеля. Делать было нечего, под напором неопровержимых улик мне пришлось признаваться.

– Э-э-э… я в самом деле, – промямлил я, словно во рту у меня была каша, – был в квартире Арсеньевой, но она мне дверь не открывала. Когда я поднялся на седьмой этаж и позвонил в звонок у квартиры девушки, никто мне ответил. Я позвонил еще раз, и снова тишина. Тогда я надавил на дверную ручку и дверь открылась. Я вошел в квартиру и обнаружил в ней мертвую Арсеньеву.

– Вот как?! – недовольно проговорил капитан. – Вы и сейчас продолжаете отказываться от совершения вами преступления!

А что же он хотел, чтобы я взял на себя чужую вину?!

– Да я не совершал его, Вячеслав Семенович! – воскликнул я с жаром. – На самом деле все так и было, как я вам обо все рассказал. Поверьте мне, у меня нет абсолютно никакого мотива убивать девушку.

– Зачем же вы тогда к ней пришли? – задал резонный вопрос капитан Достов.

– Ну я, – проговорил я нерешительно, уж очень мне не хотелось признаваться в истинном положении дел, в том, что я расследовал кражу в семье Шереметьевых, но делать нечего, придется признаться, как говорится, своя рубашка ближе к телу. – Я… в общем… отец этого самого Андрея поручил мне расследовать произошедшую в его доме кражу крупной суммы денег.

– Пригласил вас расследовать?! – Капитан до того изумился, что уголки его опущенных губ приподнялись и выражение лица стало веселее. – Какое отношение вы имеете к расследованию краж?

Я не стал говорить, что я частный сыщик, постольку поскольку никакой лицензии у меня нет, постарался обойти этот острый для меня момент.

– У меня есть кое-какие способности для расследования подобного рода дел. Вот Шереметьев и пригласил меня помочь ему найти вора.

– Гм… – изрек полицейский. – Ладно, какое бы вы там дело ни расследовали, вы подозреваетесь в убийстве гражданки Арсеньевой Татьяны Александровны. Это я вам официально объявляю. На этом моя работа с вами заканчивается, дальше пускай с вами разбирается полицейский из следственного комитета.

Я еще некоторое время посидел в кабинете у капитана, пока он заполнял протокол допроса, затем расписался в протоколе и конвойные отвели меня в обезьянник ОВД. Там я просидел примерно с час, затем конвойные, все те же два дюжих мужика, вошли в обезьянник, надели на меня наручники и вывели во двор, где мою персону поджидал специальный микроавтобус с решетками на окнах. В этом микроавтобусе меня отвезли в суд, где высокая, лет сорока пяти женщина-судья с рябоватым лицом зачитала мне текст постановления о моем аресте. Затем конвойные на том же транспорте отвезли меня в следственный изолятор и сдали с рук на руки местным конвойным.

Глава 12. СИЗО

Следственный изолятор – это комплекс зданий, обнесенный высоким забором с колючей проволокой поверх него, рассчитанный на пять тысяч человек. Состоял он из здания самого следственного изолятора – прямоугольная пятиэтажная коробка из кирпича с зарешеченными арочными окнами, очень мрачная на вид; административного здания; церквушки; столовой; спорткомплекса; медчасти; гаража и контрольно-пропускного пункта.

После того как на меня оформили документы, меня проводили по гулкому коридору здания следственного изолятора в одну из камер. Камера, в которую я попал, была примерно три на пять метров, в ней помещались четыре двухъярусные кровати, стол с двумя скамейками и туалет. Кроме меня, в камере были шесть человек – вполне сносные условия, даже еще одно свободное место оставалось, что меня очень удивило. По моим представлениям, камера – это большое помещение, до отказа забитое арестантами. Позже мне объяснили, что камеры следственного изолятора бывают двух типов: маломестные и общие. Общая как раз таки и забита под завязку зэками, где спальных мест намного меньше, чем самих заключенных, и потому иной раз приходится спать по очереди на нарах. В маломестные камеры попадает большинство новичков. Здесь каждый новичок на виду и такого новичка легче изучить. Через несколько дней его чаще всего перебрасывают в общую камеру, если он не представляет для оперов интереса. А если не переведут, то следует задуматься, какой интерес и для кого может представлять новичок. А интересы бывают трех видов: профессиональный интерес опера, желающего побольше узнать о совершенном вами преступлении; любительский интерес опера к содержимому кошелька родственников зэка и смешанный – профессионально-любительский интерес.

Когда за моей спиной с лязгом закрылась железная дверь, я поздоровался с сокамерниками:

– Здравствуйте!

– И вам не хворать, – ответил за всех сидевший за столом худой, как жердь, и длинный парень с мелкими чертами лица.

Лежавший на втором ярусе на дальней слева у стены кровати с приличной лысиной мешковатый мужичок с округлым лицом и большими выпуклыми глазами, приподнявшись на локте, спросил меня:

– Первая ходка?

Я невесело улыбнулся:

– Надеюсь, до нее дело не дойдет. Думаю, следаки во всем разберутся и меня выпустят.

– Все так считают, – ухмыльнулся лупоглазый и мешковатый. – А сидеть приходится долго.

– А за что тебя сюда? – поинтересовался худой и длинный.

Я был мрачен, словно грозовая туча.

– Подозревают в совершении убийства.

– Ого! Серьезная статья, – проговорил лупоглазый и довольно проворно для его мешковатой фигуры слез с верхней шконки. – И кого же ты пришил? – Он сделал ко мне шаг и остановился.

– Да никого, – пожал я плечами. – До меня девицу пришили, а я оказался не в то время и не в том месте.

– Все так считают, – на этот раз глумливо ухмыльнулся худой и длинный, – когда отмазаться хотят от дела, тем более мокрого. – Он поднялся и тоже сделал ко мне шаг.

Разговор происходил между нами тремя, все остальные в нем не участвовали, молча и с любопытством наблюдали за нами.

– Как зовут? – поинтересовался лупоглазый и мешковатый и сделал в мою сторону еще полшага.

Я представился:

– Игорь Гладышев.

Обе верхние ближние кровати были свободны, но на них не было матрасов, зато на двух нижних дальних кроватях было по два матраса.

– Можно мне один матрас? – спросил я у мужчины, занимавшего самое коронное место – дальнюю нижнюю у окна справа и наискосок от туалета кровать. Мужчине было лет пятьдесят. Он был широкоплечий, с маленькой головкой, с узким тазом, всем своим видом напоминавший зародыша.

Мужик промолчал, зато худой и длинный, как жердь, так же как и его товарищ, сделал ко мне еще один шаг и задал глупый вопрос:

– А зачем тебе матрас?

Я невольно удивился.

– Как зачем? Что же, я на голых прутьях лежать буду?

– А ты на полу будешь спать, под шконкой, – принужденно хохотнул худой.

И худой и длинный, и лупоглазый и мешковатый, оба были настроены агрессивно, по-видимому, специально проверяли меня на вшивость. Я это понял и с достоинством и со всей твердостью, на какую только был способен, сказал:

– Игорь Гладышев никогда ни перед кем не пресмыкался и пресмыкаться не будет. Заруби это себе на носу!

– Чего-о?! – Худой и длинный как-то весь сморщился и сделал вид, будто ослышался. – Чего ты сказал?! Повтори!

– Обычно я повторяю по два раза только дебилам! Ты к этой категории относишься? – спросил я с вызовом. Раз уж эти двое настроены были подраться, то оттягивать время не стоило, следовало сразу поставить себя, иначе затюкают.

– Ну, ты борзой! – заявил лупоглазый и мешковатый и вместе с шагом ко мне выбросил вперед правый кулак.

Я чуть отклонился в сторону и тут же выставил локоть. Не встретив препятствия, кулак нападавшего просвистел мимо моего левого уха, и парень со всего размаха наткнулся на мой локоть. Я шагнул назад и принял боевую стойку. И сразу же в атаку пошел худой и длинный. Он сделал обманный удар правой рукой и тут же ударил левой в мою скулу. Но я уже был начеку. Без замаха, кулаком наотмашь я ударил длинного в ухо. Наверняка в ушах у него раздался звон, потому что парень, отлетев в сторону, затряс головой, словно ему в ухо попала вода. Лупоглазый и мешковатый снова попытался ударить меня, но я поставил блок левой рукой, а правой врезал ему в челюсть. Мужик, сделав два шага назад, натолкнулся на стол и остановился, болезненно сморщившись. Удар был что надо. Если бы я приложил еще чуть-чуть больше силы, то запросто сломал бы ему челюсть.

– Ладно, Гвоздь, Вантуз, оставьте его в покое! – сказал похожий на зародыша мужчина. – Парень свой.

Мешковатый Вантуз и худой и длинный, как жердь, Гвоздь, словно цепные псы, получившие команду «фу-нельзя», что-то глухо ворча, разбрелись по своим местам. Гвоздь снова сел за стол, а Вантуз полез на второй ярус.

– Бери, парень, матрас, – сказал похожий на зародыша мужик и встал с кровати.

Я взял один матрас и разложил его на втором ярусе ближней слева кровати. Когда расположился, знакомство продолжилось. Зародыша звали Прохором, он был смотрящим камеры, потому и занимал коронное место. Он находился под следствием по делу ограбления инкассаторов. И срок ему светил солидный. Второй ярус над ним занимал Гвоздь, и он и Вантуз были шестерками – один сидел за кражу, второй за разбой. Под Вантузом на кровати расположился Володя – коренастый мужчина угрюмого вида. Ему шили статью за организацию преступной группировки. На ближней нижней кровати справа располагался деревенского вида мужик Сергей, севший за аварию, в которой погиб человек. Он был не из блатных, так же как и шестой обитатель камеры, занимавший шконку на первом ярусе подо мною, Антон – рыжий парень лет двадцати восьми, попавший сюда за махинации с оборотом лекарственных средств.

Выслушав мою историю о том, как я угодил за решетку, Прохор покачал головой, выражая таким образом сочувствие, и проговорил:

– Да, парень, влип ты здорово. Дай бог, чтобы следак порядочный попался, отмазал тебя от этого дела. А так залететь можешь на долгий срок.

Оптимизма слова смотрящего мне не прибавили, я и так чувствовал себя удрученным, а потому залез на кровать и принялся соображать, как же мне выпутаться из этой дурацкой истории. Чувствовал я себя усталым, разбитым – сказывалось напряжение, пережитое мною за сегодняшний день: арест, допрос, поездка в суд и, наконец, водворение в камеру. Незаметно для себя я уснул.

На следующий день утром дверь открылась, в комнату вошел попкарь (оказывается, так зэки называют надзирателя) и объявил:

– Гладышев, на выход.

Меня отвели в крохотную комнатку для свиданий. Здесь стояли стол, две скамьи, на окне, понятно, решетка. В помещении находились двое: интеллигентного вида мужчина средних лет, в очках, с румяными щеками, курносый, с редкими волосами, одетый в костюм, светлую рубашку с галстуком и обутый в начищенные до зеркального блеска туфли. Второй был худой, высокий, рыжеватый, одетый в полицейскую форму с погонами майора, мужчина примерно одних лет со мной. У него были круглые удивленные глаза, вздернутый приплюснутый нос, большие оттопыренные уши, сильно выступающие вперед надбровные дуги, а также сильно выступающие верхняя и нижняя челюсти. Всем своим обликом он напоминал большую рыжую обезьяну, смеха ради одетую в полицейскую форму. Хотя, если честно признаться, она ему очень шла. Увидев майора, я ужасно обрадовался. Это был мой давний хороший знакомый майор Самохвалов. Когда-то я помог ему, это я могу сказать без ложной скромности, в раскрытии преступления. Потом майор помогал мне кое в каких расследуемых мною делах. Так что сотрудничество оказалось взаимовыгодным. Я майору обрадовался, а вот он мне, похоже, нет.

– Здравствуй, Игорь, – проговорил он хмуро и протянул мне ладонь для рукопожатия. Я пожал его руку. – Знакомься, – он указал на мужчину в костюме. – Адвокат Семенцов Василий Петрович.

– Очень приятно, – проговорил я и в знак приветствия кивнул ему. Руку протягивать не стал, мало ли, вдруг не положено адвокатам с задержанными за руку здороваться. А раз рыжий майор протянул мне руку для пожатия, то с ним можно.

– В общем, ты опять, я вижу, вляпался в неприятную историю, Гладышев, – укоризненно проговорил Самохвалов.

Он не садился за стол, так же как и адвокат. Стоял и я. По всей вероятности, задерживаться для долгих разговоров майор и адвокат не собирались, и это хороший знак, возможно, они заберут меня отсюда.

– Похоже, – признал я за собой вину.

– В общем, твой завуч Колесников достал меня, – хмыкнул майор. – Вчера весь день названивал, сегодня с утра звонил. Вот пришлось мне брать с собою адвоката и ехать в СИЗО. Короче, Гладышев, – официальным тоном заявил майор, – нам удалось меру пресечения – заключение в следственном изоляторе – изменить на подписку о невыезде.

От счастья я готов был подпрыгнуть до потолка.

– Ну, Леня! Ну, спасибо тебе! – Я схватил за руку Самохвалова и с чувством потряс ее, выражая, таким образом, благодарность.

– Ладно, ладно, успокойся, – добродушно произнес майор. – Но ты должен пообещать мне, что в дело об убийстве Арсеньевой лезть больше не будешь.

– Леня, ну, ты же знаешь, спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – взмолился я. – Если я не попытаюсь раскрыть это дело, убийство свалят на меня, как пить дать.

Майор пару секунд стоял в задумчивости, потом изрек:

– Ладно, черт с тобой, поступай как знаешь, все равно тебя не переубедишь. Давай расписывайся в документах и пошли отсюда, у меня времени в обрез. Еле-еле с работы вырвался, чтобы тебя отсюда вызволить. – Он неожиданно расплылся в улыбке и язвительно проговорил: – Зэк чертов, – и панибратски хлопнул меня по плечу.

Адвокат разложил на столе несколько листков бумаги, я расписался в них, затем он собрал документы и вместе с майором на какое-то время исчез. Вскоре в комнату заглянул Самохвалов и, кивнув мне, сказал:

– Пошли, Гладышев.

Я вышел на улицу. Когда живешь обычной жизнью, даже не замечаешь, до чего прекрасен мир, до чего свеж воздух, до чего яркие краски вокруг. Стоило, конечно, посидеть сутки в следственном изоляторе, чтобы почувствовать, какое это счастье – находиться на свободе, дышать чистым воздухом, восхищаться голубым небом, радоваться буйству красок наступающей весны.