Текст книги "Мальбом: Хоррор-цикл"

Автор книги: Алексей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Эта связь была под вопросом – во всяком случае, никто из домочадцев, включая даже маленькую Сибиллу, уже не мыслил в Грагане ничего позитивного. Его проклинали, его костерили на все лады; о его отлетевшей душе, наконец-то, вспомнили и слали ей привет от душ живущих, от души желая ей приобрести огнеупорные свойства в ледяных языках адского пламени.

Давно еще, загодя купленный гроб томился, выставленный на всеобщее обозрение в знак обетования, и в этот гроб уже был положен еретический роман. Сочинение служило будущему обитателю подушкой, о чем позаботилась лично госпожа Граган.

Ее же слезы, почти обозначившиеся сразу после опустошения рокового стакана, давно уж растворились в иссушающем, лютом желании покончить с затянувшимся супружеством. Они по-прежнему спали вместе, и госпожа Граган пристрастилась к сильнодействующим препаратам. У Сибиллы от частого целования отца – на ночь, с утра, в благодарность за трапезу, просто так, потому что папа – губы покрылись мелкими язвами, похожими на простудные.

Что до слуг, то они поносили хозяина на свой лад: грубо, отрывисто, будто лаяли; эта брань пузырилась в дворницкой, в людской, в сторожке садовника, в кухаркиных угодьях.

– Темный сделался, дьявол, – жаловалась горничная своей товарке, явившейся любопытствовать. – Глаза вылезли, как будто удивился, и пот катится черный, а вонь такая, что я уж сказала хозяйке – тут простыни меняй, не меняй, только лучше не будет.

– Хоть бы скорей закопали, – вторила ей товарка.

– Да, скорее бы. Попируем тогда! Барыня уже приглашений написала штук двести, на фирменных таких открыточках, с музыкой. Знаешь, такие специальные, для похорон, но не как у нас, а для господ, дорогущие. Только еще не разослала.

Секретарь постоянно приникал к Грагану, рискуя запачкаться. Он втягивал воздух, всматривался в расползавшиеся ткани, после чего недовольно хмыкал и говорил госпоже Граган, что разложение идет слишком медленно, что степень распада покойника не соответствует положенному сроку, и что им, несмотря на оплаченные подчистки в бумагах, не удастся обмануть Ритуальный Комитет. Тогда госпожа Граган бежала к садовнику, и тот снабжал вдову едучей смесью собственного сочинения. Грагана опрыскивали, лопаточкой отслаивали ломтики то там, то здесь, и после обрабатывали неизменными антисептиками, потому что в Комитете опасались эпидемий и не допускали антисанитарии.

***

Сибилла не меньше взрослых ждала похорон, назначенных на первую пятницу ближайшего уже месяца. Ей был куплен особый подарок, приличествующий событию: новая кукла Николь; у Сибиллы уже была Николь в гостях, Николь в школе, она же – на пляже, с друзьями, в горах, в процедурном кабинете, в танцевальном училище возле шеста. И госпожа Граган, в пику фантазиям романиста больше не сомневавшаяся в праздничной окраске ритуала, присмотрела, а за неделю до торжества и приобрела для Сибиллы кукольный набор, где было все, чтобы пышно и торжественно похоронить Николь, вплоть до игрушечного блокнота с отрывными приглашениями – уменьшенными копиями тех, что стопкой лежали в ящике осиротевшего письменного стола, монументального наследия Грагана.

Набор припрятали до наступления торжеств, и Сибилла безуспешно обшаривала шкафы и комоды, надеясь хотя бы одним глазком взглянуть на коробку, которая, как она уже знала из рекламного проспекта, была окрашена в сверкающие черно-белые цвета и расписана золочеными буквами.

За день до похорон в доме наконец-то распахнули все окна и двери, а госпожа Граган, к великому изумлению прислуги, самостоятельно вымыла полы в столовой и спальне, как и положено по народному обычаю. Правда, занимаясь этим, вдова говорила себе, что моет их по делу, а не по глупой суеверной прихоти, описанной в изуверском романе.

Потом все дружно, с покровительственного одобрения Секретаря, расколотили зеркала, отражавшие без малого полугодовой кошмар.

Секретарь, нарядившийся в парадный мундир, торжественно показывал гербовый лист, запечатанный сургучом: разрешительное постановление Комитета, члены которого освидетельствовали тошное месиво, некогда бывшее Граганом, и санкционировали погребение.

Сибилла носилась по комнатам; ее смех звенел из всех углов сразу, ее мяч гулко хлопал. Повсюду струился теплый свет, неотделимый от жизни, и жизнь – невидимая, но более реальная, чем всякий осязаемый предмет – входила в дом, попирая мерзость.

Управляющий, разодетый в лиловое с красным и натянувший по случаю белые перчатки, оседлал гроб и приколачивал крышку, держа во рту сразу двенадцать гвоздей. Чокин Хазард, посрамленный, незримо скучал за его плечом, прохаживался, томно скрипел половицами, но ждал напрасно. Седок извлек из цепких губ последний гвоздь и единым ударом загнал его в самое сердце смерти, точно осиновый кол. По дому прокатилось тупое эхо, и Чокин Хазард отступил в положенный ему сумрак.

Госпожа Граган, не удовольствовавшись разосланными приглашениями, взялась обзванивать своих будущих гостей.

– Мы уже все проветрили! – кричала она в трубку, расцветая на глазах. – В полдень! Ровно в полдень!

И вот этот день наступил, и в небо взвились шары, и попугай с канарейкой были выпущены на волю из клеток; в дом заносили свежие зеркала, столы ломились от закусок и напитков.

На кладбище потянулась вереница автомобилей, украшенных лентами, а гроб с ненавистным Граганом волокли на веревке – соблюдая, впрочем, известную осторожность и не давая ему разбиться о камни.

Его столкнули в яму ногами, и плюнули вслед, и бросили сверху личные вещи покойного: очки, мундштук, беззащитные шлепанцы, перстень с капелькой запекшейся крови, венчальную свечку и обручальное кольцо.

Раскрасневшийся от выпитого за упокой Секретарь притопнул холмик и объявил заплетающимся языком, что дело закрыто.

А из распахнутых дверей иноземных машин полилась одинаковая песня, безнадежная и буйная, как бесконечная водка из бесконечной бутылки. Был шашлык на траве, были дикие крики, и пляс, и пьяная драка.

Дома Сибилла завладела-таки кукольным набором: его вручили ей с шутками и гримасами; она была очарована множеством мелких деталей. Производители учли все мыслимые мелочи, предусмотрев даже внутреннюю отделку изящного гробика, ворон, заводных могильщиков с лопатами, могильные крестики, которые полагалось втыкать в аккуратные холмики, похожие на зеленые спинки. Еще там были: маленькая часовня, катафалк, миниатюрные веночки с пожеланиями провалиться поглубже, сторожка смотрителя и даже музыкальная печь для версии с кремированием.

– Смотри, осторожнее с этим! – предупредила Сибиллу подвыпившая госпожа Граган. – Ты видишь, что здесь написано? Чокин Хазард! Ни в коем случае не бери ничего в рот. Эти мелкие детали очень коварны – крестики, например, ими легко подавиться.

© июнь 2002

Композиция шестая
Двурушник твике

Правый и Левый бок о бок приблизились к погребку, бок о бок спустились по ступеням просторной лесенки, бок о бок остановились перед дверью, которая своими толщиной и прочностью не уступала двери банковского хранилища.

С поверхностного взгляда Правый и Левый выглядели одинаково: мордастые, брыластые, плечистые, стриженные под ежиков, в узких солнцезащитных очках и рубахах навыпуск.

Бар был открыт, однако оба задержались у входа, развернулись друг к другу лицами и молча выставили свои кулачищи-кувалды. Трижды, в лад, качнув предплечьями, они выбросили пальцы: Правый – пять, а Левый – шесть.

Правый покладисто кивнул, и Левый прошел первым.

Этот ритуал разыгрывался каждое утро – да и вообще всякий раз, когда время и обстановка позволяли установить очередность.

По случаю утра в баре было темно и пусто, но оба остались в очках. Правый и Левый, перемещаясь в подвальчике с автоматизмом давней привычки, взгромоздились на кожаные табуреты и навалились на стойку. Бармен промелькнул мотыльком, приютившим под горлом второго, младшего мотылька, и, предусмотрительно не вступая в беседу, извлек из мрачного подстойного тартара пару квадратных стаканов, уже заранее наполненных ядом шоколадного цвета. – Приятного дня, – пожелал он Правому и Левому.

Те снисходительно наклонили лбы и приложились к стаканам. Правый отпил, вздохнул, оглянулся, никого не увидел и вздохнул еще раз, словно расписывался под мирной гармонией, которая, в свою очередь, была чем-то вроде ежеутренней оперативки, нуждавшейся в его резолюции.

– Дела? – осведомился Левый, продолжавший смотреть прямо перед собой. В черных очках мягко наигрывала цветомузыка.

– Будут, – кивнул Правый.

– Уровень?

Правый презрительно скривился: ерунда, дескать.

– Как тебе нынче босс?

– А тебе? – улыбнулся Правый.

И оба перемигнулись, ибо не вправе были обмениваться не только сведениями о полученных поручениях, но и личными впечатлениями от работы на хозяина.

Правый и Левый служили Руками фигуры, в определенных кругах известной под именем Твикс. Главным условием их деятельности было неведение одной Руки касательно дела, которым занималась другая. Таким образом получалось, что одна Рука, случись ей по роду работы угодить в клещи, не смогла бы в достаточной мере обрисовать замысел Твикса, являвшего собой мозг. И обе Руки, Правая и Левая, хорошо помнили слова Твикса о том неоспоримом факте, что среди одноруких людей тоже встречаются гениальные везунчики.

Твиксу нравилось мыслить себя цельной личностью. Однако самую цельность эту он понимал через надежно контролируемый сепаратизм. Была бы его воля, он подчинил бы ей каждый орган своего тучного, закормленного тела, но здесь его прыть умерялась премудрой природой, так что потребность в главенстве пришлось обратить на доверенных, особо приближенных к телу лиц, среди которых были уже знакомые нам Правый и Левый, плюс надежный шофер; кроме них, Твикс не доверял никому и ни в чем. Он был жирен, хитер, коварен и несколько самонадеянно воображал себя воплощением сраженных отцов козы-ностры – воплощением, вне всяких сомнений, более удачливым и продвинутым, как было принято выражаться в некоторых кругах, которые, невзирая на некоторость, возобладали над многими.

Сегодня он призвал к себе Левого с Правым и для начала велел им сыграть ему в четыре руки на белом рояле – инструменте, способном украсить любой, даже самый взыскательный, концертный зал; залам, однако, пришлось обходиться без этого чудо-рояля, ибо чуда возжаждал Твикс, и получил это чудо без малейших затруднений и без малейшей в нем нужды. Особое удовольствие доставляло ему то, что Правый и Левый пианисты смыслили в музыке еще меньше, чем он; в очередной раз оказывалось, что Правая Рука не знает, что делает Левая, и жуткий мотив, которой под пыткой вытягивали из рояля их толстые пальцы, лишний раз подтверждал это важное условие Твикса. Что и требовалось. Правый и Левый были обучены играть «Сурка» и несколько популярных мелодий для дорогих автомашин. Твикс утверждал, будто под наигрыш двух подручных ему лучше думается.

Два поручения, данные Рукам, должны были привести к результатам, которые сложатся наподобие половинок ядерного заряда и произведут эффект, сопоставимый с эффектом последнего.

...В баре, специально в честь прибытия Правого и Левого, возник стриптиз. Верные

Руки немедленно обратили свои взоры к шесту, и бармен, между прочим известный под прозвищем Крестовина, ловко поменял местами их пакеты с секретными поручениями. Он, Крестовина, с недавних пор был надежно и безнадежно подкуплен лицами, которых уже давно раздражала деятельность пронырливого Твикса – оный Твикс, по их дружному убеждению, окончательно уподобился хищной акуле с недопустимо острыми плавниками.

Правый и Левый расплылись в улыбках, довольные почтением, которое выразилось в организации прыжков, сокращений и содроганий при пустом помещении.

Танцовщица была из новеньких: невзрачная, худосочная пташка, но двум Рукам, привычным больше к Рукопожатиям, женские прелести виделись делом второстепенным. Они не любили подарков, они дорожили вниманием.

Наконец, разнеженные донельзя, они отвернулись. Крестовина сложился в угодливую спираль – вернее, намекнул на физически немыслимый и все же по требованию осуществимый изгиб. Девица отвалилась от шеста, невесть откуда достала пудреницу и распахнула глупый глаз навстречу другому глупому глазу, в зеркальце.

Правый допил свою порцию и взял со стойки пакет. Левый сделал то же самое и забрал свой.

– Тебе интересно? – спросил Правый, постукивая пальцем по пакету.

– Нет, – покачал головой Левый и ухмыльнулся. – Нисколько не интересно.

– И мне не интересно, – Правый сполз с табурета и пошел к выходу.

Левый выщелкнул в направлении Крестовины десять долларов и последовал за Правым.

На улице они снова замерли друг против друга, вторично перемигнулись, звонко ударили по рукам и разошлись в разные стороны.

Свернув за угол, Правый вновь остановился, сломал печать, разорвал обертку – вся эта канитель была, разумеется, совершенно излишней, и Твикс мог спокойно отдавать свои распоряжения устно, с глазу на глаз, но хозяин был без ума от рискованных театральных вывертов. В пакете лежала папка, в папке -листок с заданием на сегодня. Задание было написано шифром, который понимали только Руки и Твикс. Правый знакомился с инструкцией до тех пор, пока не уразумел, что сегодня ему предстоит повидаться с Гориллой Крэшем и сообщить ему некоторые важные сведения не позднее полудня. Горилла Крэш был давним конкурентом Твикса; что до сведений, то они касались творческих планов другого соперника, Ломщика. В инструкции особо подчеркивалось, что Верная Рука должен слить информацию не раньше и не позже, а ровно в полдень.

Усвоив поручение, Правый взглянул на часы, вскинул руку и остановил таксомотор. До полудня оставалось сорок пять минут, и стоило подстраховаться. Он приказал водителю остановиться за два квартала от особняка Гориллы и какое-то время слонялся без дела, поминутно сверяясь с циферблатом. Когда на часах изобразился полдень без одной минуты, Правый позвонил и секундой позднее уже был обыскан, обхлопан, просвечен и унижен настолько, насколько позволял его статус парламентера.

Горилла Крэш нежился в бассейне, сопровождаемый в вялых играх двумя особами, надобности в которых он по причине преклонного возраста не испытывал никакой.

– Малыш, который вечно Прав, – пробурчал он, берясь за перила и через силу выгружаясь из неестественно лазурной воды. – Если ты, малыш, явился с худыми вестями, то тебя придется загипсовать. И знаешь, почему? Потому что ты, Верная, но Шкодная Рука, претерпишь множественные закрытые и открытые переломы.

Правый осклабился, сверкая свежими фиксами:

– Хозяину сильно мешает Ломщик. Мешает до того, что он решил позабыть о распрях и сообщить вам нечто любопытное.

– В самом деле? – Горилла заметно возбудился – гораздо сильнее, чем мог бы под влиянием невостребованных особ из бассейна. В те редкие минуты, когда Горилла решался прибегнуть к их услугам, он заставлял наложниц шептать ему в шерстяное ухо слово «Ломщик», и у него все получалось. – Говори! -потребовал Горилла, укладываясь в шезлонг и берясь за стакан с соломинкой.

Под пристальными взглядами телохранителей Правый склонился над Гориллой и в течение минуты шептал ему некие темные слова. Когда он высказался, Горилла насупил брови, хлюпнул коктейлем и крепко задумался.

– Это правда? – осведомился он, наконец, обращаясь, скорее, к себе, нежели к послу недружественной державы.

Правый развел руками:

– Некорректный вопрос. Моя задача – передавать информацию. Ее достоверность не входит в мою компетенцию.

– Твикс мухлюет, – скривился Горилла. – Все это очень и очень странно. У меня есть совсем другая информация. Я... впрочем, это тебя и вправду не касается. Мальчики! -запрокинулся он. – Проводите его. Господин Правая Рука сообщил нам нечто столь же аппетитное, сколь и подозрительное. На сей раз его не надо бить, его можно даже угостить чем-нибудь прохладительным.

Правый склонился в полупочтительном поклоне, Горилла махнул рукой и яростно впился в соломинку.

Мальчики, довольные перемирием по той причине, что сами мало чем отличались от Верных Рук Твикса и испытывали к Правому натуралистическую симпатию, провели его в сторожевую будку, где они побеседовали о погоде, увеселительных мероприятиях и биржевых новостях. После чего Правый, полностью удовлетворенный, отбыл, не понеся никакого ущерба, хотя был готов ко всему.

Чистая случайность не дала ему столкнуться нос к носу с Левым, который, как и сам он совсем недавно, околачивался неподалеку и постоянно сверялся с часами. В пакете, который вскрыл Левый, содержался приказ явиться к Горилле Крашу ровно в час дня и сообщить ему некие сведения все о том же ненавистном, заслуживающем адских мучений Ломщике. Эти сведения несколько отличались от тех, что были переданы Правым – изюминка, по замыслу Твикса, состояла в очередности их подачи. Именно эта дьявольски выверенная последовательность должна была привести к тому, что оба – и Крэш, и Ломщик -благополучно взлетят на воздух вместе со своими приспешниками, домочадцами, любовницами и дутым авторитетом.

***

– Я ваш мозг, мальчики, – Твикс, в благодарность за верную службу, потрепал по щеке сперва Правого, а потом Левого, которые преданно стояли перед ним, вытянувшись во фрунт. – Ваши разрозненные, но в то же время единые в смысле высокого, вам недоступного, промысла, действия вечером приведут к результату, который наполнит вас законной гордостью. Вы хорошо поработали и заслужили право на отдых. Сейчас мы с вами отправимся в одно чудесное местечко и славно скоротаем досуг в ожидании добрых известий.

Он простер руки, и Руки супротивные, принявшие человеческое подобие, приложились устами к драгоценным перстням.

Твикс затрусил по мраморной лестнице – тугой комок жира, затянутый в накрахмаленную сорочку, блескучий пиджак и неприлично зауженные брюки, обернутый богатым кушаком.

Правый и Левый, блистая орхидеями в петлицах, спешили следом.

Дверца машины бесшумно распахнулась, первым втиснулся Твикс и развалился на подушках; рядом с ним скромно и бдительно пристроился Правый.

Левый сел впереди и, получив разрешение, раскурил сигару.

Водитель, за низменность функций прозванный «Левая Пятка», повернул ключ зажигания. Благодаря этой простой операции Твикса, а также его Правую, Левую Руки и Левую Пятку разорвало на части и разметало в радиусе полутора километров.

© июль 2002

Композиция седьмая
Ясное время

Ире Терентьевой,

Которая Обнаружила Бранвина

Бранвин Дар попирал стопами древний утес, удалившись от обсерватории на добрую милю. Он стоял каменным исполином, поставленным на века, во край угла. Он подставлял лицо потокам воздуха. Он был открыт свирепым сражениям, которых, впрочем, не было вовсе. Царствовал мир.

Ветер трепал плащ Бранвина, солнце отсвечивало от тонкого обруча, сообщая благородному, точеному челу дополнительное великолепие. Он не заметил, как к нему подошла розовоплечая Эо в просторной тунике с маловразумительной эмблемой на груди; та же эмблема была вытеснена на ненужных застежках, которых у Эо было, как звезд на Млечном Пути.

– Все будет хорошо, Бранвин, – Эо положила ладонь на его мускулистое плечо.

– Не знаю, – нахмурился Бранвин Дар, не оборачиваясь. – Скажи мне, что позволяет тебе сулить мне удачу?

Эо рассмеялась смехом немой серебристой рыбки:

– Тебе не может не сопутствовать успех, – она благоговейно посмотрела на персонального достоинства узор, вытканный на шелковой рубахе Бранвина. Рунические письмена, заключенные в круг, гласили: Бранвин Дар.

Бранвин Дар, отогнав неуместные мысли, приобнял Эо за талию, прозревая в собеседнице не объект предосудительного, пускай кратковременного, вожделения, но единственно – верную планетарную подругу.

– Посмотри на это, Эо, – тихо сказал Бранвин Дар, не без сожаления отнимая десницу от планетарного девичьего бока и простирая ее вперед. – Взгляни на это – может статься, мы любуемся этим зрелищем в последний раз.

Зрелище было и впрямь грандиозное: стеклянные купола, разноцветные шпили, случайные фейерверки, бегущие строки с цитатами из литературных памятников – с такого расстояния, впрочем, неразличимые, – и все это пиршество вольного духа бушевало на далеком горизонте: там, где в бурливое ультраморе вонзался продолговатый мыс, он же – коса.

– Бранвин Дар, – нахмурилась Эо. – Тебе, как руководителю проекта, не пристало предаваться унынию. Ты победишь. Ты сможешь отвести беду, ты взорвешь астероид. Ответь мне, будь добр, сколько раз ты проверил расчеты?

– Двести восемь, – отозвался Бранвин Дар. – Я проверил бы вдвое меньше, когда бы не мелодия...

Тут он запнулся и прикусил язык.

– Мелодия? – Эо недоуменно взирала на него. – Какая мелодия?

– Пустяк, забудь, – Бранвин Дар через силу растянул свои сочные губы в улыбке. – Легкое недомогание. Что поделать – мне пришлось понервничать, и перегрузки не могли не сказаться.

– Я вылечу тебя, – на миг Эо приникла к нему и тут же отпрянула, уточняя: – Когда все будет кончено. Когда ты отвратишь от нас угрозу.

– От всех нас, – расширенная эхолалия Бранвина Дара говорила о том, что его умственному взору открываются века благоденствия, которого не омрачали ни войны, ни стихийные бедствия, но только созидательный труд.

Эо молча, не без зависти, поглаживала эмблему Бранвина Дара. Он мягко отвел ее пальцы:

– Пора!

– Да, пора, – лицо Эо сделалось предельно серьезным – до того сосредоточенным, что казалось, будто оно сейчас не выдержит и треснет, как фарфоровое, и миндаль ее глаз упадет к ее же замешкавшимся ступням, и щеки, подобные гипсовым персикам, пойдут сетью трещин, и брови провиснут, а губы, напротив, лопнут, оросив бледной сукровицей так и не распробованные, не отведанные, запретные до поры наливные губы Бранвина Дара.

Тот повернулся и зашагал к обсерватории, с каждым шагом забывая об Эо, всяким ступом давя очередной клочок желания – малодушного перед лицом глобальной катастрофы. В голове наигрывало: до-ре-ми-фа-соль-фа-ми. Эти простенькие ноты, которые не только не добирали до апогея, но срывались на досадную третью ступеньку, казались ему воплощением назойливого, мигренозного уныния. Он слушал их уже давно – задолго до того, как возник астероид, грозивший в секунду разрушить многовековое спокойствие, смести сады и преобразовать всяческое изобилие не то что в недостаток, но в полное ничто с креном в минус. Пройдут какие-то часы, и, в случае фиаско, безмятежному существованию, которое давно и надежно заполонило счастливое человечество, будет нанесен сокрушительный удар.

Мелодия, однако, возникла гораздо раньше и, как догадывался Бранвин Дар, была неким образом связана с его невинным и беззаботным хобби, которому суждено было разделить судьбу всего окружающего мира, а с этим Бранвин Дар примириться никак не мог. О хобби не знал никто, и Бранвин Дар не уставал упиваться своим гарантированным правом на личную жизнь. Как только это право оказалось в опасности, он первым вызвался возглавить проект по спасению планеты и предложил уничтожить небесное тело при помощи дальнобойной лазерной пушки. Таких, за ненадобностью, давным-давно не делали, и Бранвину пришлось денно и нощно изучать военные архивы; он не спал и не ел, пока не добился своего и не представил Совету техническое обоснование.

Вдыхая на пять скорых нот и выдыхая на две долгие, Бранвин Дар вошел в обсерваторию. Отставшая Эо видела, как персонал вытянулся в струну; Бранвин Дар, превозмогая себя и памятуя о вежливости, состроил на ходу вымученный полупоклон. Он поспешил к прозрачным лифтам, один из которых в несосчитываемые мгновения вознес его к орудию небесного уничтожения. Купол обсерватории давно разломился; хромированное жерло враждебно следило за темным небом, которое безуспешно притворялось в попытке изобразить оскорбленное непонимание.

– Только цифры, – потребовал Бранвин Дар, берясь за винты и впиваясь в окуляры. Не доверяя никому и ничему, когда доходило до дела, он и сейчас намеревался отключить автоматику и стрелять персонально, вручную.

В наушниках, которые ему немедленно приладил кто-то юркий, загремели числа с дробями, скрывавшие за собой параметры и показатели, необходимые для поправок при наведении пушки.

Бранвин Дар взволнованно и радостно улыбнулся, когда обнаружил яркую звездочку – астероид, металлическую глыбу с десяток километров в поперечнике. Если все пойдет, как задумано, то через пять минут эта штука превратится в беспомощное пыльное облако.

Справа подсунулась чья-то рука и влажной губкой вытерла пот со лба Бранвина Дара.

– М-м, – промычал в ответ Бранвин Дар, и непонятно было, благодарит ли он или велит услужливому невидимке не отвлекать его от важного дела.

Он глубоко вздохнул, проклиная неотвязные кошачьи ноты: до-ре-ми-фа-соль-фа-ми.

– Еще раз цифры, – приказал Бранвин Дар. Прослушав их, он процедил: – Ясно.

Многое было ясно. Ясный полдень, век-имярек.

У него дернулось веко, до залпа оставались секунды. Большие пальцы Бранвина Дара прилипли к пусковым кнопкам, которые полагалось нажимать одновременно.

– Время! – шепнули наушники. – Командор Бранвин, время!

– Не спешите, – шепнул он не без раздражения, продолжая медлить. – Не торопитесь, постойте, постойте. Дайте мне прислушаться. Тот, кто водит моей рукой, может уйти.

Он ждал, когда простенькая мелодия в очередной раз остановится на повторном «ми».

– Время, – наушники зажили сотней исступленных шорохов. – Почему вы не стреляете, командор?

– Ми, – мяукнул Бранвин Дар и вдавил кнопки в рукояти.

Из пасти обсерватории вырвался столб изумрудного света. Он устремился в космос и, казалось, потерялся там, не в состоянии соперничать с его мраком, но это впечатление было обманчивым. Луч не интересовался мраком, заполнившим мир и бывшим миром, лучу был нужен материальный предмет. И он достиг этого предмета и поразил его в самую сердцевину. Космический катаклизм, как и многие великие вещи, отразился в земных умах мелким, почти неприметным событием: красивая звездочка погасла, вот и все, а цифры поменялись на другие, малые, водительствуемые нулями, за первыми из которых суетились разграничительные запятые.

Обсерватория взорвалась ликующим ревом.

Бранвин Дар приклеился к окулярам пушки и не мог оторваться от созерцания отрадной пустоты. Он ощущал прикосновения восторженных рук. Касания ранжировались от легкого уважительного дотрагивания до панибратского похлопывания, которое исходило от равного, а то и повыше.

– Молнию! Молнию на все континенты! – кричали вокруг. – Цивилизация спасена! Бранвин Дар навечно вписал свое имя в Книгу Жизни!

– Это только имя, – пробормотал Бранвин Дар, встал и, ни на кого не глядя, пошел к выходу. Его ждало хобби; путь Бранвина Дара лежал в Сторожевую Башню, его частное обиталище, в котором апартаменты совмещались с лабораторией слежения за космическими телами и Умного Деланья.

Сторожевая Башня представляла собой башню в ее хрестоматийном варианте; единственным, что могло разочаровать накатанное воображение, было отсутствие обязательного приложения – прочих башен, стен, рвов, мостов, да и замка или, на худой конец, кремля, хотя бы провинциального. Но в остальном это было добротное строение, стилизованное под средневековый памятник – правда, в нем, в самом верхнем сегменте, размещался прожектор, который совершенно не вязался с веками мракобесия. Все дело было в том, что зодчий, стараясь угодить подрядчику, который никак не мог решить, что же ему нужно – крепостная башня или маяк, – отважился соединить в своей постройке одно и другое; капризным заказчиком выступил, разумеется, не Бранвин Дар, а древний, ранее новый, мускулистый человек с короткой стрижкой и золотой цепью на шее, имя которого не сохранилось в Книге Жизни. Заказчик давным-давно канул в небытие, истребленный друзьями в эпоху раздоров; гибрид же остался. В верхнем этаже Башни, куда вела винтовая лестница, располагалась каморка, которую Бранвин Дар сделал своим сокровенным жилищем и местом проведения тайных опытов. Что до юридических тонкостей башневладения, то обошлось без них, ибо Сторожевую Башню даровал Бранвину Дару Совет, признавая его заслуги в предугадывании и предотвращении космических катастроф.

В этой-то Башне и совершалось Умное Деланье – занятие, бывшее секретной страстью Бранвина Дара, его простительной мелкой причудой. Он не придавал ему слишком большого значения, будучи мужем трезвым и рассудительным, но отдавался всей душой. Пренебрежительно-высокомерное отношение к хобби нисколько не противоречило пресловутому негодованию при одной только мысли о том, что какая-то железяка вот-вот положит ему конец. Бранвин Дар достаточно высоко ценил себя как отдельную особь, наделенную правом на прихоти, чтобы смириться с подобным исходом.

Он вынул магнитную карту и чиркнул в замке, обладавшем тремя степенями защиты. Зажегся красный огонек; Бранвин Дар приложил ладонь, и свет поменялся на желтый. Тогда Бранвин Дар присел на корточки, протер глаза и заглянул в идентификатор сетчатки. Замок разродился приветственным аккордом и щелкнул. Бранвин Дар вступил в свою келью.

***

Своему хобби он дал простое и точное название: Гармония.

Бранвин Дар приблизился к верстаку, где покоилась огромная темная книга, переплетенная в металл. Старинный фолиант хорошо сохранился; «Malbum» – это слово было вытиснено на переплете, изрядно затертое временем. Бранвин Дар распахнул том, отложил в сторону школьную закладку с таблицей умножения. Вынул лист, лично вложенный два дня назад, с собственноручно выполненным переводом.

– Сульфур, – пробормотал Бранвин Дар и оглянулся в поисках названного. – Две меры... Ну-ка, посмотрим.

Он подошел к маленькому шкафчику, который оказался первобытной печкой. За железными дверцами не угасал трепетный огонь, поддерживая дух в небольшой водяной бане, на которой вот уже восемь месяцев кипятилась густая сверкающая смесь. В глубине, если хорошо приглядеться, угадывалась изящная размытая спираль, похожая на туманность.

Бранвин Дар заключил сосуд в руки, не снимая с огня и пробуя температуру. Та была правильной, возгонка протекала удовлетворительно.

С Бранвина Дара давно слетели степенность и высокомерие. Отлично зная, что в Башне он недосягаем, Бранвин Дар суетливо побежал обратно к книге, заглянул в нее, перелистнул, лизнув пальцы, несколько страниц, сверился с окончанием. По его разумению выходило, что черновой, приблизительный синтез можно попытаться осуществить прямо сейчас.

Рванувшись по-рыцарски, скупо, к антикварному сундуку, он отвалил крышку и начал рыться в его недрах, пока не распрямился с маленькой зеленой склянкой в руке. Бранвин Дар вынул тугую пробку и осторожно понюхал, а после запрокинул голову и какое-то время стоял неподвижно. Потом он медленно опустил склянку обратно в сундук и повернулся к печи.