Текст книги "Мы там были (СИ)"

Автор книги: Алексей Гришин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Мы там были

Глава 1

Когда я подписывал документ, обязывающий меня молчать о некоторых фактах моей биографии целых пятьдесят лет, я даже не думал, что столько проживу. Даже для обычного человека это немалый срок, а люди моей профессии зачастую умирают молодыми. Но мне повезло. Опять повезло. Я пережил всех ребят из нашего взвода. Пережил тех неулыбчивых людей в темных костюмах, что подсовывали мне на подпись подписку о неразглашении. Пережил свою жену, добрую славную женщину. Даже империю под названием СССР, которая казалось вечной и несокрушимой, как скала, я и то пережил.

И вот, одним прекрасным утром я просыпаюсь в одинокой стариковской постели, бросаю взгляд на календарь, и понимаю, что пережил полувековой обет молчания. Странное чувство. Я не ждал этого дня, годами не вспоминал о нем, а он взял – и пришел. Ну, что ж, значит, теперь я могу рассказать о событиях в Вальверде, которых, если верить советским газетам и теленовостям, никогда не было, быть не могло и уж во всяком случае в них точно не были вовлечены никакие советские граждане или военнослужащие. Рассказчик из меня так себе, я же не Стивен Кинг какой-нибудь. Поэтому, я просто выложу как на духу, что со мной случилось и что я видел в апреле 1969 года в маленькой, жаркой и вонючей стране, которую вы уже не найдете на современных географических картах, а вы сами решайте – верить или не верить.

Вальверде… Страна с таким названием возникла вскоре после войны, когда бывшие колонии Африки и Латинской Америки одна за другой обретали независимость. Много грязи и песка, пальм и москитов, темнокожих и ленивых местных жителей. Вопиющая нищета и антисанитария. Больше сказать, пожалуй, нечего. К Вальверде никогда не проявляли интерес даже ее ближайшие, столь же нищие и убогие соседи, пока в начале 60-х в Вальверде не нашли уран. И тут завертелось! Жалкий клочок земли вдруг стал весьма привлекателен для двух мировых сверхдержав, которым в ту пору нужно было все больше и больше урана для наращивания ядерного арсенала.

Нам удалось войти в Вальверде чуть раньше американцев, но они наступали нам на пятки. Мы добивались лояльности от правительства, они, как водится, сосредоточились на поддержке оппозиции. Мы внедряли в Вальверде свою идеологию, янки занимались тем же. Мы присылали специалистов и оборудование, чтобы добывать уран, и они присылали. Из СССР шли поставки оружия и лекарств, из США – оружия и наркотиков. А взамен – уран, много урана. Страна, только-только глотнувшая воздуха свободы, неуклонно возвращалась к колониальному прошлому. Только на этот раз, в качестве сырьевого придатка и слуги сразу двух господ, каждый из которых тянул Вальверде в свою сторону. Рано или поздно давление в этом котле, огонь под которым наперебой раздували с двух сторон, должно было достичь критической отметки. И тогда… Бдыщь! Равновесие нарушится, чаша весов склонится на ту или иную сторону; либо одна, либо другая сторона проиграет и будет вынуждена убраться прочь из Вальверде. Но вышло так, что проиграли все.

Революция вспыхнула в начале апреля 1969 года. Апрель в Вальверде – это пора, когда сезон дождей сменяется знойным и удушливым летом. А в этом апреле страну ждали и другие перемены. Я так и не узнал, что послужило формальным поводом к восстанию и почему дальнейшие события развивались столь стремительно и непредсказуемо. Но через считанные дни после первых возмущенных возгласов и митингов протеста, они переросли в дикий и яростный бунт, главным и чуть ли не единственным девизом которого было: «Во всем виноваты белые!» Страна поднялась на волне неукротимой ненависти, распаленной наркотиками и треском автоматных очередей. Местная армия и полиция лишь первое время старались противостоять бунтовщикам и сохранять законную власть. Затем, часть правительственных сил разбежалась, часть перешла на сторону восставших, часть сплотилась в банды. Может, кто-то и пытался навести подобие порядка, организовать бунтовщиков в некую новую политическую силу, но большинство было увлечено мародерством, грабежами и поджогами. Все разваливалось на глазах, наступал хаос.

Нужно было сматывать удочки, пока еще оставалась возможность. Мы бросали все – недвижимость, технику и оборудование на урановых месторождениях, запасы уже добытого урана. Все, что привезли и вложили в эту страну, все, что выкачали из ее недр. Забирали лишь людей, и то, что могли унести в руках.

Задачей, стоявшей перед нашим отделением, было найти и доставить на местный аэродром советских военных советников, которых не успели эвакуировать в самом начале волнений. И которых в Вальверде никогда не было. М-да… Осознанно или нет, но я все еще думаю и говорю об этих людях так, как было принято в советское время. Нужно помнить, что теперь я живу в свободной демократической стране, и никто не вправе отдать меня под суд за разглашение того, что, формально, больше не является тайной. Военные советники были в Вальверде. И я был. Все, что я рассказываю – я видел собственными глазами, именно потому, что я был там, где по заверениям советского правительства меня не было… Ох, что-то меня понесло, простите глупого старика. Мысли путаются. Сейчас, я перейду от предыстории к самой истории и, будем надеяться, рассказывать станет проще.

Запах жареного ощущался еще на подъезде к столице. Я говорю это не для красного словца; над городом поднимались столбы дыма от горящих домов, автомобилей и куч мусора, и я не поручусь, что к запаху гари не примешивался смрад обгоревших человеческих трупов. Нас было шестеро, на двух «ГАЗ-69» – на первый взгляд, кажется полным безумием соваться вшестером в узкие улочки города, где бушует восстание, каждый мальчишка ходит с мачете за поясом, а на лбу любого белого намалевана мишень. Но безумием было и просто оставаться в этой стране, а мы понимали: чем скорее выполним задание – тем скорее свалим из этого бардака. Кроме того, мы были молоды, хорошо вооружены, прекрасно обучены и подготовлены, а такое понятие, как «чувство долга» в то время не было для нас пустым звуком.

Командовал отрядом майор ГРУ Шемякин, в целях конспирации носивший, впрочем, общевойсковые лейтенантские погоны. Остальные бойцы были сержантами и старшинами, рядовых сопляков на такие задания не посылали. Я помню их всех по именам, помню каждое лицо. Родина забыла, но я-то помню… мог бы перечислить, но зачем? Их не наградили тогда, не наградят и сейчас. Их родители давно умерли, невесты не дождались, друзья забыли. Полвека этих ребят якобы не было в Вальверде, и теперь всем уже плевать, что они там все-таки были… Да, я обещал не отвлекаться, извините. Накипело просто.

– Оружие к бою, – приказал майор, – Но без команды огонь не открывать.

Майор Шемякин ехал в первом «газике», вместе со мной и Сашкой Абрамцевым. У Сашки руки были заняты рулем, а я и так держал автомат в обнимку и наготове, лишь предохранителем щелкнуть. Я выставил ствол в окно, подавая тем самым знак бойцам во втором автомобиле, мол: делай, как я и смотри в оба.

Улицы столицы, и в лучшие-то времена не блиставшие чистотой, были завалены мусором и нечистотами. Кое-где дымились груды покрышек и остатки баррикад, валялись обрывки плакатов с надписями красной краской. Похожие надписи покрывали многие стены. Не знаю, о чем там говорилось, но выглядели они не слишком миролюбиво. Большинство окон, выходящих на улицу, превратились в зияющие черные провалы, ощетинившиеся блестящими осколками стекла. В одном из переулков, мимо которого мы проезжали, я заметил лежащие тела, их обнюхивали собаки. Живые люди нам тоже встречались. Чаще всего это были группы из десятка-двух смуглых мужчин и подростков в грязной и порванной одежде, растаскивающих барахло из магазинчиков и лавок. Иногда они ругались и дрались между собой, а иногда просто брели, пошатываясь, вдоль улицы, или сидели на корточках, мерно качая головами, словно китайские болванчики. Аптеки и больницы, разумеется, тоже разорили в поисках наркотиков – в придачу к той дури, которую американцы тоннами по дешевке продавали местным.

Некоторые из туземцев провожали нас недоуменными взглядами и что-то кричали вслед. Но остановить машины никто не пытался. Это были всего лишь обкурившиеся местные бездельники, превратившиеся на время смуты в хулиганов и мародеров, а не вооруженные и опасные отряды, готовые нападать и убивать.

Прежде чем местная шпана успела расчухать что к чему и призвать на помощь настоящих боевиков, мы промчались по улицам столицы до самого центра. Здесь, неподалеку от дворца туземного князька, сбежавшего из страны, когда уличные беспорядки вышли из-под контроля, располагалась наша дипломатическая миссия. Это было довольно скромное даже по местным меркам двухэтажное здание. Но… с очень крепким и высоким забором из металлических прутьев. Несколько трупов в гражданской одежде валялись вдоль забора, один повис на венчающих прутья остриях. Белых среди них не было. В двух-трех местах на фасаде дипмиссии виднелись большие черные пятна, оставленные бутылками с зажигательной смесью. Стекла в окнах, конечно, были выбиты, но решетки держались. Прочная входная дверь не взломана. Похоже, мы успели вовремя.

Майор Шемякин, перегнувшись через плечо Саши, надавил на клаксон. Резкий гудок разорвал пропитанный гарью и вонью воздух. Смуглые бездельники, кучкующиеся чуть дальше по улице, оживились, что-то залопотали по-своему. Оружия у них я не заметил, но у некоторых в руках были палки.

– Из машин! – раздался приказ.

Держа оружие наготове, мы покинули транспорт и рассредоточились. Двое бойцов по углам участка, обнесенного забором дипмиссии, двое на противоположной стороне улицы, один – при майоре и возле «газиков», напротив входа в здание. Этим последним оказался я, так что последующие события и диалоги происходили в моем присутствии.

– Есть кто живой?! – крикнул Шемякин в сторону здания, сложив ладони рупором, – Выходите! Такси подано!

В окнах дипмиссии мелькнули чьи-то фигуры, послышались неясные голоса. Затем, из-за двери раздался треск, с которым, вероятно, отдирали приколоченные доски.

– Только не стреляйте, родненькие! – услышал я крик, и с удивлением понял, что голос женский, – Свои мы, русские. Не стреляйте!

Дверь, наконец, поддалась усилиям и распахнулась. Из здания дипмиссии высыпала целая ватага, в том числе как минимум три женщины. Я с тревогой принялся пересчитывать людей, прикидывая, скольких из них могут вместить два «ГАЗ-69». Майор Шемякин, судя по озабоченному выражению на лице, подумал о том же, о чем и я. На инструктаже нам сказали, что будут лишь двое военных советников, плюс, возможно, двое охранников дипмиссии. Никакие женщины планом не учитывались. Также, сюрпризом для нас стал толстый, обильно потеющий пожилой мужчина, оказавшийся ученым-физиком, Анатолием Лебедевым. Он, видите ли, так увлекся изучением свойств и особенностей местного урана, что пропустил мимо ушей и шум народного восстания, и объявление об эвакуации. Еще один внеплановый пассажир оказался высоким худощавым типом, одетым в непривычную для нас в то время джинсу. На лацкане потрепанной куртки был приколот нелепый круглый значок в виде смеющейся рожицы. Его длинные темные волосы падали на бледный лоб и глаза, словно у заграничного рок-музыканта, а губы кривились в усмешке.

Женщины были в возрасте и не особо привлекательные. Оно и понятно: молодые красавицы с соответствующим образованием работали в посольствах и представительствах в США и Европе, а не в такой дикой дыре с ужасным климатом. Одна была в строгом деловом костюме с испачканными и порванными на коленях брюками, словно ей пришлось ползти на четвереньках, и с пятнами пота подмышками и на спине. Она оказалась стенографисткой дипмиссии. Вторая – пресс-секретарь советского торгового представительства, огненно-рыжая, но без свойственной многим рыжим женщинам притягательности. Имела глупость пару дней назад взять выходной и уехать аж за двадцать километров от столицы, купаться на побережье. Естественно, опоздала на эвакуацию. Третья – врач, работавшая консультантом в местном госпитале. Круглолицая, румяная, больше похожая на повариху. Вполне вероятно, две из трех – внештатные сотрудницы КГБ. И каким чудом им удалось целыми и невредимыми добраться до дипмиссии через улицы, кишащие разъяренными или обдолбанными наркотой туземцами? «А скольким таким же опоздавшим не удалось?» – задал я себе вопрос.

Оставшиеся четверо мужчин были, собственно, теми, ради кого и затевалась наша спасательная операция. Они держались чуть в стороне от женщин и гражданских, словно подчеркивая свой особый статус.

– Полковник Еремеев, – представился, подойдя к нашему командиру, один из военных советников, сухопарый седой мужчина, с неприятным колющим взглядом серо-голубых глаз, – Это, – кивнул он в сторону своего коллеги, – майор Болотников. А те двое – сотрудники охраны дипмиссии, из Безопасности. Спасибо, что вернулись за нами. Тут такая заваруха началась, что сами мы, наверное…

– А это еще кто?! – грубо прервал полковника обычно тактичный и невозмутимый Шемякин, указывая на длинноволосого стилягу со значком. Тот, поняв, что говорят о нем, пятерней отбросил волнистые волосы от лица и смерил нас насмешливым взглядом.

– Переводчик из американского консульства, – охотно ответил второй военный советник, высокий симпатичный блондин, по виду моложе Шемякина, но старше меня, – Столкнулись с ним по дороге, упросил взять его с собой. По его словам, опоздал на эвакуацию и боится расправы местных. По-русски не говорит, на английском объяснялись.

– Нам что – и дальше тащить его с собой? И куда я его посажу? – Шемякин обвел рукой весь имеющийся в нашем распоряжении транспорт.

Молодой советник пожал плечами. Пожилой же, с неприятными глазами, хмуро заметил:

– Даже рядовой сотрудник американского консульства представляет для нас определенный интерес. Ну, вы понимаете же…

– Не понимаю, – буркнул Шемякин, – У нас сейчас один интерес – живыми добраться до аэродрома и улететь отсюда к такой-то матери.

Майор велел мне подозвать остальных.

– Прилепко, Демьянов, проверьте переулки по обе стороны и позади дипмиссии. Нам нужен транспорт, любой, какой только попадется. Хоть лошадь с телегой.

Тут майор, конечно, загнул. Натуральными лошадиными силами местные практически не пользовались, даже вдали от столицы. А вот старенькие обшарпанные легковушки и пикапы имелись в изобилии. Можно было надеяться, что хоть одна из брошенных машин окажется невредима и на ходу.

Не прошло и пяти минут, на протяжении которых мы с майором Шемякиным были вынуждены выслушивать жалобы и причитания обступивших нас женщин, как послышался треск и завывание двигателя, и из переулка выкатился белый микроавтобус неизвестной фирмы и национальной принадлежности, с крошечными, по сравнению с кузовом, колесиками и брезентовым тентом вместо крыши. Вряд ли он мог развить ту же скорость, что наши «газики», но зато без проблем вмещал всех непредвиденных пассажиров.

Местные при виде автобуса начали проявлять беспокойство. Не то чтобы их возмутил факт самовольного захвата чужого транспортного средства; тут, по слухам и по виду, каждый автомобиль менял хозяев по несколько раз в год. Но туземцам, видимо, не понравилось, как быстро и умело мы решили проблему с транспортом и организовали эвакуацию. Они явно послали за подмогой и надеялись, что до ее появления мы застрянем возле дипмиссии. Толпа понемногу придвигалась ближе, до нас доносились угрожающие выкрики.

– Живо, живо, все по местам! – распорядился Шемякин, – Уезжаем!

Серега Демьянов остался за рулем автобуса. На жестких сидениях в салоне разместились три женщины, профессор Лебедев, безымянный американец и еще один боец с автоматом из нашего отряда. Как же его звали? Черт, все-таки память стала подводить. Татарин он был, Марат… нет, Тимур. Никакого багажа. Желание одной из женщин вернуться в здание дипмиссии за какими-то личными вещами цинично проигнорировали. Военных советников и кэгэбэшников из дипмиссии рассадили по «газикам».

Возвращаться той же дорогой, вероятно, было ошибкой, но единственный выбор – петлять по малознакомым улицам в поисках другой дороги к аэродрому, майор решительно отверг.

Наши машины, вынужденные двигаться со скоростью старого микроавтобуса, то есть чуть быстрее бегущего человека, уже приблизились к окраине города, когда стало понятно, что так легко нам не отделаться. Дорогу перегораживали наспех наваленные камни и мешки с песком, которых не было час назад. Чуть дальше, поперек проезжей части стояли два пикапа, полные вооруженных людей. По обеим обочинам толпились туземцы; то ли бунтовщики, то ли просто любопытные.

Демьянову или кому-то из пассажиров микроавтобуса хватило ума приказать женщинам лечь на пол, прежде чем мы приблизились к импровизированному блокпосту. Командирский «ГАЗ» остановился метрах в пятидесяти от преграды. Шемякин, жестом показав нам, мол, сидите спокойно и не провоцируйте, вышел из машины и направился к группе боевиков. Тех было не меньше десятка человек, все с автоматами нашего или американского производства. А майор один и без оружия, не считая пистолета в кобуре на поясе.

В боевиков, судя по вооружению и остаткам обмундирования, дополненным ярко-красными повязками на головах и рукавах, переквалифицировались бывшие солдаты армии Вальверде. На том и строился хрупкий расчет Шемякина – попробовать договориться, как военный с военными. Теплилась надежда, что у них еще сохранились некие понятия о дисциплине и чести. М-да, тогда мы еще не до конца понимали, с кем имеем дело и насколько эти люди опьянены вкусом восстания, ненавистью и чувством безнаказанности.

Майор обратился к преграждающим путь боевикам по-английски, хотя в этом и был некоторый риск. Как-никак, американцы насолили местным побольше нашего. Но вряд ли кто из бывших солдат армии Вальверде хорошо владел русским языком, а уж на пиджин-инглиш балакали многие. Да и различали они белых не лучше, чем мы различаем жителей разных африканских стран. Я не расслышал всех слов майора и его собеседника, но о содержании разговора вполне можно было догадаться.

– Послушайте, товарищи, – спокойным тоном начал Шемякин, игнорируя направленные на него стволы автоматов, – Могу я поговорить с вашим командиром? Мы вам не враги…

– Все белые наши враги! – гаркнул в ответ один из боевиков, выходя из-за пикапа и потрясая «калашниковым», – Вы пришли в нашу страну, лишь чтобы грабить ее, а из нас сделать рабов! А теперь, вы говорите, что не враги?!

На самом деле он сказал по-английски что-то вроде «весь белый враг для мы» и так далее, но я передаю речь туземцев в сравнительно литературном переводе, чтобы не ломать язык. Впрочем, я и сам говорил на английском немногим лучше.

– Я вполне понимаю и разделяю ваше негодование. Но я и мои люди, – майор махнул рукой в сторону наших машин, – просто солдаты, такие же, как вы. Мы выполняем приказы, но не хотим воевать с вами.

– Тогда, зачем вы приезжали в город? – спросил туземец уже не столь резко и опустив ствол автомата, – Что вам надо? Почему не сбежали сразу, как остальные?

Шемякин, должно быть, решил, что на верном пути, и решил сыграть на честолюбии и гордости главаря боевиков. То, что тот поддерживал разговор и держал в узде своих головорезов, казалось хорошим знаком.

– Мы всего лишь забрали несколько человек, которые не успели сбежать. Все, чего все мы теперь хотим – покинуть вашу страну, – изобразив на лице кроткую улыбку, сказал майор, – Я так понимаю, и вы этого хотите – чтобы все белые убрались прочь. Так пропустите нас к аэродрому, и больше вы нас не увидите. Мы улетим и не вернемся.

– Лжешь, военный, – ухмыльнулся боевик, но без особой злости, скорее с презрением, – Вы слишком жадные и потому всегда возвращаетесь. С пушками и бомбами, с напалмом и ракетами. Что ж, если вернетесь – вас будет ждать горячий прием. Мы покажем вам, как умеет воевать народ Вальверде!

Майор Шемякин не перебивая выслушал хвастливую тираду главаря боевиков.

– Но сейчас, – продолжал тот, успев, по-видимому, разглядеть и подсчитать количество вооруженных людей в трех машинах и прикинув, во что выльется боестолкновение с нами, – ты прав. Нет нужды стрелять в тех, кто бежит. Убирайтесь! И передайте своим, что если они пришлют больше солдат – будет просто больше могил. Вальверде – наша земля!

Последнюю фразу-клич подхватили стоявшие позади главаря боевики. Только кричали по-своему, потрясая оружием над головами. Наоравшись вволю, они неохотно принялись отталкивать с дороги камни и мешки с песком, освобождая проезд.

Все это время я сидел на сидении «ГАЗа», истекая потом, как в бане, держа палец на спусковом крючке и стараясь смотреть сразу во всех направлениях. Орава местных, не боевики, а просто всякий сброд, обступили наши машины плотным кольцом, держась, впрочем, на почтительном расстоянии. И все равно, находиться в окружении этих смуглых, грязных, искаженных нескрываемой ненавистью лиц и под немигающими взглядами расширенных зрачков было все равно, что в озере, полном пираний. Вроде умом и понимаешь, что они не нападут, пока не почуют вкус и запах крови в воде, и в то же время осознаешь, что для этого достаточно крошечной царапинки… Они пялились на нас, что-то бормотали, сплевывали и показывали на нас пальцами, снова бормоча по-своему. Мне стоило немалых усилий делать безразличный вид, словно меня это ничуть не беспокоит.

– Спасибо, – кивнул Шемякин, стараясь не выдавать радостного волнения.

– Но сперва мы проверим, что и кого вы везете! – остудил радость майора голос главаря, – Пусть все выходят из машин и сложат оружие.

Он сделал знак рукой, и трое или четверо боевиков направились к нашим машинам.

– В этом нет никакой необходимости, – твердо сказал Шемякин, положив руку на кобуру с пистолетом.

Несколько секунд длилось молчаливое противостояние. Наш майор и главарь боевиков сверлили друг друга взглядами; хладнокровный и уверенный с одной стороны, полный ненависти, но с примесью страха – с другой.

– А, к дьяволу этих… – боевик вставил какое-то заковыристое словечко на своем языке и сплюнул, – Пусть уезжают!

Не успел я перевести дыхание, как что-то заставило всколыхнуться придвинувшуюся к нашим машинам гурьбу местных. Я скорее ощутил это напряженными до предела нервами, чем увидел или услышал. Инстинктивно оглянувшись, я успел заметить мелькнувшую над бортом микроавтобуса рыжую шевелюру и испуганное лицо одной из женщин. Длинноволосый американец, кажется, пытался пригнуть или заслонить ее голову, но было поздно. Толпа разразилась воплями. Ну все, пиши пропало…

Последующие события заняли гораздо меньше времени, чем требуется для того, чтобы о них рассказать. Не помню, кто выстрелил первым, и это не так уж важно, потому что через секунду-другую стреляли все, у кого было оружие. Майор Шемякин успел выхватить пистолет и уложить двоих из боевиков, что ринулись мимо него к машинам, прежде чем его изрешетили автоматными очередями.

Саша Абрамцев надавил на газ и вырулил на обочину, а я, выставив ствол автомата в окно, ловил в прицел красные повязки боевиков и жал на спуск. Позади грохотали «калашниковы», значит, ребята во втором «газике» и микроавтобусе тоже приняли бой. Невооруженные туземцы с воплями отхлынули от машин, но далеко не разбежались. Спереди в нас летели пули, с боков и сзади – камни и проклятия.

Мы могли бы прорваться, не будь с нами этого чертова микроавтобуса и его пассажиров. Колеса микроавтобуса забуксовали, едва он свернул с дороги на неровную глинистую обочину. У меня, как и остальных бойцов, даже мысли не мелькнуло, что можно оставить автобус, бросить Серегу, Тимура, трех женщин и еще двоих мужчин, и спасти свою шкуру. «ГАЗы» остановились, мы высыпали наружу и стали помогать пассажирам автобуса вылезти и укрыться за его корпусом. Женщины держались неплохо, во всяком случае без истерик и обмороков. Толстый профессор и переводчик тоже не паниковали. У американца даже в такую минуту с лица не сходила улыбка, а двигался он быстро и ловко, будто ему уже доводилось бывать под обстрелом.

Стрельба к этому времени чуть поутихла, потому что боевики, потеряв нескольких человек, попрятались за своими пикапами или в близлежащих зданиях, лишь время от времени высовываясь и посылая в нас короткие очереди. Мы старались беречь патроны, но вынуждены были отстреливаться, чтобы не позволить противнику перехватить инициативу.

Окинув взглядом нашу группу, сгрудившуюся под прикрытием микроавтобуса, я недосчитался одного из охранников дипмиссии. Он неподвижно лежал возле «ГАЗа». Минус двое. Нас оставалось тринадцать, но лишь восемь с оружием. И только пятеро настоящих бойцов.

– Вот вляпались-то, – прокомментировал кто-то, добавив еще фразу матом.

– Принимаю командование! – хрипло выдохнул Артем Прилепко.

Никто не стал возражать. Даже военные советники, формально старшие по званию.

– Вот что, оставаться тут нельзя! – констатировал очевидное новый командир, – К аэродрому не прорваться, даже на машинах. Нужно укрыться в каком-нибудь здании. Отступаем назад, в город.

– Назад через эту толпу? – спросил советник Еремеев, – Это самоубийство! Ты хоть понимаешь, что несешь?

– Самоубийство – стоять здесь и ждать, пока нас перестреляют. У нас выбора нет, понимаете? Все, выдвигаемся. Либо вы с нами, либо… как хотите!

– Только не бросайте нас! Мы на все согласны, только не бросайте! – выкрикнула румяная врачиха.

Я хотел было сказать рыжей пару ласковых слов насчет тупого бабьего любопытства, навлекшего беду на всех нас, но счел момент неподходящим. После скажу, если доживем. Еремеев тоже промолчал.

Выдвинулись по правилам. По углам «коробочки» встали автоматчики. Двое советников и последний кэгэбэшник, вооруженные пистолетами, по мере возможностей заполнили промежутки. В центре, разумеется, женщины и безоружные гражданские.

– Не стреляйте без крайней необходимости, – напомнил нам Прилепко, – Патронов мало.

Выйдя из-за укрытия, мы быстрым шагом двинулись к ближайшим строениям. Из толпы в нас летели камни, но мы старались не обращать на это внимания, даже когда одна из женщин вскрикнула от удара камнем по спине.

Боевики, видя, что мы отступаем, осмелели, и вокруг нас вновь засвистели пули. Большая часть из них поднимали фонтанчики пыли с земли или оставляли выщерблины на стенах зданий, до которых было уже рукой подать. Но одна царапнула мне плечо, а другая, спустя секунду, свалила на землю майора Болотникова. Еремеев и Демьянов бросились к раненому, помогли ему приподняться и затащили в узкий переулок, или, скорее, просвет между домами, где уже укрылись остальные.

Я наскоро осмотрел и ощупал свою царапину, убедившись, что она не опасна. Но Болотников получил дыру в спине, откуда хлестала кровь вперемешку с пузырьками воздуха из легких. Удивительно, что он еще не потерял сознание и мог говорить.

– Пистолет! – выкрикнул он, вцепившись в рукав своего старшего коллеги, – Дайте пистолет… и уходите. Задержу их… сколько смогу!

Еремеев, помедлив секунду, протянул майору свой пистолет и помог раненому сесть, привалившись спиной к стене. После этого мы отправились дальше. Спустя минуту или даже меньше позади раздались хлопки пистолетных выстрелов. Пять или шесть один за другим, и, с небольшой задержкой, последний. Никто не проронил ни слова, было слышно лишь тяжелое дыхание мужчин и как всхлипывали женщины.

Минус три.

Мы бежали по узкому и грязному лабиринту между строениями, стараясь держаться на задворках, подальше от крупных улиц. Здесь, на окраине города, дома представляли собой одно-двухэтажные халупы, дощатые стены которых пробивались автоматной пулей насквозь. Нужен был бетон или хотя бы кирпич. Жители этих халуп при виде нас или запирались внутри, или бросались наутек, чтобы через минуту присоединиться к преследователям.

У меня не возникало ни сомнения, ни надежды, что преследователи потеряют наш след. Да, они не видели нас и не могли прицельно стрелять, но все время знали, где мы находимся. Вокруг нашей группы то сжималось, то распускалось кольцо туземцев, обменивающихся резкими криками.

Наконец, мы наткнулись на более-менее прочное и большое каменное здание. Это был магазин, безлюдный и разграбленный, но мы не за покупками пришли. Фасад здания, конечно, выходил на улицу, и с той стороны разбитая витрина не обеспечивала никакой защиты, но внутри была кирпичная перегородка, отделяющая торговый зал от складских и служебных помещений – за ней мы и расположились. Одна дверь, через которую мы проникли в магазин, выходила на задний двор, заставленный мусорными контейнерами и пустыми деревянными ящиками. Эта прочная железная дверь запиралась изнутри на засов, но до поры до времени мы оставили ее открытой. Другая дверь, обычная, филенчатая, вела в торговый зал, где между опрокинутых полок пол был усеян остатками разбросанных и раздавленных товаров.

Тут женщины дали волю слезам. А я заметил, что нас стало еще на одного меньше – пропал патлатый переводчик. Когда и где его подстрелили я не мог вспомнить. Ну и черт с ним, он мне с самого начала не понравился. Да и какой он, к черту, переводчик? Впрочем, на агента ЦРУ или дипломата он походил еще меньше.

Минус четыре.

– Все целы? – спросил Прилепко.

Обошлось без серьезных ранений, не считая царапин, вроде как у меня, ссадин и ушибов. Женщины и профессор Лебедев в изнеможении опустились на скамью вдоль стены. Старик все никак не мог отдышаться после пробежки и держался за сердце. Демьянов занял позицию у выхода на задний двор, Абрамцев у двери, выходящей в зал. Оттуда, через разбитую витрину и дверной проем главного входа, виднелась и простреливалась небольшая парковка перед входом в магазин. К черному же входу можно было прокрасться лишь поодиночке или вереницей, как пробирались мы. Это место годилось для обороны.

– Что теперь? – спросил полковник Еремеев.

– А что теперь? Ждем…

Вы спросите – почему мы не вызвали помощь по рации? Была у нас рация в одной из машин, но закрепленная на приборной панели. Слишком громоздкая, чтобы таскать с собой. Последний сеанс связи состоялся после того, как мы взяли пассажиров и направились вон из города. Но как только «газики» оказались в руках бунтарей, связь с нашими войсками, удерживающими аэродром, была потеряна. Рано или поздно нас хватятся, может, даже начнут искать, но рассчитывать на скорый приход помощи не приходилось. К тому же, солнце уже клонилось к закату, а в темноте в город не сунется и взвод спецназа.

Через считанные минуты вокруг нашей крепости послышались голоса, замелькали черноволосые головы туземцев и красные повязки боевиков. После одной глупой попытки ворваться внутрь, в которой они потеряли троих или четверых, боевики отступили и больше под пули не совались. Торопиться им было некуда. А спустя час с нами соизволили вступить в переговоры…