Текст книги "Изгои. Роман о беглых олигархах"

Автор книги: Алексей Колышевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Обычно я не похмеляюсь, так как считаю это мещанством, – оторвавшись от коктейльной соломинки, извинительно сообщил Ванечка, – но сейчас мне нужно быстро прийти в себя, чтобы понять, что я не ошибся и мне действительно все нравится.

После первого коктейля последовал второй, третий и даже четвертый. Ванечка пылал от вдохновения, от него занялись все присутствующие, и даже Илья, изначально настроенный к собственной идее критически, даже он заразился Ванечкиным порывом.

– Я вижу! – зажмурившись, распевно говорил молодой режиссер. – Себя в монтажной. Я работаю над своим фильмом, он принесет мне славу.

– Так вы согласны? – Илья почувствовал, что между лопаток прокатилась ледяная капля, а в горле стало сухо до скрипа гортани.

– Разумеется! И даже не важно, что пока нет концовки. Вы допишете сценарий в процессе подготовки к съемкам. Осталось только найти инвестора, и можно делать контракт. Эй, кто там?.. Один коктейль сюда.

* * *

Туалет стыдливо притаился в углу двора – это был сколоченный из досок пенал, также выкрашенный белой краской: бюджетный, «дачный» вариант. Сидя в туалете, я силился сосредоточиться на плане своего спасения, но с этим не получалось, а вместо инстинкта самосохранения точила голову мысль о сложности собственной личности. Что мешает мне спустить в унитаз всю эту затею с полонием, дернув за шнурок, висящий тут же, справа от меня? Россия – мой сутенер, она забрала у меня все, как у проститутки забирают паспорт, и заставила торговать душой по заграницам. Так не лучше ли будет освободиться от ее влияния и стать невозвращенцем? Семьи у меня нет, родители давно умерли, в доме наверняка живут другие люди – мне некуда возвращаться. И я остался бы, тем более что заградительный отряд в лице Шурика был уничтожен, никаких препятствий. Но в качестве кого? Официанта второсортного кабачка «а-ля рюсс»? Бомбилы-таксиста? Сантехника в отеле? Нет уж. Пусть Россия проехалась по мне асфальтоукладчиком – не беда, все же это Родина, и я отчего-то верю, что в моих силах восстановить свое отутюженное катком имя. И, сидя здесь, в жалком дощатом сортире, в забытом цивилизацией городе страны, которая лишь недавно формально перестала быть колонией, я понимаю, что мне бежать некуда, кроме как назад. Туда, откуда прибежал, – в Россию. И ничего, что путь этот будет долгим – я его одолею. Вот только вопрос: откуда начать? Я блокирован в доме до прихода Ахмета. Принимая во внимание бутылку отравленного, а я в этом совершенно не сомневался, виски, у него на мой счет не самые человеколюбивые намерения. Видимо, когда он обнаружит, что я не подох от того, что все мои кишки расплавились, то устроит что-то наподобие «у кроликов ценный мех и не менее ценное мясо». Его архаровцы из «Гольфа» подвесят меня к потолку, и Ахмет начнет снимать с меня кожу, с живого, полосками по сантиметру. Его будет интересовать цель моего путешествия, но, и получив ответ, он не успокоится до тех пор, пока я не буду напоминать персонаж фильма для людей с крепкой психикой.

А может быть, я преувеличиваю. Может, и виски не отравлен, а просто он «паленый». Изготовленный подпольно где-нибудь неподалеку – да вон, хоть и в соседнем дворе. Может быть, парни в «Гольфе» просто остановились и поджидают кого-то, например своего приятеля, или, если это все же люди Ахмета, он оставил их здесь для моей же безопасности. Может быть. Я не знаю. В моей скверно работающей голове все давным-давно перемешалось – это шизофрения, я знаю. Но она же обострила подозрительность и жажду жизни. Не стану искушать судьбу и доверять ее Ахмету. Я же не мадам Кюри, которая заболела лучевой болезнью ради проверки своей идеи. Хотя и я ради идеи готов на многое.

В Танжере даже в старом городе есть канализация. Вот только устроена она немного не так, как обычная. Это тоннель двухметрового диаметра, стенки которого выложены кирпичом, и лишь поверху через определенные интервалы проделаны отверстия. Отверстия эти без всякого переходника в виде старой доброй фекальной трубы сообщаются с местами общего пользования – собственностью жителей старого города. В тоннеле множество ответвлений, и каждое обслуживает по нескольку туалетов, дерьмо из которых прямиком, без всякого смыва попадает по назначению. Я дико извиняюсь, что приходится столь подробным образом описывать все это, но в тот момент для меня эти подробности вовсе не казались излишними, так как бежать я решил именно через канализацию. С помощью найденного в доме молотка я расширил отверстие и вместе со свинцовым чемоданчиком храбро прыгнул в неизведанное.

Запахи желтого автобуса по сравнению с этим местечком были все равно что ароматы парфюмерного магазина на Елисейских Полях. Я по максимуму стараюсь не освещать все пикантные нюансы своего путешествия по канализационному коллектору, построенному, наверное, еще во времена покорения маврами Испании. Скажу лишь, что и тогда никто особенно не заботился об экологии и передал эту беспечность по наследству потомству. Потомство ничего не стало делать с тем, что все нечистоты из стоков старого города сливались прямо в океан, и славно! Потому что вместе с нечистотами в океан слился и я, собственной персоной.

Сидя на берегу возле костерка, сооруженного из каких-то иссохших прибрежных кустов, я вспоминал хрестоматийные примеры из школьной литературной обязаловки: «Герой нашего времени», «Белеет парус…» и что-то еще. Правда, там, в этих примерах, у романтического сидельца обязательно было чего пожрать, а у меня желудок, кажется, уже переварил сам себя и лишь иногда уныло подвывал в унисон океанскому прибою. Сперва кричали чайки, затем они подались на ночевку, а я все продолжал сидеть у погасшего костра, и не было в моей голове никакого плана на будущее.

Когда нет мыслей о том, что последует дальше, то можно просто лечь и постараться заснуть. Если получится проснуться, то наверняка картинка обновится. Я завалился на правый бок и принялся дергать ногой – обычно этот способ помогал заснуть, помог и в этот раз. Я спал и видел во сне Витю Бута – человека-легенду для многих, а для меня просто знакомого, толстого Витьку, однокашника, с которым мы вместе учились, служили, пили водку, а после разошлись по идейным соображениям.

Мы вместе учились в институте военных переводчиков. Я был первокурсником, а он уже тогда прошел практику в Мозамбике. Именно там Витя понял, на чем можно делать деньги. На поставках оружия дикарям. Дикари всегда воюют – таков их социальный максимум. Он вернулся в Москву и в течение трех месяцев создавал схему, знакомился с высшими офицерами Министерства обороны, обрастал фантастическими связями. Бут всегда имел потрясающий дар убеждения, был гениальным коммерсантом, а это редкость среди военных, которые и рады бы наживаться, но не владеют технологией безопасной сделки. Витя взял на себя все риски: человеком он на тот момент был гражданским, так как немедленно после окончания института из армии уволился, ему ничего не грозило. Он ураганом прошелся по военным складам распавшегося Советского Союза, он контрактовал огромные партии автоматов, зенитных ракет, миллиарды патронов – все, чего жаждали дикари, чтобы успешнее и эффективнее уничтожать друг друга. Бут отправил первые военно-транспортные самолеты в Анголу, продал все «с колес», а самолеты не вернул. Вместо этого он привез доллары, и самолеты испарились из военных документов, словно их никогда там не было. Официально Бут занимался перевозкой цветов из Южной Африки в Арабские Эмираты, но на самом деле цветы его пахли порохом. Бут продает «калашниковы» всем, не испытывая ни к кому никаких симпатий или антипатий. Он бизнесмен, а бизнес не ведает эмоций. Однажды им всерьез заинтересовалось ЦРУ. Произошло это после того, как Бут сорвал выгодный для Америки контракт с африканцами, перебив цены, и знакомые с арифметикой дикари закупили все, в чем нуждались их армии, у Вити. Вначале американцы планировали его физическое устранение, но у них ничего не вышло. Витя пережил восемь попыток покушений на него американцами, но всякий раз его собственная контрразведка помогала ему уйти от опасности. Он был и остается неуязвимым другом всех крупнейших мировых бандитов, он стал неофициальным, но очень большим другом Америки, после того как «Локхид-Мартин» предложил ему стать партнером. «Так будет лучше для бизнеса», рассудили акционеры «Локхида», и ЦРУ забыло о Буте. Витя нужен всем, он умрет от старости, а трое его детей отлично впишутся в компанию уставших от жизни миллионеров Французской Ривьеры…

Проснулся я от пинка в ребро. Спружинив, откатился в сторону, вскочил на ноги, быстро осмотрелся. Четверо оборванцев: огромные голодные глаза, тощие руки и недобрые намерения. Один вооружен куском железной трубы, двое других длинными ножами. Кой черт им от меня нужно? Неужто не знают, что голодранец голодранца трогать не должен? Не по понятиям это, так сказать. А кто понятия нарушает, тот неправ. Я «достал» обладателя куска трубы ударом ноги между ног: подлый прием, но выбора не было. Он скрючился, и я выхватил у него его оружье. «Отоварил» трубой тех двоих, расколов им головы, а тому, чьи яйца растеклись по штанинам, я засунул трубу прямо в пасть и провернул ее два раза. Люблю я русских классиков. Помните: «и там два раза провернул мое оружье»? Да и ситуация примерно совпадает: там зверь, напавший на Мцыри, здесь трое придурков, в которых не осталось ничего человеческого. Кто они?

На этот вопрос ответ нашелся спустя минуту: вытащенная на берег резиновая лодка с мотором. В лодке весла, канистра бензина, продукты, завернутые в полиэтилен гроши: две с половиной сотни евро, видимо, «общак» этих мореплавателей. Документов никаких, так что картина ясная: собрались эти трое в Европу. И, учитывая их наклонности, для Европы их прибытие добром бы не кончилось.

Столкнув лодку в океан, я уселся поудобнее. В институте военных переводчиков учили, как ориентироваться по звездам, а небо надо мной было щедро ими усыпано. Меня ждал Кадис, белый испанский город, и сто сорок морских миль. Шансов добраться до Кадиса не было никаких. Я подкрепился и дернул стартовый шнур мотора. Попытка не пытка.

Картина вторая
Дети тумана

Корабли его мечты

Пришло, пришло время изменить тональность нашего повествования. А то получается оно этаким калейдоскопом из черно-серых узоров с примесью красного. На самом деле все не так, все еще хуже.

Илья… Кто такой Илья? Что мы знаем о нем, кроме его нервного пристрастия к убивающим сигаретам? И кроме того, что этот господин вздумал превратиться в кинодраматурга? Кстати, вот уж воистину резкий поворот в шторме жизни, не так ли? Моряки называют такой поворот «оверштаг», и морская терминология появляется в нашей повести не случайно. Дело в том, что Илья с детства боготворил море. Но море не дикое, первозданное, с тонущим в нем багровым диском солнца. Море не ласковое, сине-зеленое, теплое и податливое, как девушка, искушенная в любви. Его море было деловым и практическим: Илья любил порт и корабли. Здесь, в Находке, маленьком и бесконечно милом портовом городе, начиналось его море. Впервые отец, судовой механик, привел его в порт, когда Илье исполнилось шесть лет. Отец работал на здоровенном угольном танкере, и маленький Илья, выросший впоследствии в большого пройдоху, был поражен тем, что уголь черный, грязный, а танкер чистый и в машинном отделении все блестит, словно медный грош на солнце.

– Вот сынок, – с чувством сказал отец, – где работает твой батька. Небось тоже так хочешь?

– Хочу, – кивнул маленький Илья, по-взрослому озабоченно нахмурился и подбоченился, точь-в-точь как родитель.

– Ну и дурак, – усмехнулся отец, – будешь всю жизнь с железками убиваться. Лучше начальником быть, портом командовать. Он куда захочет, туда корабль и поставит. Большое дело.

Илья побоялся переспрашивать, он отца чтил и слова его запомнил. С тех пор он подолгу стоял на противоположном берегу, рассматривал огромные корабли и воображал, как по его команде они отправляются в плавание, возвращаются обратно, входят в порт и становятся у тех причалов, которые он для них назначил. И это было его море. Море с его кораблями.

Потом он подрос, окончил школу и, навсегда покинув Находку, уехал в Москву. Здесь паренек из глубинки поступил в институт инженеров водного транспорта – непритязательное и немодное учебное заведение. Прогрессивная молодежь кичилась университетом, институтом международных отношений и Щукинским театральным училищем, но Илюша-то знал, чего он хочет. А когда по счастливой случайности человеку с младых ногтей известна его жизненная цель, он обязательно ее достигнет и пойдет дальше. Ведь в детстве деревья кажутся большими, а потом ты начинаешь смотреть на них чуть ли не свысока. То же происходит и с детской мечтой: она уменьшается и открывает за собой нечто совершенно иное. То, о чем в детстве даже и не думаешь.

Илья был лучшим студентом на всем потоке. Пива не пил, лекций не прогуливал, с девушками вел себя с достоинством. Это выражалось в том, что девушек у него не было. Причиной тому было обстоятельство под названием скупость и вызванная ею некоторая застенчивость. Девушки хотели мороженого, танцев, шампанского и прогулок на речном трамвайчике. Ничего из вышеперечисленного Илья не мог им предложить ввиду отсутствия средств или, вернее, их достаточного количества. Старинно, обычно, банально…

У него были приятели. Единомышленники. Таких еще называют «ботаниками». Приятелей было двое: Денис и Юрий.

Полуголодная жизнь продолжалась все пять институтских лет. Столовка, «степуха», подработка на разгрузке вагонов и машин с цементом. Адский труд, спина отваливается, но зато хватает денег не протянуть ноги до «степухи». Над ними насмехались, но таких было немного. Институт был укомплектован преимущественно иногородними, общежитие ломилось от жильцов: все на виду, словно в деревне. Привычная обстановка после маленькой Находки, где на улице все друг с другом здоровались. Пьянство в общаге – вещь обычная, процесс, который продолжается от заката до рассвета. Во хмелю студенты буянят, иногда сильно, и тогда летит из окон незатейливая казенная мебель да использованные мужские контрацептивы. Илья равнодушно переживал насмешки, в потасовках не участвовал, знай себе учился и разгружал цемент. Никто не знал, что он затеял, о чем мечтал, какую идею вынашивал все эти годы, но вот, закончив институт, он начал работать по специальности в московском речном пароходстве. Оба друга последовали его примеру.

Сидящие в пароходстве каменнозадые старые грибы с окостенелыми мозгами были неподъемны и колоссальны. Их жизнь была почти окончена, и ее последний отрезок угадывался с точностью до минуты. Грибы не желали тратить оставшееся время на суету и везде посылали молодежь, а она время понапрасну не теряла.

Человек живет активной жизнью лет сорок. Это ничтожно мало, и тем более жаль тратить эту малость попусту. Поэтому девиз современности – эффективность. Насколько эффективно прошел день? Час? Мгновение? Каждое мгновение должно быть эффективно, особенно если оно проходит в таком мутном болоте, как речное пароходство, в котором самое привлекательное – это, безусловно, корабли. Корабли, правда, одно слово что. Какие там корабли? Прогулочные суденышки для увеселения широких слоев населения: холодильник «Пепси», бортовой запас выпивки, сосиски в тесте, бутерброды, шампанское в пластиковых стаканчиках, выпускные балы – убогое советское наследие, идеология общественного минимализма. Да, конечно. Но в умелых руках и крыса перекинется кучером, и тыква станет каретой.

Илья сотоварищи не зря ездили по поручениям старых грибов. Вскорости, заручившись поддержкой одного «большого» человека (кажется, он был тогда замминистра), они создали фирму под названием «Водный альянс» и выкупили у речного пароходства все прогулочные суденышки к чертовой матери. Вернее, это они на бумаге выкупили, а суденышки остались там, где и стояли до этого. Просто теперь пароходство у «Альянса» их арендовало. За огромные деньги, между прочим. Грибы только кряхтели, но предпринять ничего не могли. Им хотелось умереть естественной смертью в преклонном возрасте.

«Альянс» монополизировал все легкомысленные речные мероприятия, но это было, по выражению Ильи, «жидким стартом». А вот не жидким стало его назначение в самое крупное государственное предприятие под названием… Хотя какая кому разница, как там оно называлось и продолжает называться? Ну, допустим, пусть называется просто «Организация». Непритязательно, зато конкретика налицо. Главное, что предприятие владело уже не суденышками, но огромными нефтяными танкерами, а это уже серьезно. Настолько, что в такую серьезную область чужих не пускают, только своих, которые по рекомендации. А рекомендация дорогого стоит, причем в буквальном смысле. Этого самого буквального смысла, заработанного в «Альянсе», и рекомендаций хватило нашему Илье, чтобы купить себе место в Организации и начать двигать вожделенные танкеры так, как нужно. Сбылось отцовское пророчество, Илья стал «начальником порта». Нелишним будет сказать, что своих друзей он пристроил неподалеку от себя: один уехал в Лондон, где возглавил представительство Организации, а другой остался в «Альянсе», но уже генеральным директором не просто «Альянса», а дочерней фирмы этого самого государственного танкеровладельца. На фирменных бланках и визитных карточках возле логотипа «Альянса», который мало что стоил сам по себе, появился логотип ОРГАНИЗАЦИИ, и все изменилось…

Корабли не твои, они государственные, но ведь тебе решать, куда они поплывут и за сколько. Нефтяные платформы, словно гигантские комары, высасывают из земли ее черную кровь. Танкеры курсируют между платформами и портами разгрузки. Нет танкера – некуда сливать нефть, платформа простаивает, и получаются убытки. Немалые, между прочим. А танкеров, их не то чтобы очень мало. Их достаточное количество, но вот беда: все равно почему-то не хватает. Особенно, когда десяток забрал в аренду «Альянс», пять-шесть на ремонте, еще немало на дальнем фрахте, в разноцветных морях валюту зарабатывают. Вот нефтяники и морщат лбы: что делать? кто виноват? куда бежать? А не надо никуда бежать. Надо тихо перевести на офшорный счет «Альянса» деньги, и все магическим образом начинает работать, плавать, разгружаться.

В Лондоне друг Ильи затеял покупать три новых танкера. У английской судостроительной компании. Компания выставила счет, как полагается. Договор заключили. С «Альянсом». «Альянс» выставил счет Организации, при этом счет увеличился на сто миллионов долларов.

Большой человек, потворствующий назначению Ильи на директорский пост, интимно прикрутив пуговицу на его пиджаке, одарил откровением:

– Есть у тебя, Илюша, ровно годик. Больше гарантировать не могу. Через год проверка случится. Ты действуй смело, раньше проверять не станут. Действуй и меня, того… не забывай.

В год, предшествующий воцарению Ильи, Организация имела солидный оборот и не менее солидную прибыль. После года с новым директором оборот увеличился в два раза, а прибыль сократилась в четыре. В карманах трио верных товарищей осело полмиллиарда долларов.

Илья сильно изменился. Он жаждал компенсировать нерастраченные грехи юности и предался разврату во всех его проявлениях:

– ездил пьяным на «Феррари»;

– издевался над официантами;

– покупал проституток оптом, наряжал их в форму СС и устраивал факельные шествия в подмосковном пансионате «Кукукино»;

– гадил из вертолета на дом какого-то неприятного ему субъекта;

– устраивал подпольные женские бои;

– охотился на таджиков с помповым ружьем;

– выстроил церковь Святого Ильи-пророка и заставил написать надвратный образ с себя, любимого. Написали…

При этом сам Илья любил говаривать вот что:

– Я изумляюсь бисексуалам. Вот уж они-то по настоящему развратны.

В общем, ужас, мрак и караул.

Нефтяники за глаза прозвали Илью «ссыклом». Почему он заработал именно это обидное и отдающее зоной прозвище, так и осталось загадкой. Быть может, из-за немного испуганного выражения лица, которое постоянно возникало у него при встречах с кем-либо. А быть может, и нет. Кто теперь знает? Мы становимся историей, не успев сосчитать до пяти.

Илья изменился внезапно. Случилось это за два месяца до проверки Организации Счетной палатой. В церкви Святого Ильи-пророка было людно в честь Пасхи. Благодетель приехали с опозданием-с и, раздавши нищим по красненькой, проследовали ко входу во храм. Однако писанный с Ильи надвратный образ непостижимым образом отвалился, хоть и был закреплен отроками прилежно, и тяжелою своею рамою ударил Благодетеля в голову-с. От причиненного увечья они изволили упасть и, пришедши в себя, нецерковно ругали-с отроков, не с должной прилежностию утвердивших надвратный образ, отца настоятеля, прихожан и отчего-то некую Владу, по всей видимости, их знакомую блядь-с.

Да простят этот жестокий лексический стеб все искренне, без директив и условностей верующие. Все, кто ходит в церковь не только для того, чтобы отмаливать немыслимые грехи, которым и прощения-то не бывает, ибо нельзя отмолить убийства и душегубства, блуд и алчность. Построй ты хоть монастырь, нарисуй ты себя хоть в Сикстинской капелле, а коли ты клещ и аспид сатанинский и стал им добровольно, то гореть тебе, паразиту, в аду во веки вечные и ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Бог всемилостив и всепрощающ. Воистину так, но лишь когда он видит подлинное раскаяние души, охватившее всего человека безвозвратно. В таких случаях раньше заточали себя в монастыре и не выходили оттуда до смерти. А теперь – кинул на благотворительность два-три миллиона, получил налоговые льготы, заказал богомазу иконку с себя наколбасить… Да-да, именно вот так, по-зощенски, «наколбасить»…

– Тьфу ты, дешевка какая. Поделом тебе, дешевке, и по башке-то приключилось. Вот ведь черт прыткий, с рожи своей бандитской образа пишет, а Бог-то, он не Ермошка. Он видит немножко, слава те… – Илья услышал эти слова сквозь пелену дури, которая стелилась перед глазами от удара. Принадлежали они какой-то старушенции матерого вида: согбенной, сухой, сердитой. Вымолвила, отвела душу и пропала. Словно сквозь землю утекла летним дождичком. Слова Илья запомнил, особенно «дешевку». Этот «дешевка» задел его чересчур сильно. До того сильно, что у Ильи появилась привычка разговаривать самому с собой:

– Что, в сущности, я за человек? – задавал он себе вопрос, стоя перед зеркалом. – Впалая грудь, безвольные плечи, живот торчит, нажранный ночными излишествами. Ноги как у лягушонка. Нет, не могу я быть совершенным физически. Не могу воплощать постулат о здоровом теле, в котором томится здоровый дух, словно его там запечатали, как в бутылку под сургуч. Впрочем, есть же этот, как там его? Папа Римский. Кривой, словно саксаул-кустарник, простреленный в семи местах, но ведь горит в нем душа! Огромная, выплескивающаяся через край душа! И до того ее много, что хватает на всех, кто захочет подставить плошку под эти брызги. А у меня если и есть что-то похожее, то лишь душонка. Душоночка. Душенюшечка. Ссохшаяся, кривенькая, похожая на засохший собачий экскремент. Вот бы оросить ее, чтобы пошла набухать, наливаться доброкачественной грозовой тучей и пролилась бы на людские головы долгожданным, как после засухи, желанным дождем. Ведь никто меня не знает, кроме кучки каких-то подонков и завистников. Нет рядом верной и любимой. Ею надо было обзаводиться раньше, когда еще жил в реальном мире, где не все продается. Теперь поздно – кругом одни бляди, как женска, такоже и мужеска полу, а от блядей искренности не получишь. А надобно, чтобы меня узнали! Чтобы все узнали, насколько я стал другим, как изменился. А лучше… – тут у него даже на мгновение сперло дыхание и он сглотнул, чтобы продолжить, – лучше пусть и не ведают меня прежнего. Пусть думают, что я будто Христос, шествую впереди всех в белых одеждах, и все так благостно, елейно так…

От подобных самораспалительных речей Илья приходил в неописуемое волнение, маршировал, отрабатывая величавую поступь спасителя, и почти окончательно сошел бы с ума, если бы не грянувшая внезапно проверка.

Как всегда, такие вещи, прямо говоря, вещи неприятные, происходят совершенно внезапно. К ним почти невозможно приготовиться, и даже если в душе их ожидаешь, то наяву никак не можешь с ними смириться. То есть как это? Как же это?! Ведь все было прекрасно и шло своим, заведенным порядком! Все уважали, тянули ручонки, уничижались и пытались доверительно понижать голос! А теперь что?! Ах ты, до чего же все стало плохо…

Проверка взнуздала Организацию. Места за столами клерков заняли Принципиальные, со стремительными манерами, волевыми рублеными мордами и в штатском. Илья тенью проходил в свой кабинет и с немного испуганным выражением лица отвечал на вопросы Принципиальных. Два дня отвечал, на третий день ему стало грустно, и он исчез.

Когда-то, на заре торжества офисной автоматизации, была изобретена пневмопочта. Вот как она работала: в цилиндр закладывали какой-нибудь циркуляр, заворачивали цилиндру головку, опускали его в трубу, и он пулялся воздухом до другого конца трубы. Там его опять разворачивали, читали, ну и так далее. Вот и Илья так же «пульнулся»… через Ла-Манш. На сей раз не на корабле, а по воздуху.

Его тут же вздумали искать и нашли, но сцапать не смогли. Тогда в прокуратуре стали сочинять бумаги и бомбардировать ими английское правосудие, но правосудие прикрылось фиговым листочком и на бумаги не отвечало. Друг Ильи, тот, что куролесил в «Альянсе», сбежать отчего-то не успел и был водворен в камеру. Но в камере ему стало дурно, открылась язва, и его перевели вначале в тюремный госпиталь, а потом, когда в дело вмешались правозащитники, то и в обыкновенную гражданскую лечебницу, откуда «альянс» исчез и никто его больше не увидел. Постарался тот самый «большой» товарищ-сотоварищ, ему свидетели были без нужды. Хоть и высоко сиделось, да насестом, видать, гузку ожгло, тут уж не до жиру, концы надо прятать в воду. Там «альянса» и спрятали, с ногами в бетоне и с руками, перекрученными сзади скотчем, почему-то красного цвета.

Другой закадычный приятель Ильи, тот самый, что заказывал постройку кораблей и работал в Лондоне, имел собачку. Милого малютку фокстерьера, которого и выгуливал по утрам в одном из парков, в Лондоне их множество. Однажды утром фоксик-умничка прибежал домой в одиночестве. И в конце концов сам «большой» товарищ умер в Сандуновских банях, нырнув распаренным в холодный бассейн. Выглядело все естественно, сделано было в высшей степени профессионально. Илья все еще был настоящим начальником порта, и только он один мог решать, куда поплывут его корабли.

Спокойно, конечно, ему не жилось. Было постоянное какое-то такое предчувствие. Нехорошее. Илья нервничал, пил пилюли, посещал сеансы иглоукалывания у лучшего доктора-вьетнамца Ньиет-Минга. Вьетнамец жил на широкую ногу, принимал в собственном особняке, ставил диагноз по пульсу и имел самые чувствительные в мире подушечки пальцев рук. В тех местах его кожа казалась прозрачной, вьетнамец постоянно тер пальцами шелковую тряпочку, чтобы не утерять чувствительности. Даже кнопок в лифте сам не нажимал, опасался, что дар улетучится.

Ньиет-Минг ничего криминального в здоровье Ильи не нашел, но на всякий случай назначил лечение, и три раза в неделю тот кряхтел, когда ассистент Минга вставлял ему в нужные точки тонкие длинные иглы. При этом Минг стоял рядом и, держа в руке невесомую стеклянную палочку, указывал ассистенту, куда колоть.

Идея первой истории пришла к Илье именно «под иголками». Видимо, с их помощью в нем что-то открылось, какая-нибудь чакра, энергия кундалини перетекла из срамного места в мозг и преобразовалась там в творческую, обладающую силой ста цунами, энергию. А потом Илья встретил Феликса…

Феликс знал о нем все, сразу навел справки. Вика отметилась в постели Ильи раза четыре, но быстро ему надоела.

– Прости, куколка, но сделай милость, вали отсюда.

– Не понравилось? – с усмешкой спросила ненавидящая в тот миг весь мир Вика и с показным пренебрежением оглядела невыразительные чресла Ильи.

– В таких, как ты, нравиться нечему, а вокруг меня, увы, лишь такие, как ты.

– Вокруг меня тоже, – очень хотела сказать Вика, но сдержалась и, молча кивнув, покинула дом начальника порта, а Феликс получил два-три новых абзаца в обширное досье, которое он с любовью собирал на своего собеседника.