Текст книги "Все под контролем (Сборник)"

Автор книги: Алексей Калугин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 7

Малявин с Фростом успели сдать образцы в лабораторию Департамента за десять минут до ее закрытия. Акцентируя особое внимание на том, что дело не терпит отлагательств и находится под личным контролем Барциса, инспекторы сумели добиться твердых заверений, что результаты исследований будут готовы к завтрашнему утру.

И все же на следующий день, несмотря на все обещания, сотрудник лаборатории появился в кабинете инспекторов только ближе к обеду. Но был это не простой лаборант, обычно бегающий по этажам с документацией, а сам Игорь Кравич, о котором руководитель лабораторного отдела Департамента без тени улыбки говорил: «Если Кравич уйдет из лаборатории, ее придется закрыть». Кравич являл собой редкий тип не просто мастера, а подлинного фаната дела, которому посвятил жизнь. Он владел практически всеми методами исследования материи, позволяющими определить ее возраст. Рассказывают, что как-то раз он на спор определил точные даты и места изготовления трех совершенно одинаковых на первый взгляд носовых платков, всего лишь потерев материю между пальцами. Возможно, это была всего лишь байка. Но по поводу результатов, полученных Кравичем в лабораторных условиях, сомнений ни у кого не возникало.

Войдя в кабинет, Кравич бросил на стол перед Фростом стандартную синюю папку, а сам упал в кресло, ладонью прикрыв глаза от яркого света.

– Кофе… – едва слышно выдохнул он.

– Момент…

Малявин выбежал за дверь и вскоре вернулся с двумя стаканами пойла, изготовляемого кафе-автоматом.

Приняв из его рук первый стакан, Кравич осушил его единым залпом, словно принимал лекарство.

Возможно, вкус у кофе был и отвратительным, но кофеина в нем было достаточно. Сделав глубокий вдох, Кравич смог отвести ладонь от глаз и взглянуть на дневной свет покрасневшими от бессонницы глазами.

– Опять всю ночь работал? – с сочувствием спросил Фрост.

Кравич молча кивнул.

Малявин протянул ему второй стакан кофе.

– Ну и задачку вы мне подкинули! – сделав глоток, с восхищением цокнул языком Кравич.

– Удалось обнаружить что-нибудь любопытное? – насторожился Малявин.

– Все здесь, – Кравич стукнул ногтем по принесенной папке.

Фрост раскрыл лежавшую перед ним папку и начал перебирать подшитые в ней листы, с восхищением и полнейшим непониманием всматриваясь в безупречную четкость вычерченных самописцами графиков, аляповатую пестроту цветных спектрограмм и восхитительную строгость бесконечных столбцов чисел.

– Это годится для отчета, – прихлопнул бумаги ладонью Малявин. – А нам ты простым человеческим языком объясни, что тебе удалось выяснить? Эти две картины настоящие или нет?

– Что ты понимаешь под словом «настоящие»? – как-то очень уж хитро посмотрел на инспектора Кравич.

– Эти картины принадлежат кисти Ван Гога? – задал более конкретный вопрос Фрост.

– Да, – уверенно ответил Кравич.

– Черт! – с досадой щелкнул пальцами Малявин.

– Но Ван Гог не мог их написать, – добавил Кравич.

Оба инспектора с немым недоумением воззрились на эксперта, который, откинувшись в кресле, спокойно попивал свой кофе.

– Как прикажешь это понимать? – первым пришел в себя Фрост.

– Все по порядку, – поставив опустевший стакан на стол, Кравич подался вперед, в сторону слушателей. – В первую очередь я подверг компьютерному анализу голографические снимки обеих картин. Как вам, должно быть, известно, можно подделать стиль и манеру рисования того или иного художника, но движения грифеля его карандаша или мазки кисти неповторимы, как почерк человека. При тщательном анализе подделку всегда можно отличить, если имеется необходимое для точного сравнения количество образцов, достоверно принадлежащих интересующему нас мастеру. С Ван Гогом никаких проблем нет, поскольку образцов его художественного «почерка» более чем достаточно. После проведенного анализа компьютер дал ответ, что обе картины – и «Нарциссы», и «Мост над бурными водами» – принадлежат кисти Ван Гога со степенью вероятности 99,97 процента. Более точный результат удается получить крайне редко.

– Значит, это все же настоящий Ван Гог? – спросил Фрост, не выдержав томительного ожидания.

– Совершенно верно, – подтвердил Кравич. – Дальнейшее вас интересует?

– Конечно, – поспешил заверить его Малявин.

– Анализ доставленных вами образцов полотна и красок с обеих картин однозначно свидетельствует о том, что изготовлены они были в 60-е годы XIX века. Если бы кто-то попытался позднее воспроизвести технологии того времени, то даже в случае абсолютной неотличимости химического состава красок и полотна от оригиналов, на подделку указали бы характерные примеси, попавшие в материалы из атмосферы. Но вот углеродный анализ тех же материалов свидетельствует об обратном – их возраст не два с лишним века, а всего несколько лет…

– Наш нынешний год сопряжен с 1864 годом, – быстро прикинул в уме Малявин. – Значит, кто-то мог привезти из того времени полотно, краски и кисти, которыми пользовался и Ван Гог…

– А заодно доставил в наше время и самого Ван Гога, – усмехнувшись, добавил Фрост. – Все было бы прекрасно, только в 1864-м Винсенту едва исполнилось одиннадцать лет.

– Да, – задумчиво потер подбородок Малявин. – Несостыковочка получается.

– Может быть, вы все же дослушаете меня до конца, а потом уже будете высказывать свои умозаключения? – недовольно глянул на инспекторов Кравич.

– Да-да!

– Конечно!

– Ну так вот, – Кравич расправил на колене край прожженного кислотой халата. – Судя по голокопиям, слой красок на картинах находится в идеальном состоянии. Подобное, скажу я вам, возможно только в том случае, если покрыть картину стабилизирующим составом не позднее чем через год после ее написания. Вот, собственно, и все, что я могу вам сообщить по данному вопросу… Да, для консервации картин был использован стандартный стабилизатор «200-В», имеющийся в продаже в любом художественном салоне.

Оттолкнувшись руками от подлокотников, Кравич одним движением поднялся на ноги и направился к двери.

– Эй, постой! – окликнул его Фрост. – Ты хочешь сказать, что картины стабилизатором покрывал сам Ван Гог?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Кравич. – Я рассказал вам все, что мне удалось обнаружить. А откуда появились эти картины – решать вам.

С этими словами главный эксперт Департамента контроля за временем, хлопнув дверью, покинул кабинет, оставив двух озадаченных инспекторов в состоянии глубокой задумчивости.

Глава 8

Фрост еще раз, без всякой надежды, перелистал страницы оставленной Кравичем папки. В самом конце, после графиков и диаграмм, был подшит лист с напечатанными на принтере пятью строчками, в которых говорилось примерно то же самое, о чем только что рассказал инспекторам эксперт.

– С таким заключением к шефу не пойдешь, – захлопнув папку, посмотрел на напарника Фрост.

– Да уж, – согласился тот и, собрав оставленные Кравичем пустые стаканы, кинул их в контейнер для мусора. – Картины написаны Ван Гогом, но написать их он не мог, – процитировал Малявин слова эксперта и, недолго подумав, добавил: – Абсурд!

– Давай посмотрим на дело с другого конца, – предложил Фрост. – Кравич утверждает, что картины были покрыты слоем стабилизатора не позднее года после их написания. Стабилизирующий состав «200-В» начал использоваться лет тридцать назад. Следовательно, как ни крути, мы имеем дело с махинациями во времени. Либо стабилизатор был отправлен в прошлое, либо картины, сразу же после их создания, каким-то образом попали в наши дни.

– Картины никак не могли оказаться в нашем времени сразу после того, как вышли из-под кисти Ван Гога, поскольку предыдущий период сопряжения настоящего времени с последней четвертью XIX века закончился 45 лет назад, еще до создания стабилизатора «200-В». А следовательно, логичнее предположить, что флаконы со стабилизатором были переправлены в XIX век.

– И были торжественно вручены одиннадцатилетнему Ван Гогу, который хранил их всю жизнь и использовал перед самой смертью, – продолжил Фрост. – А законсервированные картины он спрятал в условленном месте, о котором заранее договорился с таинственным незнакомцем, подарившим ему стабилизирующий состав. Ну а хитрый контрабандист сразу же после знакомства с малолетним Ван Гогом отправился в сопряженный с сегодняшним днем виток временной спирали и в 1992 году извлек картины из тайника и теперь продает их с аукциона.

Малявин как будто не обратил внимания на откровенно насмешливый тон напарника.

– Я думаю, все происходило не совсем так, как ты описал, – сказал он. – Но сама идея мне нравится.

– Ты это серьезно? – недоверчиво сдвинул брови Фрост.

– Абсолютно, – кивнул Малявин. – Иначе просто невозможно объяснить происхождение картин.

– Все равно получается несостыковка, – покачал головой Фрост. – Даже если предположить, что картины были доставлены к нам из 1992 года, выходит, что с момента их написания до продажи прошло больше века. А Кравич уверяет, что материалам, использованным для создания картин, всего-то несколько лет. Такое впечатление, что кто-то вырывал их буквально из рук художника, быстро покрывал стабилизатором и сразу же тащил на аукцион.

– Подобное могло бы произойти не в наши дни, а, скажем, лет через двадцать, – возразил Малявин. – Если, конечно, не брать в расчет возможность того, что одиннадцатилетний Ван Гог, создав несколько шедевров, подарил их незнакомому дяде, а потом надолго забросил занятия живописью. Быть может, определяя возраст материалов, Кравич не учел того, что они были защищены от контактов с окружающей средой слоем стабилизатора, а поэтому и старели медленнее?

– На результаты углеродного анализа это не влияет, – возразил Фрост.

– Ну, значит, где-то еще была допущена ошибка! – досадливо взмахнул рукой Малявин. – В противном случае, имея на руках предоставленные Кравичем результаты экспертизы, можно смело садиться за пересмотр основных постулатов темпористики! Нам сейчас только этого и не хватало!

Подумав, Фрост решил, что спорить с основоположниками темпористики сейчас действительно не время.

– Хорошо, – миролюбиво произнес он. – Что ты предлагаешь?

– Предлагаю принять за рабочую версию возможность того, что некий весьма хитрый и расчетливый контрабандист из нашего времени связался с человеком из XIX века, близко знакомым с юным Ван Гогом…

– И передал ему на хранение флаконы со стабилизирующим составом, чтобы он при случае…

– Нет-нет-нет, – хитро улыбнувшись, покачал указательным пальцем Малявин. – Он просто предложил ему внимательно наблюдать за будущим художником, обещая за это регулярное вознаграждение. Передать ему стабилизирующий состав и договориться о месте, где будут спрятаны картины, он рассчитывает лет эдак через двадцать. После этого он отправляется в 1992 год, находит место, выбранное им в качестве тайника, и, обнаружив в нем картины, убеждается в том, что его партнер из XIX века поступил с ним честно. Он извлекает картины из тайника и, вернувшись в наше время, продает их с аукциона. Теперь у него есть деньги и для собственного безбедного существования, и для выплаты вознаграждения своему партнеру из прошлого. Ему остается только дождаться нужного времени и переправить в XIX век стабилизирующий состав.

– В принципе такое возможно, – подумав, согласился Фрост. – Но в целом практически неосуществимо. При воздействии одновременно на два временных витка, не относящихся к настоящему времени, возникает слишком много элементов неопределенности. Что, если, получив картины и деньги за них, наш гипотетический контрабандист попросту забудет о том, что ему еще только предстоит переправить своему партнеру из прошлого стабилизирующий состав? Или по какой-то иной причине не сможет этого сделать? Или же попросту не заплатит своему партнеру вознаграждение, в связи с чем сделка окажется расторгнутой?

– Но если картины уже здесь, значит, у него все получилось, – ответил Малявин. Секунд двадцать он наблюдал за напарником, задумчиво постукивающим кончиком карандаша по столу, после чего добавил: – Поделись, если у тебя на уме есть что-нибудь более интересное?

Фрост кинул карандаш в подставку для авторучек.

– И каким же образом ты собираешься вести поиски этого предполагаемого злоумышленника? – взглянув на Малявина, спросил он. – Со стороны торговцев, продавших картины, к нему подобраться не удалось…

– Естественно, – кивнул Малявин. – Мы ведь имеем дело не с новичком, а с профессионалом очень высокого класса. Человек, спланировавший и провернувший столь сложную операцию, должен разбираться в теории темпористики не хуже университетских золотых голов. Да и практика у него должна быть серьезная. Прежде всего нам следует проверить всех известных контрабандистов, чтобы выяснить, чем занят сейчас каждый из них.

– Особое внимание следует обращать на тех, кто внезапно отошел от дел, – добавил Фрост. – Не думаю, чтобы человек, сорвавший куш на Ван Гоге, продолжал бы мотаться в прошлое с рюкзаком, набитым безделушками.

– Ошибаешься, – возразил ему Малявин. – Если наша догадка верна, то нашему клиенту необходимо время от времени бывать в прошлом для того, чтобы напоминать своему партнеру о его миссии. К тому же для некоторых контрабандистов перебрасывание товаров из одного времени в другое это не столько способ заработать на жизнь, сколько своего рода вид спорта.

– Или даже своего рода искусство, – усмехнулся Фрост. – Вспомни хотя бы Марина. Сколько раз он уже отбывал срок в зоне безвременья, но как только вновь оказывается на свободе, первым делом покупает новый темпоральный модулятор.

– Кстати, Марин вполне мог бы провернуть операцию вроде этой, с Ван Гогом. Лет пять назад он, помнится, попался на том, что пытался договориться с Цезарем Борджиа, чтобы тот заказал работавшему на него в то время Леонардо да Винчи авторскую копию с портрета Джоконды.

– Да, – подумав, согласился Фрост. – Если бы Марин собрался как-нибудь описать все свои дела, включая те, о которых агентам Департамента ничего не известно, то получился бы великолепный учебник для стажеров.

– И пособие для начинающих контрабандистов.

– Марин, Марин, Марин… – Фрост трижды провел пальцем над контактной светоячейкой компьютерной клавиатуры. – На этот раз Марин вне подозрения, – сообщил он, бегло просмотрев появившееся на экране досье. – У него железное алиби. Вот уже почти год, как он находится в зоне безвременья.

– Какой у него срок?

– Год и два месяца. От стандартного обвинения, – нелицензированное использование темпорального модулятора, – Марин отказываться не стал. А вот товар, который должен был находиться при нем, до сих пор не найден.

– А Марин, естественно, божится, что путешествовал в прошлое исключительно с познавательными целями, – усмехнувшись, качнул головой Малявин.

– Естественно.

– Давай в таком случае с него и начнем. Возможно, он сможет подсказать нам направление для дальнейших поисков.

– Ты думаешь, Марин станет сдавать своих коллег? – Фрост скептически поджал губы.

– А мы и не будем просить его об этом, – хитро улыбнулся Малявин. – Просто поделимся с ним нашей версией и попросим сделать свои замечания. Марин уже почти год находится в зоне безвременья, и посетители у него, как я думаю, бывают нечасто. Он не откажет себе в удовольствии порассуждать на интересную для него тему. А между делом, глядишь, и сообщит нам что-нибудь полезное.

Глава 9

Что представляет собой зона безвременья, внятно не может объяснить ни один из признанных корифеев темпористики. На иллюстрациях в учебниках зона безвременья занимает пространство между витками временной спирали, которая сама по себе всего лишь наглядная модель, а вовсе не точное воспроизведение того, что на самом деле представляет собой непрерывный поток времени. С таким же успехом, исследуя строение молекул, можно ожидать, что воочию увидишь разноцветные шарики, соединенные друг с другом тонкими проволочками.

И тем не менее зона безвременья существовала. Вход в нее можно было открыть с помощью любого, даже самого примитивного темпорального модулятора. Так же не составляло труда открыть и выход, вот только никогда нельзя было определить заранее, в какое время он приведет, поскольку в зоне безвременья не действовал принцип сопряженности витков временной спирали.

Сразу же после открытия зоны безвременья было предложено использовать ее для сброса токсичных отходов. Естественно, столь мудрое решение могло зародиться только в голове кого-нибудь из членов правительства. К счастью, Департаменту контроля за временем удалось добиться наложения вето на этот проект.

Сам Департамент, создав несколько постоянных узлов перехода в зону безвременья, приспособил ее под место отбытия наказания для нарушителей закона о межвременных переходах. В зоне безвременья человек не испытывал абсолютно никаких физиологических потребностей, что значительно упрощало и удешевляло содержание правонарушителей. Даже больные с хроническими заболеваниями на время заключения забывали о своих недугах.

Заключенному надевался на руку электронный браслет с персональным кодом, после чего осужденный проходил через камеру перехода и исчезал в бездне безвременья. Вновь дверь камеры открывалась перед ним только тогда, когда старший охранник набирал на пульте управления код заключенного. Сам наказуемый, в случае необходимости, мог так же с помощью браслета связаться с охранниками и попросить о встрече.

Все нарушители закона, направляемые Департаментом контроля за временем для отбытия наказания в зону безвременья, были неплохо подкованы в области как теоретической, так и практической темпористики, поэтому за все время существования подобной практики наказаний не было ни единого случая, чтобы кто-либо из заключенных попытался скрыться от охранников, сняв с руки браслет. Каждый из них отлично понимал, что самостоятельно выбраться из зоны безвременья ему не удастся никогда. Избавившись от браслета, можно было только превратить определенное судом наказание в бессрочное заключение в пустоте.

Глава 10

Охранник вставил в щель определителя пропуск, который вручил ему Фрост, и пробежал глазами появившуюся на экране информацию.

– Павел Марин, – прочитал он. – Срок: год и два месяца. Отбыл: девять месяцев и двенадцать дней. Дополнительное расследование? – спросил он, подняв взгляд на инспекторов.

– Частный визит, – мрачно буркнул в ответ Малявин.

Вообще-то охранника стоило бы поставить на место. Получив удостоверение инспектора Департамента и одноразовый электронный пропуск, он не имел права расспрашивать посетителей о том, с какой целью они хотят встретиться с заключенным. Его дело – открыть вход. Да только не хотелось сейчас инспектору цепляться к охраннику, – и без того настроение было мерзкое.

Охранник понял, что едва не нарвался на неприятность. Вручив Фросту два электронных браслета, он набрал на клавиатуре код заключенного Павла Марина и молча указал инспекторам на дверь камеры перехода.

– Посетители у Марина бывают? – задал вопрос охраннику Малявин.

– Редко, – ответил тот. – Примерно раз в месяц заглядывает к нему двоюродный дядя. Приносит книги, краски и холсты, – заметив недоуменно приподнявшуюся бровь инспектора, охранник счел нужным пояснить: – Марин неожиданно открыл в себе талант живописца.

– Ну и как у него, получается? – спросил Фрост.

Охранник презрительно скривился.

– Мой трехлетний сынишка рисует лучше.

Дождавшись щелчка автоматического замка, Малявин открыл дверь, по внешнему виду ничем не отличавшуюся от тысяч других, которые ему приходилось открывать. Однако здесь, за стандартной, выполненной под дерево облицовкой, крылась толстая стальная плита, пронизанная многочисленными полостями, заполненными сложной автоматикой и проводами.

Переступив порог, инспекторы оказались в ярко освещенной камере, похожей на кабину лифта. Напротив двери, через которую они вошли, находилась еще одна, точно такая же.

Как только первая дверь закрылась, над второй зажглось узкое горизонтальное табло, по которому быстро побежала красная полоса. Наблюдая за индикатором перехода, Малявин застегнул на руке браслет, который передал ему Фрост.

Едва красная полоска заполнила все табло, цвет ее сменился на зеленый. В двери щелкнул замок. Фрост легонько толкнул дверь, и она плавно отошла в сторону.

Инспекторам и прежде доводилось бывать в зоне безвременья, и оба они представляли себе, что именно следует ожидать после того, как откроется вторая дверь камеры перехода. Но к жутковатому ощущению падения в бездну, возникающему всякий раз в первое мгновение после перехода в зону безвременья, привыкнуть было невозможно.

Взявшись рукой за край дверного косяка, Фрост в нерешительности замер. За порогом была пустота.

И не только за порогом. Пустота простиралась во все стороны, заполняя собой все доступное взгляду пространство. Единственной материальной вещью, за которую можно было ухватиться рукой, оставалась дверь.

Пустота за порогом была черная, густая, глубокая, бесконечная, как сама вечность. Казалось, стоит протянуть руку, и рука исчезнет, проглоченная пустотой. Но, что странно, одновременно с этим темнота была абсолютно нереальной, похожей на задник декорации для театральной постановки, действие которой происходит ночью. В этом алогичном, противоестественном пространстве отказывали все органы чувств, помогающие человеку в обычной обстановке определять свое местоположение. Взгляд бесцельно блуждал по сторонам, стараясь поймать хоть какой-то ориентир, указывающий, где находится верх, а где низ. Глаза, пытаясь бороться с пустотой и мраком, напрягались до тех пор, пока не начинало казаться, будто непроглядную тьму пронизывают мириады крошечных, ослепительно ярких звездочек.

Впрочем, продолжалось все это недолго. Если у прибывшего в зону безвременья человека не было проблем с вестибулярным аппаратом, то головокружение и растерянность исчезали спустя несколько секунд.

Фросту, для того чтобы прийти в себя после перехода, потребовалось лишь сделать глубокий вдох. Он шагнул за порог и оглянулся на задержавшегося в камере перехода Малявина.

Как только оба инспектора покинули камеру, дверь автоматически закрылась, и тотчас же все ее линейные размеры сжались в точку, затерявшуюся во тьме. Однако с таким же успехом можно было предположить, что дверь стремительно унеслась куда-то вдаль, сделавшись почти неразличимой, – находясь в пустоте и не имея никаких определенных ориентиров, судить о расстоянии было невозможно.

Впрочем, как только дверь камеры перехода исчезла, выяснилось, что окружающее пространство не так уж и пусто.

– Добро пожаловать, господа! – услышали инспекторы позади себя приветливый голос и, оглянувшись, увидели человека, сидевшего прямо в пустоте так, словно под ним находилось просторное кресло.

На вид человеку было лет пятьдесят или чуть больше. Лицо у него было широкое и открытое, а роскошная грива чуть вьющихся волос придавала ему некоторое сходство с Бетховеном. Одет он был в домашний костюм из темно-синего плюша: штаны и короткая курточка, подпоясанная плетеным шнурком с широкими кистями на концах. На ногах – шлепанцы с острыми, загнутыми кверху носами.

Неподалеку от него, так же прямо в пустоте, стоял или, быть может, правильнее было бы сказать, висел телемонитор, рядом с которым располагалась небольшая стойка, заполненная видеодисками. В зоне безвременья не действовали никакие средства связи, но заключенные могли, заблаговременно ознакомившись с программой, заказать ту или иную телепередачу, с тем, чтобы получить ее, записанной на видеодиск. Работал телемонитор от аккумуляторных батарей, срок службы которых в зоне безвременья был практически неограничен.

За телемонитором висела в пустоте полка с книгами, причем книг было значительно больше, чем видеодисков. Рядом стоял небольшой мольберт с наброшенной поверх него широкой полосой белой материи.

– Хотя я и не имею чести знать вас, но тем не менее рад вас видеть, господа, – приветливо, как старым знакомым, улыбнулся инспекторам заключенный. – Гости у меня бывают нечасто. Прошу вас, присаживайтесь.

Он сделал приглашающий жест рукой, как будто указывая на несуществующие кресла.

– Павел Марин? – сделав шаг вперед, строго официальным голосом осведомился Малявин.

– А вы рассчитывали встретить здесь кого-то другого? – едва заметно улыбнулся заключенный.

– Инспекторы Департамента контроля за временем Малявин и Фрост, – Малявин протянул Марину свое служебное удостоверение. – Отдел искусств.

– И чему же я обязан вашим визитом? – спросил заключенный, даже не взглянув на удостоверение.

Фрост, отставив руку назад, попытался нащупать невидимую опору, которая в зоне безвременья сама собой появлялась именно там и тогда, когда возникала необходимость в ней.

– Смелее, молодой человек, – подбодрил его Марин. – Рукой вы ничего не найдете. Полностью положитесь на свои драгоценные ягодицы.

Фрост резко опустился вниз и почувствовал, что сидит на ровной, в меру податливой горизонтальной поверхности. Откинувшись назад, он прижался спиной к невидимой спинке.

– Интереснейшее место, – сказал, поведя руками по сторонам, Марин. – Я здесь уже не в первый раз, но все время открываю для себя что-то новое.

Малявин подошел к телемонитору и провел кончиками пальцев по его верхней горизонтальной поверхности, на которой не было даже следов пыли.

– Новости смотрите, Марин? – повернув голову в сторону заключенного, спросил он.

– Нет, – равнодушно покачал головой тот. – Дома, бывало, иногда смотрел… Между делом, за едой… А сейчас не испытываю абсолютно никакого интереса. Я заказываю только видеодиски с фильмами. Да и то старые, хорошо знакомые, чтобы не увидеть вдруг какую-нибудь несусветную чушь или, прости господи, похабщину… Чего я совершенно не переношу, так это бездарности и пошлости.

– Значит, и про Ван Гога вам ничего не известно?

– Ван Гог – один из моих любимых художников, – улыбнулся Марин. – Что конкретно вас интересует, инспектор?

– Что вы думаете об этом? – Фрост протянул Марину репродукции семи новых работ художника.

Несколько минут Марин внимательно рассматривал предложенные ему изображения. Как отметил Малявин, особенно долго задержался его взгляд на картине «Нарциссы».

– Имея в распоряжении только репродукции, очень трудно сделать какие-либо конкретные выводы, – Марин вернул фотографии инспектору. – Очень похоже на Ван Гога, но я никогда прежде не встречал эти картины ни в одном из каталогов художника. Поскольку творческое наследие Ван Гога уже давно изучено и аккуратно систематизировано, можно сделать вывод, что вы, скорее всего, имеете дело с искусно выполненными подделками. Хотя следует признать, что если бы картины действительно принадлежали кисти Ван Гога, то могли бы украсить коллекцию любого музея.

– А что бы вы сказали, если бы узнали, что эти картины подлинные? – спросил Фрост.

– Сказал бы, что этого не может быть, – ответил Марин. – Я понимаю, на что вы намекаете. Вас, конечно же, интересует не моя оценка этих картин, а мое профессиональное мнение по поводу того, каким образом могла быть осуществлена их доставка в наше время, – Марин перевел взгляд с одного инспектора на другого. – Право же, я смущен, господа. Я знаю, что в Юридической академии до сих пор не существует специального отделения для подготовки кадров, так необходимых Департаменту контроля за временем, и выпускникам, выбравшим для себя нелегкую стезю распутывания временных петель, приходится перенимать опыт у более старших и опытных товарищей уже в период стажировки. Но вы, судя по возрасту, уже миновали этот непростой период своей жизни. Неужели я должен излагать вам принцип сопряженности, чтобы убедить вас в том, что в настоящее время контрабанда картин Ван Гога физически невозможна. Благоприятный период наступит лет через двадцать. Вот тогда уж вам придется внимательно следить за музеями и частными коллекциями, имеющими в своих собраниях работы великого голландца. Но даже тогда вы можете быть совершенно спокойны на мой счет. Я – законопослушный гражданин.

Пока Марин произносил свою речь, Малявин изучал стоявшие на полке книги. В основном это были художественные произведения. Вперемешку стояли дешевые издания в мягких переплетах: Пруст, Агата Кристи, Джойс, Желязны, Набоков, Дик и еще с десяток других неизвестных инспектору авторов.

– Законопослушные граждане не отбывают сроки в зоне безвременья, – довольно язвительно заметил Фрост.

– Всему виной несовершенство законодательной системы, – спокойно возразил ему Марин. – Ни разу за всю свою практику, которую рассчитываю продолжать и в дальнейшем, я не предпринимал попыток вывезти из прошлого произведение, внесенное в Каталог всемирного наследия. Хотя предложения были. И, надо заметить, весьма соблазнительные. Кому, скажите мне, я причиняю вред тем, что нахожу и доставляю в наше время работы никому не известных ремесленников и непризнанных художников, чьи имена затерялись в веках, если их произведения, на мой взгляд, представляют определенный интерес?

– Да? А как насчет копии «Джоконды», которую вы собирались заказать Леонардо через подставных лиц?

– Это вы Цезаря Борджиа называете подставным лицом? Леонардо работал по его заказам. К тому же речь шла не совсем о копии.

– Но вы же собирались заказать второй ее портрет!

– Ну и что? Я же не собирался везти его в настоящее время.

– Тогда для чего вам он понадобился?

– Просто хотел посмотреть, как Мона Лиза будет выглядеть без своей глупой ухмылочки.

– Не проще ли было взглянуть на живую Джоконду?

– На живую? – Марин усмехнулся и покачал головой. – Это была не женщина, а дьяволица. К ней страшно было даже подойти. Кроме того…

– А как насчет Ван Гога? – перебил Марина Фрост.

– Разве я еще не ответил на ваш вопрос? – удивленно поднял брови Марин. – В настоящее время доставка картин Винсента Ван Гога из прошлого неосуществима, в силу существующих физических законов, которые никто, ни за какие деньги не сможет отменить.

– И тем не менее все семь картин, репродукции которых мы вам показали, являются подлинниками, – сказал Малявин. – Как установила самая тщательная экспертиза, их не мог написать никто, кроме Ван Гога.

– Серьезно? – удивленно приподнял бровь Марин.

– Но при этом те же эксперты оценивают их возраст максимум в пару десятилетий, – продолжал Малявин. – Так что, как ни крути, налицо факт контрабанды.

– И что же вы хотите от меня? – взгляд у Марина был подобен взгляду младенца, незнакомого с самим понятием греха.

Он прекрасно понимал, что привело к нему инспекторов, но хотел, чтобы кто-нибудь из них сам в этом признался. Для него это было бы маленькой победой в заочном поединке с Департаментом контроля за временем.