Текст книги "Кошка с Собакой"

Автор книги: Алексей Свешников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Хуяйбы?

– Универсальный крепёж, – пояснил я. Немец опять понимающе кивнул.

Неожиданно вокруг нас возник настоящий вихрь из официанток. У меня даже чуть-чуть голова закружилась. Когда всё улеглось, напротив каждого из нас появилась тарелка с божественно пахнущим горячим.

– Класс… – оценил я. – А чего он за свои деньги-то шайбы вёз?

– Боялся, что узнают наверху, что у него ни хуя не получается наладить процесс.

– Смотри какой ответственный товарищ попался…

– Помню, надо было нам две трубы сварить, – продолжал Олег, – и потом их там обжимали. Ну, короче целая морока. Я смотрю труб – разные количества. Надо дозаказать, говорю, должно же быть «папа-мама», наверняка, – Олег продублировал немцу жестами загадочную «папа-мама». – Мне отвечают, что нормально, надо пятьсот – у нас даже чуть больше. Я им говорю, что вместе-то их пятьсот, только одних больше в два раза, логистика перепутала.

Всем насрать. Когда начали варить, спохватились, бегут ко мне: «Где трубы?».

«Вот они», – говорю, – «ровно столько, сколько и было.»

«А нам вторая часть нужна.»

«А нету второй части! Когда спрашивал – всем было похуй. Вот теперь сами и разъёбывайтесь!»

– Разъёбывайтесь?

Тяжеловато немцу, смотрю.

Объяснили ему всем столом, что значит «разъёбываться». Кивнул, что всё понял.

– У вас очень интересный язык, – говорит. – Всё очень красочно передаёт.«Погоди, – думаю, – дай нам поднабраться, такие палитры увидишь – Ван Гог отдыхает…»

– Очень вкусно, – похвалил немец еду.

С этим все согласились безоговорочно.

– Хорошая водка, – опять похвалил Ойген. – Я уже пьян.

И опять все закивали.

После этого нам несколько раз приносили «хорошей водки», пока она не стала «замечательной». Наконец, все решили освежиться и посмотреть город.

– Ты ж говорил, что ему это всё не интересно? – шепнул я Вовану.

– Я только слежу за общей безопасностью, – самоустранился он.

– Тогда речные трамвайчики?

– Трамвайчики… – кивнул Вован, соглашаясь. – Но чур за борт не ссать – немец плавает плохо и тонет хорошо.

На набережной нас обнял приятный ветерок. Город был обалденно красив, немец это тоже оценил. Он стоял, смотря через Неву, на Петропавловку и что-то бормотал на своём баварском наречии.

– Нравится… – кивнул в его сторону Олег.

– Красиво? – подошёл я к Ойгену.

– Очень красиво! – ответил немец.

– Дас ист фантастиш! – вставил Коля.

Немец показал в ответ большой палец, оценивая Колькин прононс.

– Очень хорошо говоришь! – похвалил он.

– В телевизионной передаче выучил, – похвастался тот, ухмыляясь.

Так как мы были уже порядочно набравшись, то сумели оказаться на маленьком, но очень симпатичном кораблике, как-то незаметно миновав очередь из желающих прокатиться. Там же, качаясь на волнах в непередаваемой по своему романтизму обстановке, распили ещё бутылку, заботливо прихваченную из ресторанчика. Прихватить закуску, разумеется, никто не додумался.

Тут собственно всех и накрыло. Странно, что мы ещё так долго держались, успел подумать я, пока разум отходил на второй план. Далее какое-то время после плаванья мы ходили по центру, заглядывая в каждое из возникавших на нашем пути заведений. И нас всё дальше уносило в открытое море. Где-то на этом маршруте я и познакомился с Аней.Произошло это так: я иду, что-то громко рассказывая абсолютно счастливому Ойгену, и к концу фразы понимаю, что левой рукой обнимаю нежные женские плечи. По-моему, я её просто выхватил из встречного потока пешеходов, как медведь лосося из речки. Но так как никто не возражал, и, что самое главное, она тоже не возражала, то мы продолжили путь вместе. Потом потерялись Коля с Олегом. Мы остались вчетвером. Тогда-то я, естественно, и предложил ехать ко мне домой. Почему-то очень непонятно долго ловилось такси, но, в конце концов, мы все дружно загрузились в большую блестящую машину, марки которой я уже никогда не вспомню, и нас повезли в нужном направлении.

Поковырявшись в замке, я понял, что надо звонить. Сам открыть дверь я был не в состоянии. Оглянулся на гостей. На заднем плане Вовка прикладывал палец к губам, выпучивая глазищи, всем видом говоря: «Ну сейчас будет». Я решительно позвонил семь раз. Надеясь, что зверьё сообразит что к чему.

Раздался звук отпираемых замков. Я повернул ручку, за дверью никого не было. Ойген удивлённо уставился в дверной проём, ожидая увидеть того, кто открыл дверь. Но Вован не дал ему времени осознать, что что-то не вытанцовывается, и, обхватив всех руками, как бульдозер, впихнул в дверь. В результате мы с хохотом и грохотом заполнили переднюю.

– Проходим на кухню, обувь не снимайте.

А сам заглянул в комнату. Как и ожидалось, животные сидели там.

– Ну ты хорош, нечего сказать… – оценила моё состояние собака.

– Вы ещё немца не видели, – гордо ответил я.

– Нам и тебя достаточно, – отрезала она.

– Как немец, кстати? – поинтересовалась собака.

– Немец – молодцом. По-нашему шпарит в полный рост, мы ему ещё немного обогатили словарный запас.

– Догадываюсь даже какими словами…

– Давайте к нам! Там всё равно никто уже ни хрена не соображает, что происходит, а Вовка и так про вас всё знает, – предложил я.

– За нас не переживай, мы разберёмся, когда и что нам делать. Появимся в нужный момент.– По крайней мере, я вас звал, – на всякий случай уточнил я и удалился.

Вовка уже по-хозяйски колдовал над извлечённой из холодильника закуской. «Как же здорово, что я столько всего накупил», – довольно думал я, улыбаясь своим мыслям. Девушка Аня весело болтала с Ойгеном на немецком.

– У тебя огненная вода есть? – заметил меня Вовка.

– В морозилке обойма.

Вовка открыл морозилку:

– Ого! Ты гений просто.

– Я – прожженный до мозга костей логист.

– Как твои, не пригласил к столу? – косясь на Ойгена с Аней, понизив голос, доверительно поинтересовался Вован и тихонько икнул. – Вот, блин, началось не вовремя…

– Пригласил. – ответил я. – Сказали, что появятся в нужный момент.

– Кто появится? – переспросила Аня.

– Глюки, – пошутил я.

– Всё, всем занять места по боевому расписанию, – скомандовал Вовка.

Если немец думал, что он участвовал в русской пьянке, то его ждало откровение – пьянка только начиналась. Вовка хлопнул Ойгена по плечу:

– Ну как?

– Замечательно! Я только не помню, как мы тут оказались…

Вовка победно посмотрел на меня мутным взором. Я решил помочь немцу:

– Это мой дом. Майн хаус. Велком! – я развёл руки в стороны, обнимая весь белый свет.

Ойген, постоянно кивая головой, огляделся, как будто и не сидел тут уже полчаса:

– Очень хорошо… У вас немецкая техника на кухне. Мне приятно…

«Его уже клинит слегка», – подумал я. Вовка подмигнул сначала мне, потом Ойгену и, наконец, Ане:

– Ну что? Врежем рок-н-ролл?

И понеслась. Через два часа даже мы с Вовкой были в мясо, но немец не сдавался, он хоть и напоминал одетый в пиджак кусок желе, но продолжал гордо сидеть на стуле и при этом даже пел какие-то песни. Правда, разобрать слова было уже невозможно, а единственный человек, который мог нам в этом помочь – Аня, вырубилась, откинувшись на диване, и теперь спала, запрокинув голову.

Судя по тому, что в кухню вошли кошка с собакой, настал «нужный момент».

– О! Лохмачи! – бросился обнимать их Вовка.

– Привет, дядя Вова. Что ж вы так поднажрались-то? – с упрёком обратилась к нему собака.

Ойген смотрел на это, дико вытаращив глаза и явно отказываясь понимать происходящее.

– Здорова, немчура, – прыгнула ему на колени кошка. И, дождавшись, когда он переведёт свои глаза с собаки на неё, проорала прямо в изумлённое лицо Ойгена. – Ахтунг! Покрышкин в небе!

Потом прыгнула с него на спинку дивана.

– Майн Гот! – захрипел немец.

– Действительно, молодец, – проговорила собака. – Держится, как Роммель в Африке.

Тут немец попятился как сидел – вместе со стулом и, не удержавшись, рухнул на пол.

– Алес капут, цурюк нахаус, – вынесла приговор кошка.

– Стул сломался, – заметил я, блаженно улыбаясь. Было видно как один из винтов, крепящих ножку, не выдержав такого давления, лопнул.

Кошка заботливо макнула лапу в стакан минералки и окропила бедного немца. Тот не сразу открыл глаза, а когда, наконец, смог это сделать, сразу же попытался подняться. Это было довольно комично, потому что его шатало во все стороны как стебель на ветру.

Я, продолжая улыбаться, показал ему на стул:

– Стул сломался. Ничего страшного. Невермайнд… – и замахал руками, чтобы он не волновался.

Но Ойген нашёл взглядом кошку и принялся таращиться на неё.

– Сейчас чинить будем, – отвечала та и, спрыгнув на пол, уселась рядом с собакой.

– Импосибал, – бормотал Ойген. – Я пьян… Я пьян!

Вован тем временем что-то обсуждал с собакой. Я решил их прервать:

– Гляньте. Как стул можно починить?

– Куда тебе сейчас чинить? – искренне удивилась кошка.

– Завтра забудем, сядем и привет…

– Надо болт новый, и всего делов. Болт, винт и шайба, – быстро изучив поломку, ответила собака.

– Хуяйба, – эхом отозвался Ойген.

– Ловко вы его поднатаскали… – восхитилась она.

– Ну и память! – поразился я в свою очередь с немца.

Вовка разлил остатки водки, и мы выпили. Немец уронил голову на грудь и затих.– Не вынес стресса, – констатировала собака.

Когда на следующий день мне позвонил Вован, я уже пришёл в себя, даже познакомился с Аней ещё раз. Чтобы закрепить. И как настоящий джентльмен, побрёл для неё на кухню за водой. Но всё равно мысли ворочаются, как жернова. Тут меня и настиг Вовкин звонок.

– Старик, ты как? – спрашивает явно с трудом.

– Только-только начинаю соображать…

– Молодец, я тоже ещё трудный.

– Как немец?

– Я звонил в гостиницу, говорят – пока в коме. Твои его добили.

– Они обещали в нужный момент. Как говорится, распишитесь в получении.

– Передавай им привет.

– От немца?

– Я думаю, будет лучше, если для него они останутся говорящими глюками.

– Я тоже так думаю. Он ведь всё равно получил, что хотел.

Подошла собака:

– Дяде Вове респект – повеселились от души.

Я передал ей трубку:

– Сами разговаривайте.У меня в спальне лежит красивая девушка, а я тут теряю время с говорящими глюками!

11. Вводы и выводы

Мы с Аней сидим на ступеньках, ведущих к Неве. Стоит очередной божественный питерский летний вечер, наверное такой же, как тогда, когда мы выгуливали вовкиного немца. «Наверное», потому что тот вечер я, к сожалению, помню плохо. Точнее, совсем не помню. Всё, что у меня от него осталось – это Аня. Но даже если бы она и не сидела сейчас рядом, всё равно забыть её было бы нереально. Давно я не встречал таких обалденно красивых женщин. Конечно, немного сумасшествия в ней присутствовало, иначе как объяснить то, что она отправилась на прогулку с совершенно незнакомыми людьми, к тому же ещё и вдрызг пьяными? Но это, судя по всему, был единственный её недостаток. Во всём остальном это была не девушка, а стопроцентная мечта поэта! Жаль, что я не поэт…

Когда она смеялась, слегка запрокидывая голову назад, то кожа на её шее натягивалась, и Аня становилась похожа на античную статую. Наверное, более идеальной женской шеи мне видеть ещё не доводилось. Хотя, чего уж там, какой я, к лешему, специалист по женским шеям, разве что только по шейкам… матки…

И так мы сидим на набережной, прямо на ступеньках. В метре от нас плещется ленивая Нева, разомлевшая от жаркого дня. Сильно загорелая женщина с мегафоном в руках настойчиво зазывает всех желающих на экскурсию по рекам и каналам. Я взираю на происходящее с удовлетворением сытого кота. Ранее, попав в огромную пробку и почти выйдя из себя от неподвижности и жары, дойдя до состояния, когда градус безумия подпрыгнул до исторического максимума, я решил, наконец, просто сбежать из машины, чтобы прийти в себя, а заодно и прогуляться вдоль одетых в гранит берегов. Разумеется, прихватив с собой Аню. И теперь, когда злоба схлынула так же внезапно, как и появилась, пришло состояние покоя и умиротворения. Мы вели неторопливую беседу, иногда прерываясь на романтический поцелуй. С течением времени беседы становились короче, а поцелуи – длиннее.

– Я всё равно не понимаю, как можно знать столько языков…!

– Первый язык учить трудно, а каждый последующий всё легче и легче!

Как мне удалось выяснить ранее, Аня свободно говорила на немецком, английском и испанском. Сейчас усиленно изучала французский. Просто киборг какой-то, а не женщина…

– Ни в жись не поверю!

– И совершенно напрасно! – засмеялась она, демонстрируя мне магию своей шеи.

– По крайней мере, без куска хлеба ты не останешься. Переводчики всегда нужны.

– Это точно. Только очень трудно. Я переводила на одних переговорах сразу на трёх языках: русский, английский и немецкий. Через час перестаёшь адекватно соображать. Переводчик – очень вредная профессия. Многие с ума сходят.

– «Нельзя так с переводчиками…»

– Тем не менее…

– А какая альтернатива?

– Учителем можно быть, или тексты переводить. В идеале, конечно, – научная работа.

– А учитель это, типа, не вредная профессия… – я вспомнил своих школьных учителей и в который раз пожалел их.

– Не в школе, – запротестовала Аня, понимая, что я имею в виду, – Можно вести курсы для менеджеров всяких, для директоров.

– Ну, это, конечно, получше… – я представил себя за партой. – Вот меня, например, уже вряд ли чему можно научить…

– Если будешь серьёзно относиться – можно и тебя научить, – она прищурилась и хитро на меня посмотрела.

– Что? Смотришь как на потенциального ученика?

– Я тебе в учителя не гожусь.

– Это с чего же?

– У меня от тебя живот начинает болеть…

– А вот это просто замечательно!

– Кому как…

– Это льстит моему самомнению. Оно разрастается просто как на дрожжах.

– Смотри не лопни от важности!

Я привлёк её к себе, и мы поцеловались.

– Как жаль… – прошептала она тихо.

– Что такое?

– Я уезжаю через неделю.

– Далеко?

– В Москву. Буду там работать.

– Если занесёт нелёгкая, навещу… Ну а если серьёзно, то какая в зад, Москва?

– У меня там жених…

Так вот в чём дело! Жаль, конечно, но против лома нет приёма. А другим ломом быть, если честно, не хочется.

– Ты рад? – удивилась Аня.

– За тебя – рад, – поспешил я исправить прорвавшиеся эмоции. – А так, конечно, это трагедия всей моей жизни!

Она пристально на меня посмотрела:

– Вот это было, ну совершенно не искренне…

– Ты зато у нас образчик верности и честности.

– Зачем ты так говоришь? – опять зашептала она, только на этот раз обиженно и даже надула губки.

– Ладно, не сердись. У нас ещё целая неделя.

– И как мы её проведём?

– Есть предложения…?

Я всегда так говорю, чтобы не зависеть от чужого выбора. Привычка, выработанная годами.

Выбор, конечно, есть, но он получается каким-то абстрагированным от меня, что удобно, ведь выбирают другие.

– Например, ты можешь меня отбить, но… – она грустно улыбнулась, – Это вряд ли возможно…

– Зачем тогда предлагаешь?

– Сама не знаю. Дура потому что…

– Неужели можно столько всего знать и при этом так вот запросто называть себя дурой?

– Получается, что можно.

– Иногда можно… – поправил я.

– Я же не об частных вариантах говорю! Ты же понимаешь, о чём я?!

– Ага, понимаю, когда вынимаю…

– Дурак!

– Не обижайся, – я засмеялся, стараясь интонацией смеха показать, что это был просто каламбур. – Это же игра слов, в рифму да ещё и смешная…

– Самомнение у тебя просто безразмерное какое-то!

– Ну ведь, действительно, получилось и в тему, и смешно?

– Да, – наконец пожалела она меня, – и в тему, и смешно, но только совсем не обязательно.

– Больше не буду! Честное пионерское!

– Ври больше…

– Больше уже тоже не могу…

– То-то!

– Жених твой чем занимается? – решил я перевести разговор на другие рельсы.

– Программист. Очень способный, фирму открыл свою. Пишут программное обеспечение на Запад.

– А для нас чего не пишут?

– Там платят больше.

– Ну вы просто два интеллектуала… Нашли друг друга.

– Давай не будем об этом говорить? А?

– Не будем – так не будем… Давай, вон, о корабликах поговорим, – я махнул головой в сторону проплывавшего мимо катерка, полного восторженных туристов.

– О корабликах тоже не хочу.

Вот ведь блин ёпрст…

– Тогда пошли прогуляемся.

Мы не спеша двинулись по набережной. Шли, думая каждый о своём. Аня – о женихе и английских неправильных глаголах, а я обо всём сразу и ни о чём в результате.

Так мы шли довольно продолжительное время. Дорога становится длинной, когда мысли заканчиваются, а путь ещё остаётся. «А по длинной дороге лучше ехать, чем идти», – решил я, как дитя своего века, посмотрев на часы. Пора было возвращаться к машине. Как раз пока дойдём, на улицах станет посвободнее.

– Назад? – предложил я.

Аня молча кивнула.

– Слушай, а вы с женихом своим созваниваетесь как-нибудь?

– Конечно! Как же не созваниваться? И письма пишем электронные, и в аське треплемся, и смски шлём.

– Эпоха, когда расстояния утратили свою власть.

– Почему утратили?

– При развитии современных средств связи можно жить где угодно, и заниматься чем угодно, в каком угодно месте.

– А представляешь, что будет в будущем?

– Что?

– Будет всё в тыщу раз круче! Мы даже представить сейчас не сможем.

– Ну тогда и не хрен голову заморачивать.

– Неужели не хочется заглянуть, хоть на секундочку?

– Хочется, только у меня в жизни и так чудес хватает.

– Каких?

– Волшебных… – я угрюмо вздохнул.

– Опять врёшь! – и Аня озорно засмеялась. Не могла она поверить, что в жизни такого обычного человека, как я, может быть что-то, не вписывающееся в рамки обыденности.

Тем лучше. Я не особо расстраивался. Гораздо хуже, что у такой замечательной девушки есть какой-то московский жених, ещё и программист. И он – жених, и отношения с ним более важны для неё, чем со мной. Не жизнь, а сплошные испытания для чувства собственного достоинства. Зачуханый программёр и – на белом коне! Ненавижу всю эту ай ти шоблу-ёблу.

– Ты что помрачнел? Неужели расстроился, что у тебя скучная серая жизнь?

И не дав мне ответить что-нибудь резкое, она продолжила:

– Брось, ты такой хороший. Вот у меня есть жених, он богатый и молодой, – я сразу оценил, что «богатый» стоит на первом месте, – но пустой какой-то. Нет, конечно, я его люблю. Он замечательный, внимательный, чуткий, но уже новой формации! Все современные люди – они снаружи блестящие, как дорогие игрушки в магазине, но в сравнении с вашим поколением – примитивные. Вы образованнее и начитаннее, вы – благороднее. Я бы сказала, что современный молодой человек более специализирован, а вы все сплошь – академики без диплома.

«Круто», – подумал я.

«Любой гасконец с детства академик.»

– И ещё, молодые, все такие смешные, – продолжала Аня. – Точь-в-точь как дети.

– Замечательные слова, – поблагодарил я. – Мои седины склоняются в низком поклоне.

– Ты, правда, очень хороший, но, прости меня, я ведь тоже из современных детей, хоть и понимаю ситуацию лучше, но сделать тоже ничего с собой не могу. Вот ты читал Ремарка?

Читал ли я Ремарка? Дикий вопрос. Каждый ребёнок читал Ремарка!

– Разумеется, в детстве мы все читали… «Три…

– Вот! – она не дала мне договорить. – А сейчас живёт куча людей, даже не знающих кто это!

– А ты читала? – осторожно спросил я.

– Разумеется, я же филолог.

– Но ведь Ремарка надо читать не из-за того, что ты филолог, а чтобы вырасти хорошим человеком… И, вообще, книги – это фундамент цивилизованного общества. Если строить цивилизацию, то надо это делать на Достоевском, Манне, Сервантесе, Шекспире, Пушкине, Маркесе, на Астрид Линдгрен, наконец, на Марке Аврелии (я с благодарностью вспомнил собаку) – на вечных книгах. А если читать современную популярную литературу, то далеко не уедешь. Идея, что потребление – это цель развития общества, до добра не доведёт.

– Я, слава Богу, это понимаю, но время, когда «что такое хорошо, а что такое плохо» закладывалось государством на уровне подсознания, уже ушло. И его больше не будет, никогда не будет! Вы – последние могикане на сломе эпох, и поменялось абсолютно всё, социальный и экономический строй, понимание вечных ценностей, язык. В старости вы останетесь совсем одни, вас даже понимать не будут – не смогут!

Бляха-муха! Хоть не доживай до пенсии! Задвигает покруче, чем собака…

– Тебе с одним человеком пообщаться, нашли бы общий язык. Даже спелись бы.

«Или слаялись», – думаю.

– Ты так думаешь?

– Уверен.

– А он тоже много читает?

– Она, – автоматически поправил я, и напрасно, Аня гневно вздёрнула брови.

– Не ревнуй, она мой старый друг, да и если я ничего не путаю, у тебя тоже вроде жених имеется, как штампик на пелёнке.

– На какой пелёнке?

– Проехали… А касательно того, о чём ты говорила, мне кажется, что ты права. И мне очень жаль это осознавать.

– Мне тоже жаль. Я же вижу, что ты даже со своими зверями домашними, как с людьми общаешься. Этот образ мысли, это воспитание, его ничем не убить, никакими социальными и прочими потрясениями.

– Сосисок надо не забыть купить, а то мы всё сожрали, – вспомнил я.

– Вот видишь! – Аня мило улыбнулась. – Ты хороший человек. Такие сейчас не выживают.

– Ну, здрасьте-жопа-новый-год!– И ругаешься ты тоже по-доброму!

Я подвёз Аню до дома, ей нужно было выйти на сеанс связи с суженым-ряженым. Любовь – серьёзная штука, и даже расстояния над ней не властны, что уж обо мне говорить…

– Ты прямо как подводная лодка, подвсплываешь для радиообмена.– Вечером я вернусь в вашу гавань, а пока сохраняйте радиомолчание.

– Куда сосисок-то столько? – вместо благодарности услышал я с порога от кошки.

– А разве мы не всё подытожили?

– Сосисок ещё на пару дней хватает. Ну, раз купил – не назад же их отвозить…

Собака тоже подошла:

– Что, пришёл в себя?

– Сухой, сухой как лист.

– А где Аня, ты, вроде, с неё глаз не сводил?

– Занята моя зазноба, сейчас вкручивает своему жениху про любовь до гроба, а потом приедет.

– А жених не приедет провожать?

– Жених в городе Москве.

– Как ты их всех находишь с такими сложными жизненными сюжетами?

– Сам не знаю… Но такова моя стезя, и мне сойти с неё нельзя, – срифмовал я.

– Умная девчонка. Жаль, что ты её прошляпил.

– Насчёт ума – согласен. А вот насчёт «прошляпил» – ни фига подобного. Она же не от меня сбежала, а была таковой, в смысле, почти замужней, уже на момент нашего знакомства.

– Всё равно, олух.

– Ну что ещё от вас услышишь? Сосисок привёз – много, бабу обручённую шпекнул – олух.

– С тобой бы она обречённая была бы, – продолжала атаковать меня кошка.

– А ты её сама спроси, какой бы она со мной была! Она сегодня в наши нейтральные воды зайдёт.

– К нам пришёл сегодня в порт броненосец «Раппопорт», – не сдавалась мохнатая бестия.

– И она, между прочим, не еврейка!

– А мне всё равно.

Я посмотрел на собаку.

– Мне тем более… – ответила та на мой взгляд.

Да что ж за наказание-то такое?!

– Между прочим, Аня сказала, что моё поколение внутри лучше, чем снаружи.

Вспомнил я хоть что-то в свою защиту.

– Это ты к чему? – переспросила собака.

– Была беседа у нас непростая. Я бы сказал даже – душевная.

– Тогда ещё раз и более развёрнуто, а то получается какой-то похмельный отголосок эпохи неолита.

– Мы сравнивали моё поколение и идущее на смену. Молодые, они снаружи лучше, чем внутри, а мы, соответственно, наоборот, внутри лучше, чем снаружи.

– Чем лучше?

– Чем снаружи!

– А таких чтобы и внутри, и снаружи идеальные были, таких нет?

– Ну, таких людей сразу в правительство забирают. Причём, прямо из колыбели, и вместо молока их вскармливают углеводородами.

– А сравнивали как?

– Как, как… в разговоре!

– Нет, по каким параметрам? А то получается, что это говно менее говно, чем то.

– По человеческим параметрам.

– О, как! Ну и что конкретно в тебе более человеческого, чем в ком-то другом?

– Печень у тебя явно хуже, даже спорить не пытайся, – в серьёзном разговоре без кошки никуда.

– Имеется в виду не физиология, а вещи духовного порядка.

– Так тебе отвечу, в большинстве своём люди – стадо, исключение – единицы, и ты в их число не входишь, не надейся даже. А от молодых тебя отличает жизненный опыт, этого не отнять, и тут твоя Аня права – опыт этот, естественно, внутри, а проступает он, как шаблонная модель поведения, но модель более разветвлённая и, следовательно более приспособленная, более изменчивая, это если по Дарвину. И эта модель, понятное дело, внушает уверенность самке. Для неё ты подсознательно выгоден, как отец общих детей, но только потому, что твой жизненный опыт богаче, чем у пришедших тебе на смену. Правда, заслуга в этом не твоя, а той социальной системы, которая тебя воспитала и, разумеется, «эпохи перемен», в которую тебя угораздило жить. Ты зацепил то, что для других, родившихся позже, уже навсегда останется «непознанным». Можно сказать, заглянув в глаза тоталитаризму, ты получил неплохую порцию халявного экспириенса, – тут собака заржала, но, быстро справившись с собой, продолжила. – Ньютон сказал: «Я видел далеко, потому что стоял на плечах титанов». А вы своих титанов просрали, с чем я вас и поздравляю! Зато теперь, безусловно, круче всех!

– Ну так-то зачем?..

– Ну разве не вы всё прошляпили? Хоть сами себе-то признайтесь!– Ну да, согласен, – сдался я, наконец.

Потом стал загружать еду в холодильник. Действительно, сосисок оказалось многовато. Странно, я был уверен, что мы почти всё подъели. Значит, уже что-то путается в нейронных схемах. Завязывать надо… Заварил чаю, сел, смотря в стену. Так просидел довольно долго, слава Богу, зверьё было занято своими делами. Мысли само собой упорядочились вокруг последних разговоров с Аней и собакой. Неужели всё так печально? Вот любого вменяемого человека спроси, все скажут, что променяли великую страну на колбасу. Но куда же мы смотрели тогда, когда что-то можно было сделать? А может просто вместо того, чтобы делать, мы как раз и смотрели?

12. Болезнь кошки

Сижу как-то в выходной, – пью чай на кухне. Размышляю над общими вопросами бытия в лёгкой и непринуждённой форме. Собака рядом читает газету. Кошка в комнате лежит на диване. Дело уже к вечеру. В общем, мир и покой.

– Что-то мне кошка не нравится… – собака говорит ни с того ни с сего.

– В каком это смысле? – не понял я, но на всякий случай насторожился.

– В смысле здоровья, – объясняет.

И тут же:

– Ого! Учёные не отрицают возможность открытия антигравитации в ближайшие пятьдесят лет!

– Меня кошка больше волнует, – говорю, – Чего там с ней?

– Сама не говорит, и это всего подозрительней.

– Ты точно уверена, что что-то не так? Или это у тебя на почве прочтения газетных статей воображение разыгралось?

– Сто антигравитационных пудов.

– Вот, блин, не было печали! Как бы нам узнать, но так, чтобы осторожно?

– Может, пойдём и спросим? Вдруг у неё обычные глисты, и она просто стесняется?

– Стесняется? Она?

– Ну что она, не человек? В смысле, стесняться не может?

– С чего это?

– С чего это глисты, или с чего это стесняется?

– Естественно, глисты!

– Глисты – это, между прочим, не так уж и естественно…

– Ближе к кошке, давай?

– В книгах написано, что у животных это довольно распространённое заболевание, после беременности, правда… Хотя беременность не заболевание…

Я аж чаем поперхнулся:

– Не дай Бог, она беременна! Я повешусь тогда!

– Что, топить рука не подымется? Или, может, «твои»?

– Ну тебя! – я махнул на неё рукой. – Но по-любому глисты – лучше. Как говорят в рекламе – наш выбор!

– Я тоже к глистам испытываю тёплые чувства, но если всё-таки не глисты?

Мы оба призадумались. Наконец, я нарушил молчание:

– Не, ну так сидеть и ждать у моря погоды нечего. Надо идти.

Но с места не сдвинулся.

– Иди, – собака говорит, – а я тут пока посижу, покараулю.

– Чего ты покараулишь?

– А что хочешь! Ты мне дай команду «охранять», я буду сидеть охранять. Хочешь – холодильник с сосисками, хочешь – газету с антигравитацией.

– Ну уж нет, давай-ка ты иди, подруга всё-таки.

– Это нечестно! – запротестовала собака. – Ты же её знаешь, если она в плохом настроении, то нужен нестандартный ход.

– Может, музыку какую включим, для поднятия настроения?

– Можно и музыку.

– Что она в последнее время слушает?

– Этот… Как его… Фрэнк Синантроп.

– Иди ставь, а я через пару минут появлюсь, будто бы не при делах.

Собака ушла, а я лихорадочно соображал, что делать, если кошка всё-таки беременна. Куда девать эту ораву? А вдруг они тоже говорящие будут!? У меня голова кругом пошла. Сам виноват! Надо было интересоваться чужой личной жизнью. Есть же, наверняка, для кошек какие-нибудь противозачаточные средства. Гондоны, конечно, вряд ли, у них когти – изорвут в лоскуты, пока напялят. Господи! О чём я думаю? Это же животные!!! Но таблетки должны существовать! Хоть что-то должно же быть! И тут же сообразил, что кроме кастраций и стерилизаций, вроде, ничего не существует. Во, блин, попали! А отец-то кто? Вот кого я точно кастрирую собственноручно! Стоп!

Я поймал себя на мысли, что уподобляюсь персонажу сказки, про не рождённого ребёнка, которого заочно оплакивает дура-мамаша. И откуда это во мне столько в высшей степени подозрительно правильных и благородных чувств? Я же сугубо аморальное существо, причём небритое и на двух ногах. Но выходило, что я в ответе за тех, кого приручил. От этой мысли лучше на душе не стало.

Я глянул на часы, время вышло – надо было выдвигаться. Нехотя, но всё же я пошёл. В комнате висел, как дым от сигары, голос Синатры – «Stranger in the night». Собака забралась в дальний угол комнаты и как ни в чём не бывало читала свою газету. «Предательница», – подумал я. Пока я решал, с чего бы начать, кошка меня опередила:

– Ну что ты смотришь на меня глазами кастрированного бассета?

– Э-э-э.

– Что-то мне не здоровится…

– Вот я и думаю, как об этом спросить потактичнее! А то некоторые, – я выделил этих «некоторых» многозначительной интонацией, – предполагают другое развитие сюжета.

– Это какое? – удивлённо кошка спрашивает.

– Да! Какое там? Не напомнишь? – глядя в угол, перевёл стрелки я.

Повисла небольшая пауза. «Некоторые» чинно оторвали взор от газеты, окинули взглядом пространство. Делая это так, как будто перед ними не комнатушка двадцати квадратных метров отроду, а поле, усеянное морковкой от края до края.

– Мы, – так и сказала «мы», – предположили, что ты, может быть, беременна. Теоретически…

Видели ли вы, как смеются кошки? Не просто ухмыляются фотошоповской улыбкой, а натурально ржут, катаясь на спине по полу и тряся в воздухе всеми четырьмя лапами да ещё и помогая себе хвостом.

– Теоретически беременна… – задыхаясь шипела она. – Господи, Боже ты мой!

– Похоже, глисты, – наблюдая за этим, сказала собака.

– Теоретически беременна глистами… – глумилась кошка, продолжая перекатываться.

– Похоже, что и не глисты, – заметил я.

Когда кошка, наконец, успокоилась и запрыгнула на диван, но без той грациозной лёгкости, с которой она делала это раньше, а как-то непривычно тяжело, я, наконец, прямо спросил: