355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Шерстобитов » Ликвидатор. Исповедь легендарного киллера » Текст книги (страница 16)
Ликвидатор. Исповедь легендарного киллера
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:36

Текст книги "Ликвидатор. Исповедь легендарного киллера"


Автор книги: Алексей Шерстобитов


Жанр:

   

Публицистика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

А сейчас всё шло непонятно куда, скорее всего, рушилось, а, как известно, строить заново труднее и далеко не сразу получается. Признав свой неуспех окончанием двух недель и оставив оплаченную ещё на полтора месяца квартиру, с купленным рыдваном под её окном, приобретя очередной синтезатор на выставке достижений народного хозяйства, отправился восвояси.

В «восвояси» было холодно, а по пути ещё и таможенники взяли пошлину за вывоз товара, скрытно напичканного винтовкой и патронами к ней.

Теперь нужно было сделать один звонок, а, точнее, сделать выбор, кому звонить: Грише, чтобы поведать о разговоре с Андреем, или Андрею, с душещипательным рассказом о своей поездке, а может, и вовсе солгать. Сделав вид, что только вернулся с отдыха. Утаивать о ней бесполезно при звонке одному и второму – всё равно узнают, а вот мотивировать придётся, но как – вопрос! Пахло полной задницей, не просто чёрной полосой после белой на жизненном теле зебры, а именно той самой, единственной, в которую попадаешь лишь однажды на своём земном пути, но для меня это единственное пахло своеобразно – запахом смерти. Постольку, поскольку рассчитывать я мог только на себя, пришлось брать микроскопический пятизарядный «Ля фабрик», нож-пряжку, зонтик-стилет. Хотя к чему это?

Французскую мелкашку я вложил в специально сшитый кармашек в паху и срезал оба передних кармана на брюках, чтобы удобнее было доставать – стилет обнажался мгновенно, а раскрывавшийся при этом зонт скрывал руки и давал выиграть целую секунду чужого замешательства. Но этот момент может помочь, если их будет двое, ну, максимум трое, но ожидалось гораздо больше, два плюс пять-семь человек и, как всегда, собака – огромный переросток, овчарка, «Грэг» весом в 90 килограмм.

Почему не придерживаться плана без одного звена – смерти Гриши? Да потому, что я стану врагом и для него и для них, не возникнет сумятицы и суеты, а нужно будет только цель найти. Всех не спрячешь, так же, как и навсегда не исчезнешь.

Потом я уже чётко знал две вещи – с Пылёвыми наши цели совпадали, правда, они ещё об этом не знали, и без меня им до Гусятинского не добраться, а это веский аргумент. С тем и поехал. Разумеется, часов за пять до встречи. Квартира, где временно, а тогда все жили где-то временно, находилась в стороне от Ленинского проспекта. Подъездов к дому было несколько, но вход только один. И даже оставляя машины за квартал, все входили в поле моего зрения. Подошли по-серьёзному, оцепив визуально даже внешний периметр. Пятеро зашло в подъезд. Теперь наступила и моя очередь. Пока шёл, казалось, по расстановке внешней и присутствию народу внутри квартиры, будто иду в расставленную западню, выхода из которой нет. Но логика, анализ и интересы говорили, что дома я буду уже через пару-тройку часов, находясь ещё в большей безопасности, чем прежде, хотя кто знает.

В коридоре сидел послушный только одному хозяину «Грэг», а за закрытой дверью в первую комнату слышались приглушённые голоса, которые, когда проходил мимо, затихли. С левой стороны, почти в углу, стояла картонная коробка из-под телевизора – ну уж совсем нехороший признак, в таких коробках удобно выносить останки того, что осталось от человека, к тому же нового телевизора я не заметил.

Выбрав самый отдалённый угол мягкого дивана, стоящего буквой «Г», так, чтобы спину прикрывала стена, а спереди стоял, мешающий движению навстречу, тяжёлый журнальный столик, который я придвинул ближе, для удобства, в случае необходимости, посильнее толкнуть его ногой. Не успел я этого закончить, как Олег, а, кроме Андрея, был и он, начал орать (добрый знак, если так можно сказать, – значит, это максимум, что меня ожидает при правильном моём поведении, хуже, когда начинается беседа вкрадчиво, и совсем плохо, когда сразу начинают убивать). Смысл «громко сказанного» был в вопросе, что я делал в Киеве. Всё началось, как нельзя лучше, и я еле сдерживал улыбку, видя плохую его игру, да он и сам понимал театральность своего поведения и, уже почувствовав мою реакцию, совсем сник, когда услышал ответ, как положено в такой ситуации, тихий и спокойный, но короткий, как выстрел: «Гришу ездил валить». Положение было тупиковое, Олег не понимал моего спокойствия, ожидая извинений и просьб о милости. Всё выровнял Андрей, подойдя с подносом кофе и чем-то сладким. Чашки было три!!! И они стояли на подносе без особого порядка, то есть, выбрать можно было самому, и игра на проверку доверия продолжалась. Я взял ближнюю и отпил первый, давая понять, что в такой напряжённой атмосфере даже не имею мысли о физическом своём устранении, хотя бы даже отравлении. И второй момент – раз кофе был всего лишь кофе, а чашки три, значит, всё страшное позади, иначе зачем перспективному трупу…

После этого успокоившийся Олег поинтересовался, почему я не сказал о поездке и не попросил помощи, и разговор потёк плавно и в нужном направлении, но с небольшим изменением. Было ясно, что во всей шайке-лейке по важности я становлюсь, с их точки зрения, третьим человеком, мало того – равным, конечно, не навсегда, но особенное положение обеспечено. С одной стороны – лестно, особенно, когда всё напряжение позади, правда, лишь сегодняшнего дня, что будет после устранения Григория – непонятно. Пока что я рассчитывал на состоятельность своего плана – на самоисчезновение.

Уже уходя, постучал в дверь, где сидели спрятавшиеся парни, открыл и поздоровался, чем удивил всех участников беседы и чем ещё выше поднял статус доверия к себе, показав, что знаю, на что иду.

В Киеве я устроился там же с Сергеем – его мне придали как человека, преданного братьям, и знающего, где можно найти того, кого не удалось найти в первый раз. Место выбрали в тот же день, определилось и всё остальное – с путями отхода, точкой ожидания. Вопросом оставалось лишь одно – что же после. В доме, с чердака которого пришлось стрелять, как потом оказалось, была квартира тогдашнего президента Украины Кучмы. Возможно, он там не появлялся, став руководителем «самостийной», но уютный эксклюзивный квартальчик в элитном месте назывался «Царское гнездо».

* * *

Вечер, богатый спальный район с домами, сильно отличающимися от всего остального Киева не только качеством, но и самобытностью застройки – высокие дома, стоящие на большом расстоянии друг от друга, даже с некоторым намёком на дизайнерский ландшафт. В таком затеряться сложно, но мужчина в длинном плаще, с длинными светлыми волосами и усами Тараса Бульбы, большой шляпе, с висящим за спиной кейсом для гитары, казалось, был местным, хотя и неузнаваемым. Женщина, хорошо одетая, поздоровалась на русском, входя в лифт. И мы, поулыбавшись друг другу, расстались. Вскрытый чердак так и остался нетронутым, а значит – никто и не придёт. Небольшое духовое окно, примерно 30x40 сантиметров, коих по стенам несколько десятков по всему периметру, расположено высоко от пола, и на (!ГО подоконник облокотиться не получится – стена хорошо освещается снаружи, а потому нужно быть в глубине, чтобы свет через проём не попал ни на меня, ни на оружие. В метре от него проходит труба то ли горячей поды, то ли отопления, в толстой изоляции. Поставив на неё качающийся ящик, можно хоть как-то закрепиться, но конструкция шатка и ненадёжна. Через образовавшуюся визуальную трубу: оптический прицел – оконная отдушина – щель между занавесками через застеклённый балкон, – виден лишь небольшой участок дома напротив, но как раз достаточно необходимый. Надеюсь, и что щель между шторами в 15 сантиметров, позволит среагировать на проходящего человека.

Вчера я не обратил внимания на балкон, честно говоря, думал, что это спальня, а не зал, оказалось – ошибок Сам балкон ничем не мешал, но он был застеклён, а то ещё одно стекло, значит, вместе с оконными, – три. Патроны же я взял с полуоболочистой пулей, то есть не целиком снаружи медной, а внутри свинцовой, и не просто с чисто свинцовой, выходящей изнутри головкой, но ещё и с углублением в центре, что, при попадании в мягкие ткани, раскрывает пулю как зонт, расширяя ещё больше раневой канал и причиняя нестерпимую боль, нодущую к болевому шоку. Это даёт большую гарантию достижения цели, но такая пуля разбивается о препятствие более жёсткое, разлетаясь на разные кусочки, тем более, если их три, пусть даже и стекла. Надеясь на тонкое балконное остекление, всё же допустил ошибку-стекло было не толстое, но двойное, то есть, фактически, стекол оказалось четыре! Понятно, что всё решал патрон в цельной оболочке, но вот его-то взять было негде, да и некогда, я рассчитывал «работать» на открытой местности. Оставалось положиться на мощь патрона и на инерцию пули. К тому же, каждый из разлетевшихся осколков станет почти полновесной пулей, подобной излюбленной мною 5,6 миллиметровой мелкокалиберной, но с гораздо большей инерцией.

Для стрелка расстояние не далекое – 150 метров, но стрелять приходится почти без опоры и стоя, а цель не полноростовая, узкая, ограниченная краями штор, и к тому же в движении. Стоять приходилось, не отвлекаясь, поджидая, когда он появится в промежутке между занавесками, при этом, после включения света в окне, всё время глядя через оптический прицел, стоя больше на полу-цыпочках, чем на полной стопе – дыши, не дыши, а жёсткости никакой. На кону стояли не деньги, не положение и даже не моя жизнь. О том, что я здесь, знает уже минимум три человека, и это при лучшем раскладе, а значит – ни о какой конфиденциальности в случае промаха речи быть не могло. Слишком большая вероятность, что пострадают близкие мне люди, а между Гусятинским и братьями начнётся бойня с привлечением всех имеющихся живых сил и с последующим переводом большинства из них в разряд мёртвых. Всё решал лишь один удачный выстрел! Один. И второго не будет. То есть он должен быть ЕДИНСТВЕННЫМ. Только в этот раз у меня не было мысли о сожалении. Перед выездом из Москвы я узнал причину, по которой не мог дозвониться до Юры Лукьянчикова, спортсмена-единоборца, преподававшего кикбоксинг детям, с которым изначально, три года назад, наладились дружеские отношения, и мы, как могли, пытались их поддерживать. Это был откровенный, честный, красивый человек. Он и Дима («Африканцы»), о которых я уже писал, держались в некотором отдалении и не были похожи на всех остальных из нашего «профсоюза». Юрка неоднократно говорил, что хочет расстаться с этой «братвой» – того, что он имел (арендованный зал и маленький магазинчик), ему вполне хватало. Им обоим не нравилось то, что творилось, хотя они и сами «крышевали», но не жёстко, а милостиво, и люди сами к ним тянулись. Особенно женщины. Высокие, почти братья, почти Аполлоны, по возможности, справедливые и бесшабашные, этим и не нравились. И конечно, их открытая независимость и откровенная заносчивость перед «комитетчиком», вознёсшим себя до небес волею случая, не могли пройти даром. Гриша ненавидел их обоих и нашёл случай отомстить.

Случилось так, что Гриша привёз из аэропорта свою прилетевшую после отдыха в тёплых странах молодую супругу – барышню, знакомую многим, в том числе, по стечению обстоятельств, и братьям Пылёвым, которые, после близкого и надоевшего им знакомства, познакомили её с Гусятинским, после чего дело приняло серьёзный оборот с сопровождением марша Мендельсона. Марию везли с эскортом, одна из машин которого принадлежала Юрке, он подъехал к дому первым, где была и его квартира, и уже с кем-то разговаривал. Проходя мимо, мадам бросила, даже не поворачивая головы: «чемоданчики поднеси». Разумеется, реакция была предсказуема – серая мышка, напрашивающаяся когда-то в ресторан или на дискотеку, обычная, ничем не замечательная девушка с тяжёлой костью и широкой голенью, напоминавшая «воспиталку» из детского сада, вдруг ставшая девушкой, затем гражданской женой, а теперь и официально оформленной, быстро поднялась по поведенческим характеристикам сначала до уровня, а сейчас и выше мужа, не стесняясь и пользуясь его окружением, как прислугой. Зайчик поменял морковку на мороженное в золотистой обёртке, почувствовал власть не только над людьми, обеспечивающими быт и комфорт их семейной четы, но и над мужем, а значит, и частью его бригады. За какие-то месяцы привыкнув выделяться, что повлекло не только наслаждение властью, но и дом на Тенерифе за деньги с «общака», и охрану, и водителя, и всякую другую прислугу, а также перестав замечать вокруг себя других людей, ей захотелось иметь носильщика из «близких» Григория и, в принципе, равных, а то и во многом, кроме власти, превосходящих его людей, а Лукьянчиков был одним из семи имеющих право практически равного голоса.

Разумеется, чемоданы остались на месте, а вслед прозвучало напоминание о прежнем уровне жизни и настойчивая просьба не забываться, мягко говоря. В квартире, где радостный супруг после долгой разлуки начал ворковать над супругой, его, вместо любовных утех ждал скандал прямо с порога и «замечательный» вывод, из которого муж должен был понять, что не уважая и насмехаясь над ней, то же самое происходит и над ним. Нахала нужно наказать! Вместо того, что бы осадить, объяснить и научить, супруг и наш растроганный «главшпан» дал команду, и жизнь Юрия остановилась через несколько дней, определив его остатки, до следственного эксперимента, в очередном лесу.

Не знаю точно, но слышал, что будто бы его черепная коробка была прошита пятью пулями, выпущенными из пистолета ТТ, неплохим в общем-то парнем, Алексеем Кондратьевым (Кондратом), когда-то бодибилдером, рокером и даже, в своё время, хорошим знакомым «Хирурга». Его физиономия дважды мелькала в каких-то фильмах нашего кинематографа. Добрый по натуре, страдающий тяжелейшей формой эпилепсии, преданный, никогда не задумывающийся в силу своего интеллекта, он сделал то, что ему приказали, а на вопрос: «Почему так много выстрелов?», – отвечал: «Но ведь люди всякие бывают, а так наверняка».

Узнав это, у меня вообще пропало сожаление о возможной смерти Григория. Не мне осуждать и, тем более, не мне судить. Жутко быть профессиональным орудием убийства, но вдвойне хуже быть им именно в таких руках – я более всех остальных знаю, как подобные люди ненавидят, подымаясь на Олимп себе подобных, прошу прощения за каламбур.

О Юре же остались тёплые воспоминания и сожаление о потере хорошего человека.

Дмитрий, второй «африканец», после смерти соратника перешёл в другую «бригаду», более спокойную, а потом и вообще влился в парашютный бизнес – стал соучредителем профильной фирмы. Как парашютист-инструктор страховал и выводил «чайников» – видимо, манило небо, свобода и чистота в нём.

На очередных прыжках у подопечного запутались стропы основного парашюта, увидев это из «рамы», он, не раздумывая, нырнул следом, догнал, и даже успел раскрыть второй парашют. Подробности я не знаю, очевидно, не хватило 50 или 100 метров, но купола своего над головой он увидеть так и не успел. Разные бывают люди, и разные бывают их пути, даже если и объединяются они в какой-то отрезок своей жизни аббревиатурой «ОПГ».

* * *

Рация и гарнитура прошипела Серегиным голодом – сигнал готовности. Из подъехавших машин вышло несколько человек, но для меня они были недоступны. И начался отчёт безотрывного слежения через окуляр оптического прицела за промежутком, обозначенным двумя занавесками. Чья-то лень или недосмотр с невнимательностью дали мне шанс и поставили жизнь их кормильца перед лицом смерти. Он мелькнул первый раз, теперь я боролся со своим дыханием, чрезмерным в неудобной стоячей позе, почти на цыпочках. Сердце работало мерно, усиленно, ускоряемое остающимся адреналином, упорно поглощаемым всё большим и большим количеством попадающего в кровь кислорода, не хотело уступать даже под воображаемыми потоками воды, и плавно замедляемым дыханием: вдох на «8», «6» – задержка, выдох на «8», снова задержка на «6» счётов, и так до успокоения. Вдруг стало всё безразлично, не важно «вчера», не интересно «сегодня», будто не будет «завтра» – я весь «нырнул» в «луну» оптики и застыл то ли рядом, то ли размазавшись взглядом по самому окну. Казалось, что видно чуть колышущуюся занавеску, воздух, расступающийся перед движущимся телом, на улице – минус, но жарко – пустота, а в висках, непонятно откуда взявшаяся фраза: «Если свет, который в тебе-тьма, то какова же тьма?». Много позже узнал – из Евангелия, она тянулась медленно, плотной жидкостью, постепенно сокращаясь до последнего слова, раз 100, а может, больше. Сознание повторило это слово растянуто, похоже, так говорит человек на смертном одре, борясь за ещё одну минуту пребывания здесь, где привык, жутко боясь того, что «там»… «Ть-м-а, ть-м-а, ть-м-а».

Палец сам лёг на холодную позолоту и осторожно пульсировал биополем, казалось, что я не только чувствую присутствие Гусятинскго в этой комнате, но и ощущаю шевеление атмосферы, разгоняемой его организмом не только при движении, но и дыхании. Вот он приближается к креслу, немного нагибается, присаживается, вся масса тела идёт вниз, палец плавно тянет «спуск», крючок которого проваливается, винтовка прикладом толкает плечо, пуля ушла навстречу опускающемуся «боссу», когда он коснётся сиденья, голова будет точно в промежутке, чуть позже – и тело откинется на спинку кресла, и кусочек металла пролетит мимо, лишь испугав и запустив жернова репрессий… А может, это диван, виден только маленький кусок в дальнем углу, в отдалении от окна… Смотреть не хочу, в мозгу отпечаталась явная уверенность попадания, с последним словом в беспросветной пустоте: «Ть-м-а». Чрезмерная собранность рассеялась, зрение рассредоточилось на привычные пять чувств, и в уши ударила мощная волна от звука выстрела. Поставил карабин, погладив напоследок отработанный ствол – за два года тренировок мы сроднились. И мощный толчок очередной порции адреналина привёл к привычному контролю ситуации…

Сергей за рулём «Таврии» был на ранее оговоренном месте, предупреждённый по рации, он даже приоткрыл дверь, явно волновался и не понимал моего спокойствия, я же в какой-то момент этой «лёгкой прогулки», оставив весь груз на чердаке, снова почувствовал, насколько от меня ничего не зависит. Всё, что сейчас интересовало – это несколько слов, звучавших в голове, и откуда они. Тогда этого я так и не понял, вспоминая же сегодня, думаю, что фраза эта всплыла из подсознания, попав туда лет за десять до того дня, прочитанная, хоть и очень невнимательно, в одном из четырёх Евангелий и Казанском соборе Санкт-Петербурга, в то время ещё Ленинграда, во время одного из десятков культпоходов, когда я был курсантом военного училища. Почему и зачем? Это сейчас стало понятно, а тогда, замытое суетой и переживаниями, бурными эмоциями, оно всплывало резко, в моменты затишья и одиночества, наедине с самим собой, где-нибудь на охоте, рыбалке, под безграничным небом, в котором утопал взгляд, утягивая за собой всё моё существо, как сегодня перед выстрелом в абрис оптического прицела. Казалось, всё тело замирало, но гели тогда мысли отсутствовали, то в эти моменты, возможно, они раскрывали створки сердца, всё больше и больше запоминавшиеся тем, что, переполнив, отрезвят и «оставят остановиться.

Я ждал чего-то на снятой квартире, почти в центре Киева, ждал и по привычке перебирал возможные варианты. В большинстве из них места мне не было, но успокаивали самые рациональные, и лишь с одним условием – при отсутствии среди живых бывшего шефа. Дело оставалось только за тем, чтобы так же начали думать Пылёвы. Овладевшая мною умиротворённость подсказывала, что марафон остановлен, и если что-то и будет, то не с такой частотой, и призрачно мелькала надежда об отходе отдел вообще. На следующий день появился Олег с Сергеем и ещё кем-то, радостный и энергичный, он светился от перспективности и громадности планов, и, разумеется, от благодарности ко мне, граничащей (правда, лишь в этот момент) чуть ли не с преклонением. Сергей ничего рассказать им не мог, потому как даже оружия не видел, я разбирал синтезатор и убирал оружие в футляр от гитары в ванной, а в курс проводимого вообще не вводил, давая лишь редкие указания. Был бы он посторонним человеком, вообще бы ничего не понял, и единственное, что могло показаться странным – зачем нужно было раскидывать по помойкам вещи при возвращении домой.

Рассказав и объяснив подробности, разумеется, лишь одному Олегу и напоив чаем гостей, по-братски обнявшись, проводил их и стал собираться – «пока свободен».

* * *

Январь 1995 года. Через несколько дней мне 28 лет, а сыну три годика. Грише могло бы быть 32, а его младшей дочери от второго брака шёл только второй год.

Судя по тому, что я знал о последней поездке его жены на Канарские острова, где у неё был бурный роман с управляющим местного автосалона Mersedes-Benz, по душу которого я должен был ехать по просьбе страдающего мужа ближе к весне, смерть Гусятинского облегчила жизнь всем, а многие и спасла. Дамочка завладела приличным состоянием и фешенебельным домом на островах Испанского курорта в придачу с оставшимся чудом невредимым продавцом автомобилей, и воспитывает дочь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю