Текст книги "Секта. Роман на запретную тему"

Автор книги: Алексей Колышевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Герман. Рыжая медсестра. Городок N. Март 2007 года

Напротив Геры лежал худой, как смерть, мужик, чье сходство с нежитью усиливала его чрезвычайная бледность. Периодически Гера видел, как тот шевелил своими несуразно большими ступнями, для которых не хватало короткого больничного одеяла. Время от времени мужик принимался стонать и звать маму. Германа, который чувствовал себя вполне здоровым и хотел спать, вопли мужика раздражали все больше и больше. Наконец после очередного жалобного стона, исторгнутого соседом напротив, Герман не выдержал:

– Слушай, ты, болезный. Ты бы постеснялся, а! Тебе уже шестой десяток, а ты все маму зовешь!

Мужик затих, а потом как-то очень виновато произнес:

– Да вот хоть и шестой десяток, а помирать страшно. У меня отек легких, кончусь скоро.

Гере стало стыдно. Он, может быть, впервые понял, что находится в месте, где рядом с жизнью человеческой всегда стоит большой знак вопроса. Поэтому он испытал что-то похожее на сострадание.

– Эй, послушай, – Гера помедлил, собираясь с мыслями, – кто тебе сказал, что у тебя отек-то?

Мужик всхлипнул:

– Врачи.

– Да они не знают ни хрена, врачи эти, – Гера говорил уверенно и жестко. Так, чтобы звучали его слова, не вызывая ни в чем сомнения. Он и сам верил в то, что говорил. – Если бы у тебя был отек, ты бы давным-давно окочурился.

– Правда? – с сомнением спросил мужик, но в потухших глазах его загорелся крошечный, с пшеничное зерно, огонек надежды.

– Да я тебе точно говорю! Я в детстве фильм смотрел, там всех травили ядом, от которого как раз отек легкого случался. А ты лежишь тут, звуки разные издаешь, не похоже, что помирать собрался. Знаешь, почему это?

– Почему, брат?

– Потому что если сразу не помер, то и не помрешь уже, – Гера помедлил и добавил. – Брат.

– Ложитесь, пожалуйста, прошу вас, – рыжая медсестра стояла в проходе между кроватями, держа руки в карманах халатика, и Гера впервые смог рассмотреть всю ее, с ног до головы, такую стройную и худенькую.

– Слушаюсь, – Гера шутливо поднял руки, – я просто хотел вот… – он кивнул в сторону мужика с отеком легких, – человека поддержать морально.

– Я слышала, – она улыбнулась, – вы очень добрый.

– Вы так думаете? А вдруг я злодей, которому захотелось прикинуться овечкой? Вдруг я преследую какие-нибудь ужасные цели?

– Нет. Вы не такой. Я хорошо в людях разбираюсь, – она, продолжая улыбаться, протянула ему руку: – Валя.

– Как?

– Валентина.

– Странно…

– Почему? Вернее, что? Что странно?

– Ваше имя.

– Что же в нем странного?

– В нем самом ровным счетом ничего странного нету. А странно то, что я за всю жизнь никогда не встречал ни одной Валентины, как, впрочем, и Валентина, хотя это уже не столь важно. И надо же так случиться, что именно посреди этого кошмара разбитых сердец я нашел такую прекрасную девушку с самым редким для меня именем на свете. Это знак. А вы как думаете?

Она мило передернула плечиками, она вообще все делала мило:

– Может быть. Ложитесь же наконец, что мы тут болтаем посреди палаты! Мне от доктора влетит!

– А вы не сразу убежите?

– Нет. Не сразу. Сперва проверю ваше сердце.

– Думаю, что сейчас не лучший момент для этого, Валя. Мое сердце занято делом. Оно собирается влюбиться в одну очень красивую рыжую медсестру и оттого частит, как у зайца.

– Прекратите. Я покраснею, а рыжим красное лицо как-то не очень…

– К лицу?

– Да, – оба рассмеялись, получился каламбур.

…Аритмия давно закончилась, Валя несколько раз заглядывала к нему за ширму, и они перебрасывались ничего не значащими словечками. Как раз тот случай, когда хочется о многом сказать, но время еще не пришло, да и обстановка не располагает к романтике. Кто знает, где водится любовь? Ей не только все возрасты покорны, она живет везде, и нет на земле такого места, где нельзя было бы ее встретить, надо лишь внимательно смотреть по сторонам.

Валино дежурство заканчивалось утром. Из больницы они вышли вместе, Гера оглянулся:

– Не хочется сюда возвращаться.

Валя грустно улыбнулась:

– А у меня выбора нет. Через двое суток новое дежурство.

Они некоторое время шли вместе и у ворот больницы остановились. Гера, заметив свой потрепанный «уазик», понял, что ему придется расстаться с рыжей медсестрой, и скорее всего, что навсегда.

– О чем ты сейчас подумал?

– О том, что вон там стоит моя машина и мне надо ехать. Очень жаль…

– А тебе обязательно?… Ехать прямо сейчас.

– Да вообще-то я и так уже задержался прилично. Меня станут искать.

– Твоя семья?

– Нет. С работы.

– А как же семья?

– У меня вместо семьи кот. Ему наплевать, где я.

– А у меня бабка. Она полоумная и не встает уже. Так вот и живу: сутки в больнице, двое с бабкой. Весело, правда?

Гера растерянно кивнул:

– Веселее не бывает. Ты далеко отсюда живешь?

– Двенадцать остановок на рейсовом автобусе. Ходит раз в час.

– Я тебя подвезу.

– Спасибо, что предложил. Я бы сама не стала напрашиваться.

– Почему?

– А ты не слышал, что рыжие девушки сплошь недотроги и гордячки?

– Поехали, недотрога. За каждый грамм бензина я потребую от тебя множество мелких услуг.

– А именно?

Она вот-вот была готова обидеться, и это так удивило Геру, что он рассмеялся:

– Душ, кружка чаю, бутерброд. Хочется человеческого отношения после казенных харчей. Я заплачу, сколько скажешь.

Она закусила губу и насмешливо поглядела на него:

– Чего, такой богатый? Поехали, будут тебе и душ, и бутерброды. У нас городок хоть и маленький, а люди гостеприимные. За чай денег не берут.

…Городок N и впрямь был маленьким, тысяч в сто жителей или около того. Состоял преимущественно из каменных, двухэтажных, вросших в землю домиков еще царской постройки или же из деревянных, тоже двухэтажных, чей возраст был не меньше. Посредине городка стоял памятник Карлу Марксу. У памятника был отбит нос, отчего Маркс был похож на растрепанного бомжа-сифилитика. Возле памятника лежали бездомные дворняги и лениво тявкали на редких прохожих и еще более редкие автомобили. «Уазик» они тоже облаяли без всякого энтузиазма.

Валя поглядела на дворняг через боковое стекло и внезапно спросила:

– Ты читал в детстве «Приключения Буратино»?

Гера на мгновение отвлекся от дороги и посмотрел на нее:

– А при чем тут?… Читал, конечно.

– Помнишь там описание столицы Страны Дураков?

– Смутно.

– Жаль. Просто наш городишко очень подходит под это описание. Словно с него писали. М-да…

Она тяжело вздохнула и замолчала. Гера не стал ее разубеждать. Зачем, если то, что она сказала, стопроцентная правда? Убожество русской провинции – это особенное, ни с чем не сравнимое убожество, не имеющее начала и, что самое грустное, не имеющее конца. В русской провинции ничего не меняется, лишь ветхость и тлен правят здесь, делая свое дело и превращая живую природу русской провинции в неживую.

– А где твои родители, Валя?

«И черт меня дернул задать этот вопрос. Вон как она изменилась в лице, наверняка у человека с этим вопросом связана целая трагедия, а я тут лезу со своим любопытством».

– Не спрашивай меня. Я не люблю об этом говорить. Мне тогда сразу хочется напиться до беспамятства, а здесь и так спиться – самое обычное дело. Так что не усугубляй мой латентный алкоголизм.

Гера в очередной раз поразился ее манере говорить. Скорее – это манера столичной образованной девушки из хорошей семьи, чем обычной медсестры из глубинки. Таких раньше называли простолюдинками. Где простолюдинка научилась ТАК говорить? Что-то здесь не так. Неувязка, несоответствие места и характера. Загадка! Есть в России самородки, всегда водились, и можно до сих пор встретить в глухой тайге лесника, от нечего делать выучившего французский по самоучителю. Зачем это ему? С медведями, что ли, разговаривать? А поди ж ты, выучил человек…

– Ты любишь читать? Много читаешь?

– Да, записана во все городские библиотеки, которых здесь аж целых две.

– А что в основном читаешь?

– Историческое. Этот город можно или возненавидеть до исступления, или заставить себя его полюбить. Я пробую, книги помогают. Приедем, я тебе покажу свой медвежий угол. Могу поспорить, что столько книг в одном медвежьем углу сразу ты никогда не видел.

– Почему медвежий угол? Больше подходит другое слово. Будуар, например…

Она фыркнула:

– Будуар – это для сытых кошек, а мы так, по-медвежьи. Медведи из круглосуточной, всесезонной берлоги, жаль только, что в спячку на полгода не получается…

Они подъехали к двухэтажному каменному домику на четыре малюсенькие квартиры. Стены из кирпича, поседевшего от времени, синие, недавно выкрашенные рамы. Во дворе столбы с бельевыми веревками и лавочка без спинки. Возле лавочки стояла пустая пивная бутылка из пластика, а земля вокруг была щедро усеяна сигаретными фильтрами. Под самыми окнами квартиры на первом этаже стояла «Волга», водитель которой, казалось, затормозил в последний момент, иначе въехал бы прямо стену.

– Становись так же, как он, вот мои окна.

– А зачем так близко?

– Делай, что тебе говорят, а то колеса скрутят. Здесь наркоманы этим промышляют, – пояснила она, – а у тебя драндулет популярный, значит, и колеса от него на раз уйдут. Так что не думай, прижимайся прямо боком к стене, я с твоей стороны вылезу.

…Квартирка, оказавшаяся еще меньше внутри, чем казалась снаружи, была чистенькой, точно корабельная палуба. Видно было, что Валя драила ее регулярно и часто. Для Геры нашлись резиновые тапочки, и это было единственным истинно мужским предметом во всем доме. Запах старости, смешавшись с запахом цветения юности, дал занятный оттенок чего-то очень уютного, словом, квартирка была милой и располагала к чаепитиям, употреблению умеренного количества коньяка и разговорам. Бабка сидела на кухне и смотрела в окно, на звук шагов вошедших она никак не отреагировала. Валя подошла к ней вплотную, склонилась над ее седой головой и довольно громко сказала прямо в ухо:

– Я дома!

– Я слышу, не оглохла еще, – проскрипела в ответ старуха.

– Пойдем, я тебя отведу.

– Нет, – бабка упрямо покачала головой, – не хочу. Здесь посижу.

Валя всплеснула руками:

– Да за что же мне это, а?! С ней тут возишься, а она кобенится: хочу, не хочу. Вставай, говорят тебе!

Бабка, что-то причитая себе под нос, встала, опираясь на Валину руку. Валя отвела старуху в ее комнату и вернулась назад. Гера нерешительно стоял возле кухонного стола и, увидев Валю, пробормотал:

– Может, я пойду?

– А чего так? Никогда не видел бабку с придурью?

– Да нет, дело не в этом… Просто, может, я мешаю?

– Не городи ерунду. Сейчас колонку посильней сделаю, – Валя до упора отодвинула рычаг газовой колонки, – и полезай-ка ты в душ. Белье с собой есть свежее?

Гера мотнул головой: «Откуда?»

– Тогда вот тебе, держи, – она достала откуда-то совершенно новую мужскую пижаму, – как знала, что пригодится. Девки в больнице говорили «бери», а я отнекивалась, мол, мне ни к чему. Вроде даже и размер твой.

Гера взял пижаму, задумчиво поглядел на нее, повертел в руках:

– Так это вроде как казенное имущество, что ли?

– Ну да, – с вызовом ответила она, – а ты как думал? Что я на свою зарплату стану пижамы покупать? Ты уж извини, у нас тут все по-простому. Чего можно в больнице приватизировать, с того и живем, так что государство нас не забывает, как видишь. Так ты идешь в душ или нет?!

– Иду, иду, – Гера схватил пижаму и прижал ее к груди. – Ты не обижайся, просто…

– Что «просто»?

– Не приходилось мне в таких пижамах щеголять.

Она усмехнулась:

– Когда-нибудь все бывает в первый раз. Иди давай. Раздевайся. Пока будешь мыться, я твои шмотки в порядок приведу.

– Валь, да что ты? Даже как-то неловко…

– Давай-давай. Скромняшечка нашелся.

…Они сидели на кухне и пили чай. Гера расправился с шестым бутербродом. Видимо, и сыр, и масло имели то же происхождение, что и пижама, но Гера не стал уточнять, так ли это. Валя рассказывала о своей жизни, о том, как она пытается, по ее собственному выражению, «не съехать с катушек вслед за бабкой в этой дыре». Затем вдруг спохватилась:

– Да чего я тебе тут в своей ерунде исповедуюсь. Я вся, как говорится, вот она я, на поверхности и прозрачная, как водопроводная струя. Ты о себе-то, может, расскажешь пару слов?

Гера стал выдумывать что-то прямо на ходу, а так как он не репетировал заранее, то сбился один раз, затем еще, и в конце концов Валя насмешливо спросила:

– Не пойму, с какой целью ты мне врешь? Может, ты на самом деле злодей, который разбивает сердца провинциальным медичкам?

Гера покраснел и поперхнулся куском бутерброда. Прокашлявшись, ответил:

– Просто боюсь, что если я скажу тебе правду, то ты решишь, что я превзошел твою бабушку по уровню, хи-хи.

– Нет уж, ты давай рассказывай. Нельзя быть столь жестоким по отношению к скромной девушке: вначале нагнать тайны, а потом ломаться.

Гера очень хотел сейчас достать из кармана свое красивое удостоверение с золотым двуглавым орлом на обложке и, внушительно откашлявшись, предъявить его этой медсестре. Чтобы знала, кого она имеет честь принимать в своей квартирке. Но удостоверение лежало в ящике стола, а стол стоял в кабинете, а кабинет находился очень далеко отсюда. Поэтому Гера вдруг стал рассказывать о себе почти-всю-правду. Всю, за исключением того кабинета в Кремле и причины, по которым этот кабинет принадлежит сейчас ему. Валя не перебивала, она словно вообще никак не реагировала, только глаза ее из ярко-зеленых постепенно превратились в черные, и несколько раз к ним, совсем близко, подступали слезы.

Гера рассказал о своей первой жене, которая ушла от него к военному летчику и забрала с собой двоих Гериных детей. О Насте, которая спасла его от смерти, а потом тоже ушла:

– Все от меня ушли, кто по своей воле, а кто так… Потому что я, Валя, плохой человек. И ты, со своим талантом физиономиста или как там это называется, ошиблась. Я, видишь ли, не типичный клиент твоего учреждения. Ну, не спал ночь, много курил, чуть было не попал в аварию, вернее, попал, но последствия могли бы быть совсем другими. Вот сердце и не выдержало, затарахтело. Я не знаю, на кой черт я тебе все это рассказываю, но мне хочется, чтобы ты знала, какие люди иногда ходят вокруг нас. Вот я сейчас сижу здесь, напротив тебя, а ты и не догадываешься, какое я на самом деле дерьмо. А ты – «хороший человек», пижаму достала… Ладно, Валя, спасибо тебе за гостеприимство, мне дальше ехать надо. Где там мои вещи?

И тут Валя принялась хохотать. Она смеялась так заливисто и искренне, что Гера опешил. Он смотрел на нее и машинально вдруг подумал, что у нее истерика. Однако никакой истерикой и не пахло. Просто Вале стало смешно, и когда он это понял, то почувствовал себя размазанной по тарелке манной кашей, которую уже не собираются есть, а вот-вот смоют под струей горячей воды. Весь его образ, который он так лелеял в самом себе, был осмеян этой рыжей чертовкой, и сделала она это мастерски. Отсмеявшись, она промокнула свои вновь позеленевшие глаза салфеткой, встала из-за стола и взяла Геру за руку.

– Пойдем.

Тот ошалело уставился на нее:

– Куд… Куда?!

– Куд-куда, – она вновь закатилась, – я тебе обещала свою комнату показать?

– Валя, ты чего? Какую комнату? Мне ехать пора, я ж говорю! Я человек без чести и совести, как ты вообще можешь со мной разговаривать после всего, о чем я тебе рассказал?!

Валя, словно маленького, тащила его по коридору, наконец, поравнявшись с какой-то дверью, она толкнула ее от себя, и Гера увидел обыкновенную девичью комнату. С книгами, с какими-то фотографиями на стенах, с телевизором и стереосистемой. А в углу комнаты стояла большая двуспальная кровать. Валя чуть ли не силком подтащила его к этой кровати и сказала:

– Бессовестный, а мне твоя совесть ни к чему.

С этими словами она скинула с себя домашний халат и осталась в чем мать родила. Гера покраснел, засопел и стал лихорадочно сдергивать с себя казенную пижаму. Единственной мыслью в его мозгу стало промелькнувшее: «Зачем я ей все это рассказал-то?»

А когда ее огромные зеленые глаза оказались вдруг совсем рядом, то он понял, что меньше всего на свете ему хочется сейчас куда-то ехать. Не надо уезжать от счастья, пусть даже такого короткого.

Игорь Лемешев. С бала на корабль. Рим. Июнь 1992 года

Игорь смотрел на Пэм, и его все больше поражало несоответствие ее внешности и описания, данного ему отцом. Да, она красива, и красота ее лица не плоская, не бесхитростная, бросающаяся в глаза сразу целиком, а многослойная, глубокая, и глубина эта как раз и есть то самое, что принято называть «изюминкой». Игорь отчетливо видел ее, эту изюминку, чувствовал всем своим естеством и, склонный к самоанализу, подумал, что, верно, все идет как надо, если его так тронула эта чужеземная прелесть. Обычно иностранки, особенно американки, отчего-то не вполне естественно ведут себя при знакомстве с русскими мужчинами. Так, будто надевают прозрачный пластиковый кокон, который плохо пропускает любовные флюиды с активной мужской стороны. Игорь имел несколько подобных увлечений, как-никак студент МГУ, а значит, всегда относился к наиболее «продвинутой» части молодежи. К той среде, в которой можно было встретить девиц самого разного происхождения, чем Игорь и пользовался вполне успешно, если считать мерилом успешности доведение отношений до постели. Если же нет, то дальше постели дело не доходило, и чудом залетевшие в Москву иностранки, погостив немного в этом городе эпохи переходной экономики, в некотором ужасе возвращались домой, к столь милой и привычной их сердцу стабильности. Поддерживать отношения с русским бойфрендом в их планы явно не входило. У Игоря даже появился стереотип в отношении иностранок: «туповатые и бездушные». С этим стереотипом он и жил до того дня, когда встретил Пэм, а потом все, что было раньше, исчезло. Весь тот немудреный, выложенный из кирпичей домишко под названием «жизненный опыт» в одночасье ушел под землю, провалился в тартарары. Пэм была рядом с ним, сидела напротив него, пила холодное белое вино и совершенно не была похожа ни на одну из бывших подружек Игоря. Он не относился к тому сорту людей, кого называют созерцателями – теми, кто просто идет по жизни и принимает ее такой, какова она есть. «Зачем вдаваться в суть вещей и напрягать мозг», – думают созерцатели, и в этом они по-своему правы, ведь не может решительно весь мир быть населен сплошь циничными логиками. Игорь любил созерцателей, они казались ему простаками, которыми было легко манипулировать.

Он глядел на Пэм и наконец понял, откуда в ней эта бездонная глубина, которая столь красива на поверхности и столь восхитительно неожиданна, если начать тонуть в ней и, возможно, так никогда и не нащупать твердого дна. У нее были совсем не женские глаза, вот в чем дело. Глаза Пэм вообще навряд ли можно было назвать глазами человека, скорее это были глаза какого-то бесконечно мудрого пришельца, живущего среди людей и утомленного своим вынужденным общением с низким для него интеллектом. Нет, они не сверлили насквозь, не выражали снисходительной насмешки и не казались тем, что называется «устало знающие наперед», они просто были нездешне прекрасными, и все тут.

В эти глаза невозможно было не влюбиться, а заодно и в их хозяйку. Пэм в свои тридцать была очаровательной женщиной с внешностью и грацией двадцатилетней девушки. Ее совершенство начиналось от кончиков длинных пальцев рук, поднималось к изумительной красоты волосам, таким черным, словно сама ночь отдала им свой цвет, опускалось ниже и обрисовывало подчеркнутые ее деловым костюмом формы идеального сложения, преодолевало границу юбки и открывало ноги, которым могла бы позавидовать любая топ-девочка, зарабатывающая на жизнь ходьбой по подиуму.

Они вместе смотрели, как к посольству, завывая сиренами, подкатывали кареты «Скорой помощи», как выносили на носилках высокопоставленных гостей, пострадавших от тумаков своих собратьев по шпионско-дипломатическому цеху, и Пэм вдруг спросила:

– Нравится?

Игорь не стал разыгрывать непонимание и честно ответил:

– Скорее да. Я ведь, по большому, счету вступился за престиж своей страны.

– Это так много для тебя значит?

– Видимо, да, если я закатал тому турку, или кто он там, в подбородок.

– Он арабский шейх, зять султана Брунея и миллиардер.

Игорь поперхнулся куском баранины и закашлялся. Кусок попал в дыхательное горло и закрыл путь воздуху, тогда Пэм вышла из-за стола и хорошенько приложила кулаком по спине Игоря. Кусок вылетел обратно на тарелку, а Игорь сквозь кашель кивком поблагодарил свою находчивую собеседницу:

– Черт, я даже подавился от такой новости. Зять брунейского султана?! Впрочем, я рад. Лишний раз убеждаюсь, что состояние и хорошие манеры вовсе не обязаны уживаться в одном человеке.

Пэм рассеянно кивнула, думая о чем-то своем. Она допила вино и только тогда наконец задала Игорю первый «нужный» вопрос:

– А что ты сделал там, в зале? На людей было больно смотреть; они словно превратились в голодных животных, дерущихся из-за подачки. У тебя гипнотические способности?

– Не знаю… Просто иногда я чувствую себя так, словно мой мозг начинает работать в тысячу раз быстрее, и тогда мне хочется приказать людям делать самые неожиданные вещи, например, колошматить друг дружку, или есть землю, или плакать – что угодно. Мне в такие минуты кажется, что я все могу.

Пэм очень серьезно посмотрела на него:

– Все никто не может, а ты в действительности можешь лишь кое-что.

Игоря ее ответ задел за живое. Он прищурился и спросил:

– Тебе доказать?

– Попробуй…

Игорь попытался вызвать в себе то самое состояние «ускорения», которое он применил совсем недавно, но у него ничего не получалось. Он ничего не чувствовал! Все вокруг оставалось прежним: и веранда ресторанчика, и стол, и Пэм, без улыбки смотрящая на него, и пара темпераментных итальянцев за соседним столиком, осыпающих друг друга целыми каскадами слов своего быстрого и легкого языка. Он зажмурился, но это не помогло. Тогда он открыл глаза и пробормотал:

– Ничего не получается.

– И не получится. Ты не умеешь управлять тем, что живет внутри тебя. Оно само проявляется тогда, когда тебе грозит опасность. Ведь если что-то случится с тобой, то пострадает и оно, не так ли?

– Но что это? – Игорь задал этот вопрос искренне и с тайной надеждой наконец-то узнать природу своего дара. Ему так же искренне ответили:

– Это твое зло, Эгер.

– Но зло есть в каждом из людей! Есть даже такие, кого называют «ворлоками» или «злыднями», а я тут при чем? Я всегда относился к категории незлобных тварей, Пэм.

– Возможно. Просто твое зло имеет другую природу. Не пытайся просить меня объяснить что-то. Из этой затеи ничего не получится, ты ничего не поймешь, как будто мы будем говорить на разных языках.

– Жаль. Я почему-то думал, что ты мне поможешь.

«Вот так и прокалываются, – подумал Игорь, в следующее мгновение увидев, как во взгляде Пэм мелькнуло что-то, весьма похожее одновременно на недоверие и настороженность. – С ее-то опытом в разведке она меня наверняка раскусила. Идиот! Баран!»

– С чего это вдруг? – Она смотрела с улыбкой, но чувствовалось, как вся она вдруг стала напряжена.

«Неужели все коту под хвост?»

– Ты так точно определила некоторые особенности моего – гм… характера, что я подумал, что сижу за одним столом с ясновидящей, – пошутил Игорь. «Сейчас надо всеми силами постараться обратить мой прокол именно в шутку. Иначе можно будет расплатиться и, откланявшись, возвратиться к отцу ни с чем». – Да, а потом, ведь на тебя-то мои «злобности» не подействовали, ха-ха-ха!

– Может быть… – неопределенно ответила Пэм. – Может быть, я тебе и помогу… А знаешь, – она внезапно вся как-то преобразилась, словно приняла решение, – что это мы все говорим о какой-то ерунде? Ведь я совсем не знаю, кто ты, кроме того, что ты сын русского дипломата. Да?

– Да. Отец не смог прийти, он неважно себя чувствует, кажется, гипертония, вот и послал меня набираться опыта, как он сказал, «протокольного общения». И я вот… набрался. А вообще, ты знаешь, чтобы уж совсем прекратить говорить о ерунде, то эта самая ерунда со мной случилась сегодня третий раз в жизни. Впервые в детстве, когда я прогнал собаку, второй раз два дня назад, когда я прогнал трех двуногих псов, а третий раз сегодня. И я теперь не знаю, что мне сказать отцу. Думаю, он отправит меня домой завтрашним рейсом, ведь я стал пятном на его карьере. Так что пробездельничать последнее лето в жизни мне, видимо, не суждено.

Пэм сначала ничего не ответила. Она кивком поблагодарила официанта, наполнившего ее бокал, и обхватила тонкий стеклянный сосуд ладонями:

– Восхитительное холодное пино-гриджо из Фриули. Нет ничего лучше. А как твой «Нухар»?

Игорь понял, что этот внезапный переход к новой теме на самом деле прелюдия для чего-то важного, но виду не подал и поддержал игру:

– Я люблю сицилийские вина. Особенно за их конкретность и разврат. В них есть все и сразу. Сицилийское даже самое молодое «Неро д’авола» даст вперед сто очков любому помпезному французскому вину. Каковы люди, таковы у них и вина. По-другому не бывает. Вино живой продукт, оно как собака, по характеру которой можно судить о характере ее хозяина.

Пэм сделала удивленное лицо:

– Вот уж не думала, что в России есть люди, столь тонко разбирающиеся в винах. Все-таки пропаганда, и наша, и ваша, – это полное искажение представлений друг о друге.

– Это ее основная задача. Хотя у нас сейчас модно любить Америку. Ведь это вы консультируете наш чертов истеблишмент, как лучше управлять нами, стадом, оставшимся без идеи. Я не имею ничего против, так как сам принадлежу к истеблишменту всецело. И вскоре займу в нем подобающее сыну дипломата место. Ведь я совсем недавно получил диплом об окончании университета и теперь готовлюсь к въезду в теплый кабинет с большими окнами и хорошим видом из окна.

«Все. Зацепило. Не могло не зацепить. Стоп, а почему мне так кажется? Ведь в ее лице ни один мускул не дрогнул. Может, я сам внушаю себе то, чего нет на самом деле? Черт бы побрал все эти шпионские игры… Она постучала пальцами правой руки по столу, значит, нервничает. Вот что машинально отметило сознание. Восемьдесят шесть процентов информации поступает в мозг через зрение – очень много. Так много, что мозг иногда обрабатывает информацию с задержками…»

– Собираешься пойти по отцовской линии? Станешь дипломатом?

– Может быть. Во всяком случае, стану государственным служащим и буду пользоваться всеми благами, которые доступны этой касте в моей стране, а это немало, поверь мне. У нас таких людей называют номенклатурой, вот и я вскоре стану ее частью.

Тут Пэм повела себя непредсказуемо, вернее, она ответила не так, как предполагал Игорь. Всегда остается что-то, что невозможно предвидеть или просчитать, особенно если ты ограничен во времени и действовать надо очень быстро. Это только шахматные партии могут длиться бесконечно долго, да и комбинаций в шахматах меньше, чем в реальной жизни.

– Жаль, что ты собрался повесить свой дар на гвоздь в чулане. Когда живешь с ЭТИМ внутри, ты должен научиться ИМ управлять, а не то ОНО просто убьет тебя. Знаешь, когда нам что-то дается и мы плюем на это и стараемся изо всех сил не замечать того, что с нами происходит, то кто-то решает прекратить нашу жизнь. Ведь мы не выполняем того, к чему предназначены. Не о каждом можно сказать, что он хоть для чего-то нужен. Большинство просто перерабатывают пищу в отходы всю свою никчемную жизнь. И поверь, нет никакой разницы между тобой, насыщающим свое брюхо белужьей икрой, и тобой же, уплетающим подгорелую булку с начинкой из соевого мяса: дерьмо будет пахнуть одинаково. Неужели в тебе никогда не появлялось желание возвыситься над стадом жрущих, сношающихся и гадящих скотов, каким является человечество?

– Твои слова похожи на молодые побеги фашизма, Пэм. У тебя имперское мышление? Дядя Сэм закусил удила?

Ее глаза загорелись, руки сжались в кулаки, черты лица заострились:

– Дядя Сэм, дорогой Эгер, – это величайшее достижение человечества. Под дядей Сэмом я имею в виду американское общество, разумеется, и Америку вообще: и как государственную систему, и как единственную и несокрушимую Империю на планете. Это слабаки предрекают Империи гибель, но ей плевать на слабаков. Зато сильным, способным, умным, талантливым дядя Сэм говорит «да» и протягивает руку! Ты правильно повел себя там, на приеме, наказав этого зарвавшегося оливкового хама. Но что тобой двигало? Патриотизм? Или нежелание признаться самому себе в том, что твоя страна почти погибла?

– Пэм, я не позволяю себе резких слов и действий, когда меня пытаются проверить на вшивость дамочки, но ты уже в группе риска. Не зли меня, и знаешь что… Я, пожалуй, пойду.

Игорь хотел было встать, но Пэм неожиданно мужским сильным движением схватила его за борт пиджака и дернула вниз:

– Сядь и не будь истеричкой. В твоей стране тебя не ждет ничего. У вас совсем другое отношение к человеческой жизни. Да что я говорю! У вас вообще все другое! Грязное и нелепое! Вместо Конституции – коррупция, вместо законов – понятия, по которым живут в тюрьмах! Нет свободы слова, личности! Эти отвратительные дороги, эти ужасные кривые домишки, в которых, словно в норах, существуют спившиеся крестьяне! Все! Ты должен понять, что это конец и тебе в России точно больше нечего делать!

Чего ему стоило сдержаться, так, наверное, никто и не узнает. Игорь слушал Пэм спокойно, не шелохнувшись и опустив голову, чтобы она не могла сейчас видеть его глаза. Ему очень хотелось заставить ее схватить со стола острый сервировочный нож, который лежал у нее под правой рукой и предназначался для мясных блюд. Он вдруг ясно увидел себя со стороны: вот он поднимает глаза, заставляет ее взять нож, и она что есть силы всаживает его в собственную шею, или в сердце, или… Но ничего подобного он не сделал потому, что план, идеальный, выверенный план его внедрения был как никогда близок к успеху. Осталось лишь пересилить себя и дослушать мерзость до конца, и вот это-то и было самым трудным; оскорбление Родины и оскорбление Матери – вот два самых тяжких оскорбления на свете, два смертельных, кровавых, отдающих холодом клинка или горячей пороховой волной выстрела. Невозможно терпеть. Невыносимо…

Красноречие Пэм тем временем иссякло. Она залпом допила вино и с силой поставила хрупкий бокал на стол так, что его тонкая ножка переломилась. Во время вынужденной паузы, пока ей меняли бокал на новый и убирали скребком со скатерти стеклянные крошки, они смотрели друг на друга и улыбались! Пэм – улыбкой человека, который только что безнаказанно произнес мерзость, а Игорь – старательно сооруженной им жалкой, не улыбкой даже, улыбочкой, мол, «все правильно говоришь. Все так и есть». Как только лишняя пара ушей в виде официанта оказалась на безопасном расстоянии, беседа продолжилась теперь уже в виде диалога. Игорь, не убирая с лица своей униженной ухмылочки, робко спросил: