Текст книги "Рассказы (СИ)"

Автор книги: Александрина Dia Feliz

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

– Да что ты такое говоришь! Сбрендил, Петя? – Вечно улыбающийся Семён в этот раз был предельно серьезен.

Помолчали с полминуты.

– А если после этого все закончится? У них все равно нет шансов, а у нас ребенок. – Тихо заговорила Марина, боясь поднять глаза на собеседников.

Решение проблемы уже давно витало в воздухе ожидая, кто из оставшихся в живых первым решиться его предложить. Мерзкая и постыдная, но все же необходимость выбрать, будешь ли ты мертвым гуманистом, либо живой сволочью. Умирать не хочет никто, а что поделаешь?

– И я об этом! – подтвердил Петр. – Семья у меня. А те даже не поймут нифига – они… Вы и не видели небось, кто-то уже потерял сознание, кто-то полностью невменяем. Впрочем, это почти одно и то же…

– Ладно вам… – Помедлив, заговорил Семён, доставая из какой-то коробки и передавая ему объемистый газетный сверток. – Там еще две обоймы в комплекте… На всех должно хватить… Только я, это… С тобой не пойду…

– Я и сам справлюсь. – Каким-то необычно холодным тоном ответил Петр.

Он принял протянутый сверток, тяжело вздохнул и вышел. Семён проводил его тяжелым взглядом и покачал головой, прикрывая дверь в комнату. За спиной послышался тихий всхлип, и он обернулся. Сидящая за столом Марина плакала навзрыд, закрывая покрасневшее лицо руками и тихо подвывая.

Хранитель.

– Молодой человек! Я к кому обращаюсь? Не нужно меня игнорировать!

Сталкер обернулся на голос. Помотал головой и снова посмотрел в полумрак подъезда.

– Вы что, оглохли что ли?

Видение и не думало никуда исчезать. Тогда он попробовал вытереть рукавом стекла противогаза. Получилось очень глупо и совсем не помогло.

– Может, вы немой?

– Нет… – очень тихо ответил сталкер.

– Вот и хорошо. Сейчас я вам все объясню.

Прямо перед ним в темном загаженном подъезде стояла молоденькая девушка. Без противогаза, без защитного костюма, в обычном белом халате, похожем на врачебный. Нет, всякие чудаки иногда встречались на поверхности, но что-то подсказывало сталкеру, что эта девушка – не одна из них. Какая-то она была чистая, в идеально белом халате, умытая, даже слишком чистая для вонючей помойки, в которую за двадцать лет превратился город.

– Ну, чего вы на меня таращитесь, молодой человек?

– Вы вообще кто?

Сталкер был просто уверен, что это какая-то галлюцинация. Он даже представил себя со стороны – стоящим в темном подъезде и разговаривающим с пустотой. Хорошо хоть товарищи его сейчас не видели.

– А вы не знаете, кто я? – девушка изобразила на лице крайнюю степень удивления. – И даже не догадываетесь?

– Тушенка была просроченной? Как так? Я же ее и посмотрел и понюхал, прежде чем есть!

– Какая еще тушенка?

– Которую я сегодня ел.

– Ну и при чем тут тушенка, которую вы сегодня ели? Я о другом вам сказать хотела. Сейчас выйдете из подъезда и сразу налево, к метро. И побыстрее, никуда не сворачивайте.

– Чего? – теперь сталкер даже чувствовал себя обиженным – его глюк еще рассказывал, что и как ему делать.

– Не чего, а кого! – девушка, кажется, начинала сердиться. – Я вам говорю – вы делаете. Серьезно, я вам сейчас очень хороший совет дала.

– Какой еще совет?!?!

– Я ж говорю – дуй к метро, придурок. Та гадость, от которой ты в подъезд спрятался, ждет тебя прямо за правым углом дома. Она тебя унюхала и теперь сидит в засаде.

Сталкер ничего не ответил. Да и стоило ли вступать в споры с собственными галлюцинациями? Он развернулся и решительно шагнул из подъезда.

– Стой! Куда пошел! – девушка бросилась вперед и повисла у него на плече. Сталкер с ужасом понял, что ее прикосновение вполне реально – он даже чувствовал, как она с силой тянет его обратно, в подъезд.  «Лёша, Леша, ну послушай меня» – повторяла она.

– А откуда ты знаешь, что меня Лёша зовут? – спросил сталкер, позволяя девушке втащить себя в темноту подъезда.

– Ну вот! Даже упрямиться перестал! – девушка заулыбалась и отпустила руку сталкера. – Я все знаю, когда это нужно знать.

– А кто ты?

– Ты все равно не поймешь. – девушка присела на ступеньки и тяжело вздохнула. – В общем, я уже умерла.

– Что??? – Лёша внимательно посмотрел на девушку. Мертвой она явно не выглядела.

– А так! Все случилось еще тогда, в первые дни. Я почти не помню, что там было. А потом, когда уже все кончилось, я видела много наших. Там наверху, (при этих словах девушка многозначительно ткнула пальцем в потолок подъезда), когда нас распределяли,  мне сказали, что я подхожу у них на самую ответственную работу. Вот так я снова тут и оказалась.

– И что ж это за работа такая? – заворожено спросил сталкер Лёша.

Только сейчас он понял очень странную вещь – он различал девушку в темноте подъезда только потому, что ее кожа чуть заметно светилась. «И как я этого сразу не понял?» – думал он.

– Работа и правда ответственная – я помогаю нужным людям! Я – хранитель! – с гордостью заявила девушка. – Вот ты тоже нужен и потом сделаешь очень много хороших и добрых дел. Поэтому сейчас и нужно, чтобы ты жив остался. Вот так вот!

Сталкер ошарашено молчал.

– Ой, (хранитель густо покраснела) я совсем забыла, что нужно было сделать… А еще удивилась, мол какой вы упрямый… Какая ж я все-таки бестолковая… А теперь приступим к моим непосредственным обязанностям! – заявила девушка и, вставая со ступенек, сделала непонятный пасс руками. – Меня нет!

– Тебя нет… – автоматически повторил сталкер Лёша.

– Ты меня не видел!

– Я тебя не видел…

– А теперь развернулся и пошел к метро! Тебе плохо и срочно нужно к врачу!

– Что-то мне плохо… – тихо сказал сталкер, медленно вышел из подъезда и поплелся в сторону метро.

Девушка, прищурившись, посмотрела вслед сталкеру – никакая опасность ему сегодня больше не угрожала. Тогда она подняла руки и посмотрела на ладони – от них тянулись видимые только ей светящиеся нити, связывающие ее с потенциальными подопечными. Высоко в небе нити сплетались в светящуюся паутину, оплетавшую город. И вся эта сеть двигалась, искрилась, жила какой-то своей особой жизнью. Наверное, она и была живой – огромной живой паутиной, помнящей все: и что было когда-то, и что когда-нибудь случится. «Как жаль, что люди не могут этого увидеть, – думала девушка, – Им этого не дано. Они всегда будут думать, что мир на поверхности вымер… А тут такая красота…»

Одна из нитей резко дернулась и засияла ярко-красным. Девушка закрыла глаза, и знание о происходящем моментально всплыло в ее голове. «Набережная, нападение, дом, окно…» – повторяла она, наблюдая за мелькающими перед внутренним взором образами. Нить потянула за собой и девушка-хранитель, расслабившись, поплыла вслед за ней на встречу с новым подопечным. Вечер только начинался, и работы было еще очень и очень много.

Хочу жить. (Записи, найденные в заброшенном доме)

Запись №1

Вот, нашла бумагу – теперь будет, чем заняться. Нужно обязательно что-нибудь делать, а то так и с ума сойти можно. Я уже третий день в доме одна. Или не третий? Совсем уже запуталась… Оставшись в одиночестве, я очень много спала и теперь совсем не получается сориентироваться во времени. Да…

С тех пор, как Тим ушел, прошло… Не знаю! Очень много времени! Я ему говорила, чтобы он никуда не уходил, а он все спрашивал: «А что мы тогда жрать будем?». Резонно, конечно,  только вот он ходил-ходил, а проблему с продовольствием его походы совсем не решали – все равно на крыс охотиться приходилось. Или на собак. Только собаки у нас теперь не обычные, как раньше, на них сложно охотиться – они сами на кого хотят, на того и охотятся. А Тим иногда консервы приносил. Мы их кушали, а он все говорил, что мы дрянью питаемся. Как будто у нас выбор был! А теперь мне совсем плохо – только крыс и ем. И буду их есть – завалить собаку в одиночку я не смогу.

Наверное, было бы лучше, если бы мы тогда попытались уехать. Это было так просто. Главное – ехать по проселочным дорогам, где машин нет. А то ведь многих накрыло в пробках. А Тим сразу сказал: «Лезем в подвал! У меня там припасы – их надолго хватит!». Ну мы и полезли. Просидели там два месяца, а потом припасы кончились, и пришлось наверх подниматься. Я когда поверхность в первый раз после всего увидела, так сразу в обморок упала и потом долго отходила. А потом привыкла – по дому ходила и в окна не выглядывала. И к запаху привыкла – теперь для меня вообще нет неприятных запахов. Есть только два – съестное и не съестное. Потом хуже было – волосы начали лезть у меня и у Тима. А потом и ногти, и кожа целыми кусками. Но ничего, потом все обратно выросло, даже, может быть, лучше стало. Тим говорил, что это мы так приспособились и теперь нам никакая радиация не страшна. Надеюсь, что правду говорил, а то …… совсем не хочется. Ну вот, мне даже это слово писать не хочется. Хочется одного – жить.

Ну все, на сегодня запись закончу. Вчера наловила крыс, половину так съела, даже не жаря, а остальных в клетку посадила – на сегодня. Пойду кушать.

Запись №2

Опять не знаю, сколько времени прошло – очень много спала. Ходила искать Тима. Там на улице опасно одной – собаки часто попадаются и вообще непонятно кто – наверное, из зоопарка звери, уж очень странные. Оружия совсем нет, только бита. В нее Тим гвоздей позабивал, говорил, что так лучше будет. И правда лучше – как вышла, сразу собачий лай услышала, а потом крик громкий. Я подумала, что это Тим кричит, ну и побежала. Из-за угла дома выглядываю – собаки напали на кого-то, а он отбивается с переменным успехом и орет. Я выскочила, тоже ору, битой размахиваю, собаки как-то заскулили и разбежались. А я на человека сморю – не Тим это, другой кто-то. Покусанный сильно, на меня как посмотрел – еще громче заорал. А у меня от голода совсем в глазах помутнело, я на него тоже смотрю, вижу – совсем мужик плох, столько крови вокруг! Я сначала уйти хотела, а потом запах почувствовала – сладко так пахнет, вкусно… Мяса-то сколько пропадает, не годится так. Все равно же собаки скушают. Вот тут-то мне бита и пригодилась. Хорошая, правда. Прав был Тим. Я и ему мяса оставила, если он вдруг скоро вернется. Вкусно было, очень. Я когда-то в книжке читала, что медведи, попробовавшие человеческое мясо, только его потом и хотели кушать. Вроде сладкое оно. Правда. Сладкое и вкусное. Давно такой вкуснятины не ела. У меня еще много осталось, жалко будет, если попортится. Хоть бы погода не такая жаркая была.

Запись №3

Я теперь думаю – а откуда тот мужик взялся? Одет он был хорошо, с оружием. Вон, у меня теперь автомат есть, только непонятно, зачем он мне – там патронов нет совсем. Тим говорил, что люди некоторые под землей попрятались. Наверное, правда. Откуда еще этому мужику было взяться, как не из-под земли? А мясо у них, все-таки, вкусное. Сижу и думаю – хоть бы еще на кого-то собаки напали. Плохо, конечно же, так думать, только их и так много, наверное, а мне кушать очень хочется. От крысятины тошнит уже…

Запись №4

Тима все нет. Идти искать бесполезно – я это уже поняла. Интересно, куда он мог запропаститься? О плохом думать не хочется, лучше представлю, что он очень далеко ушел, но все равно вернется.

Опять перешла на крыс. Противно, но делать нечего. Соорудила ловушку, на протухшие остатки мяса поймала собаку. План у меня есть, только пока непродуманный очень. Но скоро все спланирую – собаку приучить надо. Я ее кормлю, она меня больше не хочет погрызть, даже, кажется, привыкла ко мне. Это хорошо. Очень хорошо. Если получится – Тим наверняка доволен будет.

Ближе к вечеру сидела на окне, улицу разглядывала, и тут сморю – идут. Двое. Разговаривают, смеются. Я испугалась, с подоконника сползла, притаилась. Думаю – а вдруг заметили? Но куда там! Ничего они не заметили, прошли мимо и все. Еще один другому громко так говорит: «Видал! Там в окне что-то шевелилось!». А второй ему: «Да глюки у тебя! Мы того дикаря выловили уже! Нету там никого!». И мимо прошли. А я еще долго сидела под окном,  выглянуть боялась и все думала – а кого это они дикарем назвали? Нет! Быть того не может!

Запись №5

Решилась отпустить собаку. Биту на всякий случай приготовила. Но она на меня нападать не стала – подошла, вокруг ног вертится, хвостом облезшим виляет. Очень хорошая собака. Теперь план созрел окончательно. Я знаю, что делать нужно. Знаю, что это очень плохо, и никогда бы так не поступила раньше, но теперь… мы для них – дикари, они нас убивают. А мы хотим жить. Так почему для своего выживания мы не можем убивать их? Им можно, а нам – нет? Сегодня последние приготовления. Последние дни разведывала район, выслеживала, где они ходят. Крысятиной меня уже рвет – не могу ее есть совсем. А собачатину мне нельзя – собачки хорошие. Очень хорошие, лучше, чем люди.

Запись №6

Вот и получилось. Очень хорошо. Мяса теперь много – и мне и моей собачки хватит. Так легко – шел один, с автоматом, но я собаку отпустила, а она, наверное, тоже человечинки хочет, кушала ведь уже, хоть и протухшую. Моя собачка на этого, с автоматом, сзади прыгнула – он и сделать ничего не успел, только крикнул. Я испугалась, думала – услышат, из укрытия выскочила и битой его стукнула по голове. Ну, он и затих. А крика все равно никто не слышал. Очень хорошо получилось. Удачная охота! Чувствую, конечно, что нехорошо сделала. Да, плохо это очень. Мне родители когда-то говорили, что убийство – страшный грех. Вот поэтому я и боюсь. Утешаю себя одним – пока я ем, я буду жить. А пока я буду жить – я в ад не попаду. Поэтому я хочу жить. Хочу Тима дождаться, а там будь что будет…

Запись №7

Давно не писала – некогда мне было. Из квартирки моей пришлось перебраться – эти, из под земли которые, кажется, пронюхали что-то. Шарили вокруг да около, а я ночи дождалась, собачку забрала и ушла. Живу теперь кварталом дальше. Плохо – Тим вернется, а меня нету. Расстроилась, плакала весь день. Собачка тоже расстроилась – присела рядом, хвостом виляет, лицо вылизать пытается. Все-таки зря мы с Тимом раньше собак кушали – нужно было сразу о человеческом мясе подумать… Дождалась темноты, сходила на старую квартиру проверить. Тима там небыло, зато люди были – я их по запаху учуяла. Гады, ненавижу их.

Запись №8

Дела мои совсем плохи – они меня ищут. Знают, что я где-то есть, поэтому обшаривают каждый дом, а потом еще и поджигают его. Заперлась в квартире на пятом этаже, дверь подперла, но это уже ненадолго – видела из окна, как они в мой подъезд зашли. Собака у дверей на готове сидит. Я знаю, что она кинется на них и, возможно, у меня будет еще несколько минут, чтобы придумать, хоть что-нибудь. Их много, из подъезда голоса доносятся, кажется они уже на втором этаже квартиры осматривают.

Тим так и не появился. Я уже и так поняла, что он не вернется, давно поняла, только понимать мне не хотелось, надежда – глупое, но очень хорошее чувство. Она помогает с ума не сходить.

Они уже на четвертом, слышу шаги на лестнице. Может, в окно? Страшно… Хочу жить…

Цветные мелки.

Слежение за «птичками» было одним из самых интересных занятий в Центральном убежище. Нет, взрослые серьезные бойцы не считали этот пост каким-то особенным, для них это было рутинной работой. Всего-то и нужно было, что подняться на крышу здания, скрывающего под собой главное убежище, и торчать там целый день, наблюдая, не летит ли очередной птеродактиль человечинкой полакомиться. Птеродактилей этих они нежно называли «птичками», потому, что по сути они были мирными мутантами и на людей нападали крайне редко. Да и особых проблем «птички» не доставляли – их снимали разрывными пулями еще на подлете к обжитой территории.

А вот немногие дети, жившие в Центральном убежище, работу дозорного «за птичками» просто боготворили. Еще бы! Каждый из них мечтал подняться на крышу большого белого здания с непонятным названием «Администрация» и взглянуть оттуда на город. Один из дозорных рассказывал им, что с крыши весь город виден, как на ладони, а если погода ясная, то можно даже разглядеть обширную степь и синеватые горы вдалеке.

Рыжик частенько видел себя во сне дозорным, в тяжелом защитном костюме поднимающимся на крышу и восхищенно созерцающим открывающийся оттуда вид.

Но в реальности Мишка-Рыжик был обыкновенным четырнадцатилетним мальчиком, не видавшим в своей жизни ничего, кроме серых стен Центрального убежища. Детям вообще был заказан путь наверх – там было слишком опасно. Особенно в последнее время, когда мутанты ухитрялись прорываться на вроде бы охраняемую территорию, а дикари нападали все чаще. О том, какая она – поверхность, Рыжик знал только по ярким иллюстрациям из детских книжек.

В тот день Рыжик проснулся от сигнала тревоги. Вся семья была уже на ногах: отец в спешке собирал вещи, мать и младшая сестренка сидели на матрасе и плакали хором.

– Зинаида, прекрати! – злился отец. – Детей пугаешь!

– Да что ж за зверье такое! – подвывала мать. – Сами не живут, и другим жить не дадут!

Рыжик слушал родителей без всякого интереса. Да, на убежище опять напали дикари. Но это случалось постоянно, и каждый раз отец так же суетился, а мать так же плакала. Ничего нового – все как всегда. Рыжик запустил руку под матрас и вытащил свое самое главное сокровище – коробку цветных мелков. Засунув мелки в карман, и прихватив со стола керосиновую лампу,  мальчик тихонько выскользнул из комнаты.

Когда-то Центральное убежище имело выход в огромную сеть туннелей, протянувшихся под всем городом. Первое время жители убежища даже пользовались этими туннелями для передвижений по городу, но потом из прохода, ведущего в туннели, начали лезть зверюшки-мутанты, и его пришлось взорвать. От подземной связи с внешним миром остался только тупичок, метров десять длиной – здесь-то Рыжик и устроил свой секретный уголок. При свете керосиновой лампы он рисовал. С серых бетонных стен на него смотрели животные, которых Рыжик видел только в книжках и которых, по уверениям взрослых, больше не существовало. Нет, они существовали, по крайней мере в мечтах Рыжика. Сегодня он хотел дорисовать к своему придуманному миру большого пушистого тигра. Мальчик придвинул керосиновую лампу и книжку с яркой картинкой поближе к стене, сел на пол и, сопя от усердия, принялся рисовать.

Взрослых в убежище почти небыло, а заплаканная сестренка не могла объяснить, куда они делись. Рыжик спрятал коробку с мелками обратно под матрас, и пошел к посту дежурного – уж там-то наверняка можно было все выяснить.

Суточный дежурный, Глеб Павлович, вовсю скандалил с высоким бойцом в защитном костюме.

– Ну кого я тебе выделю? Ты чего, не догоняешь? Я тебе русским языком объясняю: все там! – Глеб Павлович неопределенно махнул рукой в сторону выхода из убежища. – там ситуация критическая – важен любой боец!

– А нас значит побоку?– спросил боец. Он явно готов был вцепиться дежурному в глотку. И тут ему на глаза попался Рыжик.

–Мальчик, – почти ласковым голосом позвал боец, – а ты из калаша стрелять умеешь?

– Умею, – неуверенно отозвался Рыжик, – меня папа учил…

– Василий! Не вздумай! – свое высказывание дежурный сопроводил ударом кулака по столу, так что получилось очень грозно.

– А у вас, Глеб Павлович, есть другие варианты? – спокойно ответил боец.

Дежурный плюхнулся на стул и закрыл глаза. «Да делайте вы, что хотите!» – пробурчал он себе под нос.

Боец Василий взял Рыжика за руку и потащил за собой.

– Ничего, пацан. Тебе даже делать ничего не придется. Там сейчас спокойно. Посидишь часика два, потом тебя сменят. А у тебя тут ровесники какие-то есть?

– Паша и Кирилл. – ответил запыхавшийся Рыжик. Боец шел очень быстро и мальчику приходилось чуть ли не бежать за ним следом.

– Отлично! Сейчас костюмчик тебе подберем. Хотя твоего размера не будет – и не надейся, у нас все большие.

– А что я делать буду? – уже совсем задыхаясь спросил Рыжик.

– Как – что? – удивился боец. – За птичками следить!

У Рыжика чуть не подкосились ноги. Боец инструктировал его, помогал надеть костюм, вел куда-то по очень длинной лестнице, а Рыжик все не мог поверить своему счастью.

Наконец лестница кончилась, впереди была дверь на крышу. Когда она распахнулась, Рыжик затаил дыхание. Перед ним была мощенная жестью поверхность крыши – совершенно гладкая, только посередине громоздился самодельный навес.

– Вот этот твой, так сказать дозорный пункт, пацан. Посидишь часа два, потом сменитесь. Я сейчас пойду, с твоими друзьями поговорю.

И боец ушел, громко прихлопнув дверь, а Рыжик остался один на крыше. Светило солнце и небо было такое голубое, как в книжке, только конечно же лучше. Кажется еще дул ветер, но рыжик не чувствовал его через плотное стекло защитного шлема. Очарованный мальчик сел под навес и принялся жадно рассматривать открывавшийся с крыши пейзаж.

Весь город действительно был, как на ладони, только в нем небыло ничего интересного – однотипные пятиэтажные коробки, почти разрушенные, с мертвыми провалами окон. Рыжик смотрел не на город, а вдаль, где действительно виднелась степь и силуэты гор на горизонте. Все картинки в его любимых книжках теперь казались ему серыми и скучными, по сравнению с этим настоящим видом.

Откуда-то издалека до Рыжика доносились странные звуки, но он сначала не прислушивался, не обращал внимания на них, очарованный пейзажем. Но звуки все назойливей лезли в голову и Рыжик наконец обратил на них внимание – это были звуки выстрелов: одиночные и очередями они доносились снизу, с земли. Рыжик моментально забыл о пейзаже, солнце, небе и обо всем на свете. Он подскочил к краю крыши и, вцепившись в перила, глянул вниз. Внизу шел бой. Дикари то отступали, то оттесняли защитников убежища – их было очень много и они все лезли и лезли из пустых оконных проемов, подъездов, с близлежащих улиц. Рыжик очень испугался. Он видел и прекрасно понимал, что происходит, но помочь ничем не мог…

Дверь на крышу со скрипом открылась, к Рыжику подошел Кирилл – мальчик из соседней комнаты.

– Ты чего там, заснул? Я тебя сменить пришел.

Рыжик, не говоря ни слова, бросился к выходу с крыши, за какие-то две минуты слетел по лестнице и оказался перед выходом из убежища.

«И что теперь делать? – подумал он. – Идти к себе в комнату и ждать, пока все закончится? Ну уж нет! Костюм у меня есть, автомат – тоже. И стрелять я из него умею.»

И Рыжик решительно выбежал из здания.

Вокруг стоял ад кромешный. Кругом стреляли, на земле лежали трупы – очень много трупов и еще больше крови. Рыжик замер всего лишь на секунду, когда что-то с силой толкнуло его в грудь. Мальчик удивленно опустил глаза и увидел древко стрелы, торчащее между пластин защитного костюма. Он даже не успел испугаться – просто повалился на спину и закрыл глаза. Он видел зеленую степь и синие силуэты гор на горизонте. А по степи бежал большой пушистый тигр, настоящий и существующий, совсем как тот, нарисованный цветными мелками на серой бетонной стене.

Проводник.

Чем ярче сны, тем болезненней снова открывая глаза возвращаться под низкие серые потолки убежища.

Кажется вот они, совсем рядом: мокрая от росы трава, первые отблески рассвета в окнах верхнего этажа, Джеррик с радостным лаем носится по двору, на лету ловя зубами брошенный ему мячик. А вот во дворик входит Тим – соседский мальчик. К нам только поиграть иногда приходит, а живет он в купеческом доме. Нет-нет, это когда-то это было купеческим домом, а теперь там просто большая коммуналка, и в одной из крохотных комнатушек и живет Тим со своей маман. Дом большой и очень красивый, ну если не считать всякого хлама, сваленного в коридорах жильцами разных комнат. А еще там есть большущий подвал, куда мы часто лазаем, чтобы посмотреть на всякие старинные вещи, спущенные туда за ненадобностью. Мы и сейчас собираемся пойти туда, ведь там много интересностей. Мебель всякая старинная, жаль только прогнившая сильно, а вчера мы к тому же нашли  деревянную дверь в самом дальнем углу. Незаметная такая, за комодом расписным пряталась. Доски, из которых она сколочена была, совсем почернели, и разваливаться начали, но мы все равно туда смотреть сунулись. Интересно же. Открывать не пришлось – сама от первого прикосновения рассыпалась в труху. А за ней… Ну это потом мы узнали, что за ней наше спасение было. Тогда узнали, когда ядерный ад начался.

Протяжный вой сирены врывается в теплый сон и в мгновение разрывает его. От неожиданности подскакиваю – голова идет кругом, в глазах темно. Ах нет, не в глазах… Опять со светом что-то!

За стеной слышна отборная ругань. Лучше всех слышно голос бригадира. У него вообще глотка луженая – как заорет на кого-то из технарей, так барабанные перепонки болеть начинают. Вот и сейчас, сирену вроде отключили, теперь бригадир этот самый за место нее разрывается. А выражения-то, выражения… Матершинник – виртуоз, ничего не скажешь. Зато любая работа под такой аккомпанемент гораздо быстрее проходит – минут за двадцать работяги свет починят, лишь бы он пасть свою заткнул.

Теплое летнее утро не исчезло, яркие картинки все еще плывут перед глазами, освещая непроглядную сырую темноту.

Сначала сны казались мне проклятьем. Живые и яркие, они приходили каждую ночь, чтобы утром раствориться и оставить меня в одиночестве, в тесной душной комнатке, где по стенам сочится сырость и неистребимо воняет плесенью. Долго так продолжаться не могло, и мой бедный разум был уже на грани помешательства, когда мне в голову, наконец, пришла эта идея…

Дети обитателей убежища очень любят меня слушать. Частенько вечером собираются в моей комнатушке, а я им книжки всякие читаю, ну или просто так что-нибудь рассказываю, из головы. Им ведь все интересно – они ничего о Поверхности не знают и жизнь До кажется им сказкой-небылицей. Вот, к примеру, телевизор: для нас обычное дело было – «ящик» и «ящик», а для них чудо настоящее. Никак они понять не могли, как это можно так, чтобы живые картинки на расстояние по проводам или просто по воздуху передавать. А остальной быт – тут разве словами опишешь? И ни в каких книжках таких картинок не найдется. А они расселись вокруг меня – кожа у всех бледная, волосы светлые, глаза серые, а у некоторых розовые даже, настоящие дети подземелья. Таким не нужно отвечать, как раньше, почему трава зеленая да небо голубое,  они и не знают, что это за штуки такие – небо и трава. А так хочется, чтобы они знали и помнили.

… Вот и пришла мне в голову идея – раз нельзя рассказать, пусть сами увидят. Ближайшая вылазка на поверхность, все, как саранча, по квартирам чужим мародерствовать разбежались, а я в одиночку до художественного салона иду. Опасно, конечно же, но делать нечего – все мою затею ерундой сочли, идти со мной отказались, да еще обидного наговорили, мол, крыша у меня съехала. Маршрут с детства знаком – вся семья художниками была и меня учили. Вроде бы даже получалось у меня хорошо, только времени, чтобы закончить образование уже не хватило. Все планы на будущее сгорели в радиоактивном пожарище. Не только мои, конечно, так что жаловаться на свою обделенность не приходится – вокруг все такие же. Это точно было знаком судьбы – до магазинчика никто на меня не напал, да и обратно дорога была спокойной. Как будто хранил кто-то. Товарищи, как потом оказалось, меня уже и не ждали. А я еще и с добычей. Картины, к сожалению, не уцелели, хотя небольшая надежда на это у меня все же была. Пришлось материалы нагребать – холсты, уже грунтованные, на подрамниках, краски масляные на удивление не засохли еще. Все в целлофан запаковано, наверное, потому и сохранилось. До убежища все это дотащить – отдельным подвигом было. Но у меня если идея какая-то навязчивая появится – мне и горы свернуть по плечу будет. С детства характер такой…

С комнатушкой своей повозиться пришлось – щели замазать, чтобы вода не сочилась, стены от плесени отмыть. Потом работа посложнее была. Тут то мне сны мои и пригодились. Как увижу ночью, Как Оно Было Раньше, так утром принимаюсь за работу – свои видения аккуратно масляной краской на серые бетонные стены переношу. Остальные надо мной подсмеивались сначала, а потом все чаще приходить стали, смотреть, что да как я делаю. А детвора, если бы спать не нужно было, круглые сутки бы у меня сидела.

Так и получилось у меня – сначала на стенах комнаты, прямо руками, потому что кистей не сохранилось. А когда на холстах дело пошло, пришлось постричься и сделать кисти из собственных волос. Не колонок, конечно, но все равно сойдет за неимением лучшего.

Первое время получалось как-то не очень, а потом и навыки ко мне вернулись. Теперь я что-то вроде летописца. Рисую то, что раньше было, чтобы все об этом помнили.

Я не знаю, что будет дальше. Нет, не совсем так. Я понимаю, какое будущее ждет меня самого, ведь человек не бессмертен и однажды мои соплеменники проводят меня в последний путь и сотрут из своей памяти, а потому я не боюсь и не сожалею об этом. Это всего лишь неизбежность. Но будущее всего рода людского неизвестно никому, и я могу только надеяться, что мои потомки снова выйдут из тесных подземных катакомб под солнечный свет. Я надеюсь, что они смогут вернуть потерянное нами. Что, глядя на мои картины, они будут вспоминать другую жизнь – яркую и цветную. Да, я, в сущности, не знаю ничего, кроме своего предназначения. Я – проводник. Мои видения просятся наружу, и я выпускаю их движениями кисти по холсту.