Текст книги "Не изменяя присяге"

Автор книги: Александр Лоза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

30 января 1917 года мичману Бруно Садовинскому стукнуло 23 года. Был понедельник, стоял трескучий мороз, настроения веселиться не было никакого. Мичман Воронин оставался за командира, который по служебным делам отбыл с корабля. Инженер-механик мичман Гуляев и мичман Воронин за обедом поздравили Бруно, они немного выпили, и настроение пропало совсем. Только после того, как команда вернулась с завода в казармы «Сернес», мичман Садовинский выбрался в город.

Ирина ждала его дома. В квартире было тихо.

– Мама уехала в Петербург, – сказала Ирина, перехватив его немой вопрос, и поправилась: – В Петроград. Никак не могу привыкнуть, а папа на службе.

Когда они вошли в гостиную, Ирина заставила его стать посреди комнаты.

– Я приготовила тебе подарок, – улыбнулась она. – Отвернись.

Бруно повиновался. Ирина взяла его за плечи, повернула к себе и надела ему на шею тесемку с золотым образком Николая Чудотворца.

– Пусть он оберегает и сохраняет тебя на этой войне, – тихо произнесла она, и в глазах ее заблестели слезы. Образок был в виде иконки, изображающей Николая Мирликийского Чудотворца, обрамленной рушником с надписью в нижней части «Спаси и сохрани». На обороте было выгравировано: «Святителю отче Николае, моли Бога о мне». Бруно поцеловал образок и поцеловал Ирину.

* * *

Время неумолимо двигалось вперед. Февраль 1917 года склонялся ко второй половине. Мороз и снег уже порядком надоели, хотелось тепла, солнца и открытого моря.

Мичману Бруно Садовинскому вспомнилась весна прошлого года, когда он прибыл в Гельсингфорс на эскадренный миноносец «Разящий». Бруно будто снова ощутил свой эмоциональный подъем, чувство радости и гордости за то, что он – на действующем флоте, в Минной дивизии, на боевом корабле! И еще вспомнился Морской корпус, мальчишки-кадеты его 4-й роты, где он был офицером-воспитателем в 1915 году. Странно, но за эти месяцы он ни разу о них не вспоминал. Почему-то Бруно припомнил кадета, который увлекался моделированием кораблей русского флота. Для своих занятий кадет использовал уголок спальни, устроив в нем гавань и расставив там модели судов без подводной части. Бруно вспомнил и имя этого кадета – Сергей Колбасьев. Да, именно Колбасьев на классных занятиях, частенько отвлекаясь, что-то записывал в свою специальную литературную тетрадку.

Если бы мичман Садовинский мог перенестись в 1935 год или если бы ему дали до этого времени дожить, он мог бы прочитать в литературном журнале «Звезда» повесть «Джигит» писателя-мариниста С. А. Колбасьева (да, да, того самого мальчишки-кадета Сергея Колбасьева) о молодом офицере, пришедшем на флот в Гельсингфорсе весной 1917 года.

И он наверняка поразился бы, как точно отразил писатель чувства молодого флотского офицера. Те самые чувства, которые обуревали и самого Садовинского, когда он впервые ступил на палубу миноносца «Разящий».

Повесть «Джигит» начинается словами: «Самая лучшая служба, конечно, на миноносцах. Не очень спокойная и не слишком легка, особенно в военное время: из дозора в охранение и из охранения в разведку; только пришел с моря, принял уголь, почистился – и пожалуйте обратно ловить какую-нибудь неприятельскую подлодку или еще чем-нибудь заниматься. Словом, сплошная возня с редкими перерывами на ремонт, когда тоже дела хватает. И все же отличная служба.

Нет, служить надо на миноносце. Будь ты хоть самого последнего выпуска, на походе ты стоишь самостоятельным вахтенным начальником, а в кают-компании чувствуешь себя человеком. Конечно, выматываешься до последней степени, зато учишься делу, а в свободные часы живешь просто и весело».

Я полагаю, мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, не задумываясь, подписался бы под каждым из этих слов своего ученика. И еще, не судеб ли морских таинственная вязь переплела и связала воедино мысли, чувства, переживания офицеров русского, рабоче-крестьянского красного и советского флотов во времени и в пространстве, здесь, на этом листе бумаги?!

В один из дней середины февраля мичман Б. Садовинский, одетый в рабочую шинель, согреваясь чаем, сидел в холодной кают-компании миноносца (паровое отопление не работало – пар с завода подавался с перебоями) и перелистывал мятые газеты, оставленные, видимо, кем-то из мастеровых.

«Какая ерунда», – думал он, читая заголовки газет, но на душе становилось неспокойно и гадко.

В этот момент почти над самой головой мичмана оглушительно грохнул орудийный выстрел, за ним другой, третий, четвертый, слившиеся в пулеметную очередь. Это заводские мастеровые приступили к клепке на верхней палубе.

Мичман вполголоса выругался. В кают-компании он сидел один.

«Да, – думалось Садовинскому, – дела нет, а служим много». Быстрый и острый ум Бруно давно понимал, что не все ладно в стране, в армии и на его родном флоте.

Прекрасно образованный офицер, он имел большой опыт общения с людьми, имеющими различное положение в обществе и живущими на разных его ступенях. Поэтому он слышал порой кардинально противоположные мнения и суждения о положении в стране и на фронте, но флотская служба не оставляла времени для глубокого анализа происходящего, да и увлечение политикой никогда не поощрялось на флоте и никогда не входило в число его любимых занятий.

Единственное, чего никогда не позволял себе мичман Садовинский, – это заигрывания с подчиненными матросами, ни при каких обстоятельствах. Это он усвоил на всю жизнь!

Офицер, идущий на поводу у нижних чинов, – не офицер, а тряпка. И дело не в личных амбициях или дворянской гордости, не в требованиях корабельного устава, хотя и в них тоже, дело – в понимании, что без дисциплины сложнейший организм корабля, дивизии, бригады, флота существовать не может. И пока идет война с Германией, представить себе что-то подобное – невозможно, а потакать этому – преступно! Мичман Садовинский не успокаивал себя этим, он просто решил для себя, что иначе служить он не будет.

В кают-компанию вошел командир – старший лейтенант А. И. Балас. Мичман быстро поднялся и поприветствовал командира.

– Чаю, Александр Иванович? – назвав командира по имени и отчеству, спросил мичман.

Командир в ответ коротко кивнул и сел на скрипучий и пыльный диван.

– Что с ремонтом трубок котлов носового котельного отделения, Бруно Адольфович? – спросил командир. – Как можем ускорить замену потекших трубок?

– Мы говорили с механиком Гуляевым, он предлагает послать человека в Петроград, на Франко-Русский завод, и на месте решить вопрос с котельными трубками, – ответил мичман Садовинский, налив из чайника крепкий дымящийся чай в стакан и придвигая его командиру. Командир устало потянулся и поднес стакан к губам.

– Чертовски холодная зима нынче, – проговорил он, и облачко пара возникло у него перед лицом.

Мичман Садовинский перелистывал «Ведомость незаконченных работ на э/м “Расторопный” на февраль 1917 г.». Ведомость состояла из нескольких листов убористого текста:

«По корпусу», «По механической части», «По вооружению», «По штурманской части» и так далее.

– Александр Иванович, задерживаются поставки штурманского оборудования, – доложил мичман, откладывая ведомость. – О чем думают под «Шпицем»? – добавил Садовинский, доливая чай в свой стакан. – Все это попахивает саботажем, если не сказать больше.

– Да, – без особых эмоций и как-то устало отозвался на высказывание мичмана командир и продолжил:

– С человеком на Франко-Русский завод – решим. Так. Теперь, Бруно Адольфович, о главном: дисциплина расшатывается на глазах. Надо не упустить экипаж. Мне докладывали, что в казармах появляются какие-то личности в форме, но явно не матросы; ведут агитацию; среди мастеровых на заводе много антивоенных разговоров; так недалеко и до срыва сроков ремонта миноносца. Прошу вас усилить контроль над нижними чинами. Механик постоянно в машине, ему головы не поднять. Вся ответственность на вас.

– Есть, Александр Иванович! – произнес Садовинский.

– Да, я запросил командование Минной дивизии о присылке к нам в экипаж еще одного офицера, – закончил командир, поднимаясь.

Экипажи миноносцев, по сравнению с боевой службой в период плаваний, в базе были загружены меньше, дисциплина падала, и поддерживать ее офицерам становилось все сложнее.

Постоянное общение матросов с мастеровыми в ходе ремонтов миноносцев, шквал листовок и газет различного политического толка: от черносотенных листков и «Народной нивы» – социалистов-революционеров до «Прибоя» – левых эсеров, обрушивавшиеся на матросские головы, только вносили раздрай и сумятицу в матросские умы и никак не повышали дисциплины. Матросы говорили о войне, о политике и снова о войне и политике. Город наполняли слухи из Петрограда о положении на фронте, в царской Ставке, в тылу. Слухи, слухи, слухи…

Как вспоминал об этом времени офицер Российского Императорского флота мичман А. А. Завьялов в своих «Воспоминаниях 1910–1917 гг.», хранящихся в РГАВМФ: «В январе (1917) политическое настроение в Петрограде становилось все более и более напряженным. Происходили забастовки и др. волнения. Все и всюду говорили о том, что так продолжаться дальше не может. Все чего-то ждали, но чего именно, как-то никто не знал. Никто не представлял себе, что такое революция и как она будет происходить, если она случится».

В Российском государственном архиве ВМФ документальных свидетельств о служебной деятельности мичмана Б. А. Садовинского в течение 1917 года в Гельсингфорсе мне обнаружить не удалось. Это и понятно, в сумятице революционных бурь не все документировалось. События 1917 года не способствовали аккуратному подшиванию канцелярских бумаг и ведению делопроизводства, и многие документы за прошедшие годы оказались просто утерянными. Но сохранились документы Штаба начальника Минной дивизии Балтийского моря за 1917 год: приказы, распоряжения, донесения, отчеты, служебные письма. По ним, как по пунктиру, можно с определенной долей уверенности предположить решения и действия мичмана Бруно Адольфовича Садовинского в бурном море событий, бушевавших в главной базе Балтийского флота, Гельсингфорсе, в течение 1917 года.

Документально известно, что миноносец «Расторопный» находился в ремонте на заводе «Сокол» в начале 1917 год. Но летом, в июне 1918 года, мичман Б. Садовинский находился уже в Петрограде. Об этом свидетельствует хранящаяся в РГАВМФ личная расписка Садовинского в том, что 25 июня 1918 года он забрал из строевой части Морского корпуса, к тому времени корпус был уже упразднен, свои документы (свидетельство о дворянстве, метрическое и медицинское свидетельства). В ноябре 1918 года мичман Б. Садовинский уже на Севере – в Архангельске. В РГАВМФ сохранился приказ Вр. Командующего флотилией Северного Ледовитого океана, за № 365 от 16 ноября 1918 года, которым Б. Садовинский был назначен в роту миноносцев (формируемых морских команд) субалтерн-офицером.

Это значит, что, пережив предательство интересов России, развал флота, боль и горечь потерь друзей и близких, мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский не принял октябрьский переворот 1917 года и вступил в белую борьбу с большевиками на Севере России. Именно это его решение становится для нас мерилом всех его мыслей и действий в 1917 году.

Середина февраля 1917 года выдалась по всей стране очень холодной. В Центральной России ударили морозы до минус 40 градусов. Вышли из строя сотни паровозов, возникли перебои с подвозом хлеба и другого продовольствия в крупные города. Война продолжалась.

22 февраля 1917 года газеты сообщили, что государь император Николай II отбыл из Петрограда для управления войсками в свою Ставку в Могилев.

23 февраля улицы Петрограда заполнили тысячи «голодных» бастующих, в основном женщин, с лозунгами «Хлеба!» и «Долой войну!». Описанные очевидцами тех лет, эти события достаточно известны по исторической литературе и очень напоминают описания начала цветных революций – «оранжевых», «розовых», «революций гвоздик», происходивших после развала СССР на постсоветском пространстве в конце ХХ века. Все, как и тогда, начиналось с женских «голодных» маршей «пустых кастрюль», демонстраций с лозунгами и знаменами, затем забастовки и, как результат, свержения легитимных правительств. Кто это все оплачивал – теперь нам хорошо известно. «Голодные» бастующие в то время, когда шла война, почему-то останавливали и дезорганизовывали работу исключительно военных заводов.

Вот краткая хроника событий конца февраля 1917 года в цифрах и датах:

24 февраля, по данным полицейских сводок, бастовало около 197 тысяч человек.

25 февраля, по сведениям правительства, бастовало до 240 тысяч человек.

26 февраля в Петрограде начали стрелять. Из толпы, из-за угла провокаторы стреляли в солдат, вызванных для разгона демонстраций. Те отвечали огнем по толпе. В столице пролилась первая кровь.

В ночь на 27 февраля в Государственной думе был объявлен царский указ о роспуске Думы.

Утром 27 февраля в Петрограде произошел военный бунт. Взбунтовался Волынский полк.

28 февраля оппозиционеры в распущенной, но не разошедшейся Думе создают параллельно два органа, пытающихся претендовать на власть в стране еще при законном монархе.

Думские деятели создают Временный комитет Думы под председательством Родзянко в составе: Милюков, Гучков, Львов, Керенский.

Левые партии думцев создают Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов во главе с Временным исполнительным комитетом. Председателем исполкома выбирается Чхеидзе, в составе исполкома: Скобелев, Стеклов-Нахамкес, Керенский.

Именно эти две организации заложили мину замедленного действия под основание России в виде двоевластия еще за два дня до отречения и свержения законного монарха Николая II.

1 марта 1917 года от имени Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов в газете «Известия Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» был опубликован приказ № 1. Документ, не имеющий аналога в истории по своим разрушительным последствиям как для российской армии и флота, так и для всей страны.

Вот этот приказ:

« ПРИКАЗ№ 1

1 марта 1917 года.

По гарнизону Петроградского Округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения и рабочим Петрограда для сведения.

Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных частей.

2) Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет Рабочих Депутатов, избрать по одному представителю от рот.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских Депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

5) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее – должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию.

6) Вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров “ваше превосходительство, благородие” и т. п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

8) Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов, в частности обращение с ними на “ты” воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения своих ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов».

Заметим, что приказ № 1 никем конкретно не подписан. Под ним нет фамилий.

И это приказ, повлекший дезорганизацию армии и флота, разваливший линию фронта и принесший, в конечном итоге, поражение России в войне. Отсутствие подписей в дальнейшем позволило его организаторам вообще от него отречься: мол, этот приказ издавался только для Петроградского военного округа, и их не так поняли.

Последствия приказа № 1 были ужасны! Русская армия и флот этим приказом были развалены за считанные недели. И снова обращает на себя внимание то, что такой разрушительный для России приказ был издан еще за полтора дня до отречения царя Николая II. Создатели приказа очень торопились, понимая, что если отречения не будет, то не будет и этого приказа.

Во исполнение распоряжения командующего флотом адмирала Непенина все постановления Временного комитета Государственной думы и Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов должны были зачитываться матросам на кораблях и в казармах.

Командир «Расторопного», старший лейтенант А. И. Балас, перед тем как зачитать приказ номер один нижним чинам, ознакомил с его содержанием своих офицеров: мичмана Садовинского, мичмана Воронина и инженер-механика мичмана Гуляева. Прочитав приказ, мичман Садовинский понял, что с приказом этим он, кадровый офицер флота, в корне не согласен.

«Подумать только, – пронеслось в голове у Бруно, – идет кровопролитная война, а Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов требует отменить командование в армии, не допустить правительство к распоряжению своими войсками, оружие офицерам не выдавать, у солдат и матросов оставить одни права и никаких обязанностей?! «Да это предательство высшей пробы!» И еще, – прикидывал в уме мичман, – газета с текстом приказа № 1 появилась 1 марта, значит, в типографию текст приказа должен был попасть 28 февраля, а Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов только был создан 27 февраля, значит, текст приказа писался кем-то еще до создания Петросовета? Кем? За один день организовать типографию, печатание газеты “Известия Совета Рабочих и Солдатских Депутатов” невозможно, значит, к случайному (к случайному ли?) восстанию народа кто-то готовился заранее. Но кто?» – Опять вопросы, на которые у него нет готовых ответов.

Пока мичман Воронин и мичман Гуляев читали приказ, офицеры молчали.

После того как Гуляев положил приказ на стол, Александр Иванович Балас произнес:

– Что ж, господа, отмену вставания матросов во фронт и отдание чести вне службы мы с вами как-нибудь сможем перенести. Отмену титулования офицеров «ваше благородие» тоже переживем. Впредь обращаться к матросу на «вы» будем, язык не переломится. А вот кто, я вас спрашиваю, будет командовать моим миноносцем, Минной дивизией, флотом? Выборный депутат – какой-нибудь матрос или баталер 2-й статьи?

– Александр Иванович, это провокационный приказ, – высказал свое мнение Садовинский.

– Да, – поддержал его Гуляев, – это грязная провокация, если не сказать диверсия!

Мичман Воронин кивнул головой в поддержку друзей и произнес:

– Подлый приказ.

– Матросское радио уже знает об этом приказе, – продолжил командир, – я обязан объявить его нижним чинам. Прошу вас, Бруно Адольфович, вас, Николай Трофимович, и вас, Михаил Михайлович, понять, что голыми руками мы с этим приказом не справимся, поэтому требую от вас, господа, максимальной выдержки. Именно в вашей выдержке сегодня наша сила.

Но не только приказ № 1 расшатывал устои страны. Был еще один рожденный Временным комитетом Государственной думы документ, по силе равный тысяче германских бомб и снарядов.

Вечером 2 марта 1917 года в печать была отдана Декларация Временного правительства о его составе и задачах. На этот момент Николай II отрекся в пользу брата Михаила, но не было ничего известно об отречении самого Михаила Романова. Оно будет только 3 марта. Декларация же заявляет об этом как о свершившемся факте и заявляет о первоочередных задачах Временного правительства:

«В своей настоящей деятельности кабинет будет руководствоваться следующими основаниями:

1) Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.

2) Свобода слова, печати, собраний, стачек с распространением политических свобод на военнослужащих.

3) Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.

4) Немедленная подготовка к созыву Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию в стране.

5) Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

6) Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

7) Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

8) Устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами».

Даже сегодня невозможно себе представить, чтобы во время, когда Россия вела кровопролитную войну, с миллионами убитых и искалеченных, Временному правительству срочно, в первую очередь, потребовалось выпускать из тюрем подстрекателей, бунтовщиков и убийц; разрешить во время войны стачки на оборонных заводах, отменить черту оседлости для евреев, готовить голосование по форме управления страной; во время разгула преступности заменить полицию милицией, тем самым развалив одно и не создав другого; солдат, убивавших своих офицеров и грабивших магазины в Петрограде в конце февраля, в знак благодарности не посылать на фронт и разрешать солдатам митинговать на фронте! Полный абсурд, или полное предательство, или следование конкретному плану развала страны в интересах третьей державы! Опять же, какой?

* * *

В Гельсингфорсе волнения матросов начались вечером 27 февраля 1917 года, после первых известий о беспорядках в Петрограде. Не так много очевидцев событий, произошедших в конце февраля – начале марта 1917 года в главной базе российского военно-морского флота – Гельсингфорсе оставили для истории свои записи. Еще меньше – очевидцев событий, происходивших на Минной дивизии. Один из таких очевидцев – старший офицер эскадренного миноносца «Новик» капитан 2-го ранга Гарольд Карлович Граф. Волею сложившихся обстоятельств воспоминания Графа в его книге «На “Новике”» стали важной частью истории, и выдержки из этой книги часто цитируются при описании революционных событий Февральской революции 1917 года в Гельсингфорсе.

Об этих февральских днях Граф вспоминал: «К концу февраля из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте. Передавали, что среди взбунтовавшихся частей гарнизона был и Гвардейский экипаж, который, не веря в сочувствие своих офицеров перевороту, стал вести себя по отношению к ним самым угрожающим образом».

Командование флотом имело серьезные опасения относительно реакции Балтийского флота и Свеаборгского гарнизона, в которых неоднократно вспыхивали бунты в связи с политическими событиями. Поэтому принимались дополнительные меры по обеспечению дисциплины и порядка на кораблях и гарнизонах флота.

Как пишет Д. А. Бажанов в своей работе «Щит Петрограда. Служебные будни балтийских дредноутов 1914–1917»: «С раннего утра 28 февраля Командующий флотом начал объезжать корабли, стоявшие на рейде. В 9 час. 10 мин. адмирал А. И. Непенин прибыл на линкор “Петропавловск”».

Когда команда была построена, командующий обратился к матросам и офицерам с речью о положении в столице, о беспорядках и о возможности со стороны немцев внезапного нападения.

Свою речь он закончил призывом к спокойствию, нормальному несению службы и повышению дисциплины. В 9 часов 50 минут убыл на крейсер «Россия». Позднее поступил приказ из Штаба:

« Бригада переходит на восьмичасовую готовность. Поэтому:

1. Увольнения команды на берег не позднее, чем до семи часов вечера. С нетчиков строжайше взыскивать.

2. На каждом корабле иметь вооруженный взвод из 24 человек при 2 унтер-офицерах и офицере, пулемет.

3. Усилить вахтенную, караульную и палубную службы.

4. Офицерам увольнения запрещаются.

5. После семи часов нижних чинов разрешается посылать в город только по служебной надобности.

6. Усилить надзор за мастеровыми и посторонними лицами.

7. Офицерам иметь при себе электрические фонари и прочее.

8. О малейших недоразумениях сообщать лично адмиралу днем и ночью.

9. Все распоряжения из ставки Верховного Главнокомандующего немедленно сообщать командам.

10. В первые же дни (марта) произвести тревоги».

(РГАВМФ. Ф. 477. Оп. 1. Д. 158. Л. 36)

Для преодоления информационного вакуума вечером 28 февраля 1917 года в штаб 1-й бригады от командующего флотом была послана телеграмма: «ТЕЛЕГРАММА № 228/ОП

Предписываю объявить командам:

Последние дни в Петрограде произошли забастовки и беспорядки на почве недостатка пищи и подозрения некоторых лиц в измене, чем могло быть нарушено доведение войны до победы.

Произошли перемены в составе Совета министров, который принимает меры к прекращению беспорядков и подвозу необходимых продуктов.

Объявляю об этом командам, что бы они узнали об этом от меня, а не из посторонних рук.

Требую полного усиления боевой готовности, ибо возможно, что неприятель, получив преувеличенные сведения о беспорядках, попытается тем или иным путем воспользоваться положением.

Командующий Флотом Непенин».

(РГАВМФ. Ф. 477. Оп. 1. Д. 158. Л. 37а)

После того как железнодорожное сообщение Гельсингфорса с Петроградом было прервано, слухи о стачках в Петрограде, будоражившие город, прекратились. Флотское командование получало сведения о происходивших в Петрограде событиях посредством юзограмм, поступавших в штаб флота из Генерального штаба, связанных между собой аппаратом Юза.

О последующих событиях Г. К. Граф пишет: «Командующий флотом адмирал Непенин получил от председателя Государственной думы Родзянко телеграмму. В ней сообщалось, что в Петрограде вспыхнуло восстание, которое разрастается с каждой минутой. Ввиду якобы очевидного бессилия правительства Государственная дума, чтобы предотвратить неисчислимые бедствия, образовала Временный комитет, который принял власть в свои руки».

1 марта в 8 часов 30 минут на штабном судне «Кречет», на заседании флагманов был объявлен приказ командующего флотом с этими телеграммами Родзянко:

« ПРИКАЗ

№ 156 от 1 марта 1917 года

Объявляю по вверенному мне флоту и войсковым частям мне подчиненным телеграммы, получаемые мной сего числа от Председателя Государственной Думы и мой ответ.

Вице-адмирал Непенин.

Командующему флотом Балтийского моря

I. Временный комитет членов Гос. Думы сообщает вашему Высокопревосходительству, что в виду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Гос. Думы.

Председатель Гос. Думы Родзянко.

II. Временный комитет членов Гос. Думы, взявший в свои руки создание нормальных условий жизни и управления в столице, приглашает действующую армию и флот сохранить полное спокойствие и питает уверенность, что общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прекращено или ослаблено.

Так же стойко и мужественно, как досель армия и флот должно продолжают дело защиты своей Родины.

Временный комитет при содействии столичных войсковых частей и при сочувствии населения в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительства.

Пусть и со своей стороны каждый офицер, солдат и матрос спокойно выполняют свой долг и твердо помнят, что дисциплина и порядок есть лучший залог верного и быстрого окончания вызванных старым правительством разрухи и создания новой сильной правительственной власти.

Председатель Гос. Думы Родзянко».

(РГАВМФ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 75. Л. 40)

Родзянко писал, что Временный комитет Государственной думы уже признан великим князем Николаем Николаевичем и несколькими главнокомандующими фронтов и требовал от адмирала Непенина срочного ответа.

1 марта 1917 года председатель Временного комитета Государственной думы Родзянко разослал телеграммы командующим армиями и флотами и о принятии всей полноты власти в стране этим Временным комитетом. В этот же день в своей ответной телеграмме командующий Балтийским флотом вице-адмирал А. И. Непенин объявил о своем решении поддерживать Временный комитет Государственной думы. В документах РГАВМФ сохранилась эта ответная телеграмма вице-адмирала Непенина:

« Петроград

Председателю Государственной Думы

Обе телеграммы Вашего Превосходительства получил и донес об этом через Ставку Государю Императору.

Указанные в телеграммах Ваши намерения считаю достойными и правильными.

Полагаю, что лучшим доказательством их будет срочная доставка на заводы листовой стали для мин заграждения, в коих ощущается острая нужда, доставка в Ревель на первое время ста тысяч пудов хлеба, непрерывный подвоз угля в количестве 30 000 тонн в месяц для действия заводов и восстановления железнодорожного сообщения для срочной доставки в Гельсингфорс новобранцев флота из Петрограда и Кронштадта.

Ваши телеграммы будут объявлены мной в подчиненных мне частях 2 марта 1917 года.

Командующий флотом Балтийского моря Непенин.

Верно: Начальник Штаба Контр-адмирал Григоров».

(РГАВМФ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 75)

Организатор и в недавнем прошлом начальник разведки флота, всеведущий и проницательный адмирал А. И. Непенин, был жестоко и нагло спровоцирован политическими заговорщиками из Государственной думы. Положение в стране вовсе не было таким безнадежным, как обрисовывал в своей телеграмме Родзянко.

После посылки телеграммы в Москву адмирал Непенин немедленно собрал у себя, на штабном судне «Кречет», совещание флагманов. Все флагманы поддержали решение Непенина, кроме адмирала Михаила Коронатовича Бахирева. Известны слова, сказанные адмиралом Бахиревым адмиралу Непенину: «Сегодня потребуют передачи власти наследнику цесаревичу, завтра этим уже не удовлетворятся, потребуют республики, а послезавтра приведут Россию к гибели».Какие пророческие слова!

Своим приказом № 258 от 2 марта 1917 года командующий флотом объявил флоту и подчиненным частям приказ поддерживать Временный комитет Государственной думы:

«ТЕЛЕГРАММА

Командующего флотом Балтийского моря начальникам отдельных частей

17 час. 00 мин.

2 марта 1917 года

№ 258

Приказываю поддерживать Исполнительный Комитет Государственной Думы, о чем донес в Ставку для доклада Государю императору.

Это же приказываю объявить населению и рабочим.

Вице-адмирал Непенин».

(РГАВМФ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 75)

Все время, пока Гельсингфорс находился в изолированном положении, командующий флотом, получая известия, немедленно все их сообщал по кораблям, чтобы команды не могли заподозрить его в замалчивании событий, происходящих в Петрограде. Утром 3 марта 1917 года в Гельсингфорсе, в Штабе флота, была получена телеграмма с текстом Манифеста об отречении Государя Императора Николая II.