Текст книги "ПРЕДСТАВЬ СЕБЕ ВЕЧНОСТЬ"

Автор книги: Александр Усенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Год 1952-й

– Отставить кашель в строю!… Тебе говорят, жидок! – со злостью кричал конвоир Серёга Ромахин. Но заключённый Криницкий не унимался, – надсадно кашлял в кулак. Тогда Серёга, поравнявшись с ним, заехал ему кулаком между лопаток. От сильного удара зэк шатнулся вперёд, и с головы его слетела шапка. Он наклонился, чтобы поднять её, но Серёга ногой отшвырнул её в сторону. Когда же зэк попытался выйти из строя за шапкой, Серёга наставил на него автомат.

– Стоять! Правило знаешь: шаг влево, шаг вправо… и так далее?!

Чуть позади в колонне зэков шли двое оуновцев. Один из них сказал другому нарочно громко и нарочно по-русски:

– Глянь, Андрию, какой храбрый вояка! Не боится воевать с больными и безоружными!

– Заткнись, бандеровская харя! – заорал Серёга в бешенстве. – Я таких, как ты, и в бою немало положил!!

Это он, конечно, соврал. Не довелось ему воевать в Карпатах, да и в бою он ни разу никого не положил. Разве что в расстрелах участвовал. Но эти двое его послужной список не читали, так что пусть послушают!

Бандеровцы прошли мимо него, зыркая глазами и бормоча что-то себе под нос. Серёга не стал их больше задирать. В глубине души он их побаивался. Это тебе не евреи, на которых можно зло срывать, ничего не опасаясь. С этими зверюгами лесными надо постоянно держать ухо востро и спиной к ним лучше не поворачиваться. Могут и пристукнуть. Дружные очень, держат ся тесно. Даже уголовники стараются с ними не связываться.

Да и еврей нынче не тот пошёл! Кучкуются вместе, с волей каким-то образом связь наладили. Ещё чем-то недовольны! Попробовали бы в 41-м в Киеве, или в Харькове, почём фунт лиха! Да по сравнению с Бабьим или Дробицким яром им тут санаторий устроили, пионерлагерь! Вообще правильно сделал Сталин, что начал их сажать, дошло до него наконец-то. А то совсем обнаглели! Вон, говорят, в Москве раскрыли заговор в самой кремлёвской поликлинике. Врачи-евреи собирались отравить Сталина и всё советское руководство! Ни хрена себе! Теперь уж точно пересажают всех евреев, или, хотя бы, выселят куда-нибудь в Сибирь! И этому докторишке Криницкому, конечно, срок добавят! И пусть даже не мечтает пристроиться в больничку на тёплое место! Ему теперь даже зэков лечить не доверят. Будет лес валить, как миленький!

Но Серёгу не слишком радовала мысль о том, что врач Криницкий будет валить лес ещё лет десять. Ведь столько же лет в этом суровом северном лесу придётся, наверное, проторчать и ему, Серёге. Такая у него собачья служба. Что ж, сам хотел!

Тогда, в 1943-м, будто сам Господь прочитал его мысли. В госпитале выздоравливающий Серёга чем-то приглянулся майору – особисту. Вопреки расхожим представлениям о людях этого ведомства, майор не был угрюмым молчуном. Наоборот: это был весёлый, жизнерадостный дядька, так и сыпящий шутками и прибаутками. Когда майор пригласил его на беседу, Серёга понял, что такой шанс упускать нельзя. С лёгким сердцем, с мельчайшими подробностями он выложил майору всё обо всех, раненых, санитарах, медсёстрах, врачах: кто, что, кому и когда говорил. Интересного было немало, и майор остался доволен. Он первый произнёс заветные слова: «Давай к нам!» Серёга чуть не подпрыгнул от радости, но ему хватило выдержки сделать задумчивый вид. Так началась его служба в органах.

К концу войны вся грудь у него была в медалях. И всё же в родные места он решил не показываться. Матери черкнул – и всё! А года через три, получив отпуск, нагрянул в то село, откуда уходил на фронт. Его Наталочка была ещё не замужем, хоть расцвела ещё краше. На этот раз Серёгин натиск она сдержать была не в силах, тем более в такое голодное время. Пошла в ЗАГС, не пикнув. Серёга любил её остервенело, как бы торопясь отдать долг за потерянные годы. С разницей в один год родились Колька и Танюшка, а Серёга всё никак не мог успокоиться. Часто в минуты близости он кусал, щипал Наталку, выламывал её пальцы. Она всё терпела безропотно. Одна беда: не мог он быть с женой и детьми постоянно! Куда он заберёт их: к волкам и медведям, к власовцам и бандеровцам?! В бараке поселит?! Так и приходится видеться наскоками и наездами! Жизнь лагерная, только и разница, что по другую сторону колючей проволоки!

А Харьков снится ночами! Там цветут каштаны в начале мая, там весело звенят трамваи, там никто уже, наверное, не узнает в нём бывшего полицая… Тем более, что ничего плохого он никому не сделал…

– Сидай, хлопче! – сказал Роман и подвинулся. Марлен Криницкий бросил в костёр охапку еловых веток и устало присел на бревно. Настало время дискуссий.

«Хлопче» – про себя усмехнулся Марлен. Иногда Роман демонстративно так обращался к нему. А вообще-то галичане говорили по-русски гораздо чище, чем восточные украинцы. Казалось бы, всё должно быть наоборот: и живут они дальше от России, и диалект у них особый, труднопонимаемый. А вот поди ж ты! Взять, к примеру, этакого «классического» украинца с Полтавщины или Черкащины. Да он хоть всю жизнь в Москве проживёт, всё равно по его характерному произношению можно сразу догадаться, откуда он родом! А эти говорят по-русски практически без акцента, хоть и ненавидят этот язык. Гибче языки у них, что ли? Наверное, так. Исторически сложилось, что даже простые селяне у них знают несколько языков: и польский, и немецкий, и ещё бог знает какие…

После войны Марлен слышал много всяких ужасов об ОУН, УПА, дивизии СС «Галичина» и тому подобное. Но сейчас, живя с этими людьми в одном бараке, хлебая одну баланду, каждый день общаясь, он не находил в них ничего ужасного. Такие же, как все, и даже получше некоторых. Как-то в бараке после отбоя завязалась большая драка между бандеровцами и уголовниками. Марлен, не раздумывая, ввязался в драку на стороне бандеровцев. Несмотря на то, что уголовники носили наколки с портретами Сталина, серпами-молотами и прочей советской атрибутикой, а эти были явными врагами советской власти.

Почему он это сделал? В первую очередь, в знак благодарности. Ведь если бы не Роман с Андрием, эта блатная нечисть об него ноги бы вытирала. Хмурый, свирепый вид Романа, его взгляд исподлобья заставлял блатных держаться подальше от него и от всех, с кем он дружил. В их число попал и Марлен.

Собственно, дружбой это назвать было нельзя. Они спорили до хрипоты, обзывая друг друга разными словами, но как-то без злобы. Скорей всего, они были товарищами по несчастью. Чаще всего оппонентом Марлена в спорах был Андрий, весёлый молодой человек, который до войны успел окончить два курса Львовского университета. Но иногда к спорам подключался Роман, который, несмотря на внешность лесного разбойника, был неглупым человеком и интересным собеседником.

– Так на чём мы остановились? – возобновил Роман прерванный спор.

– На том, что вы – предатели! – уставившись в землю, буркнул Марлен.

– Говоришь, предатели? А кого или что мы предали по-твоему? Советскую родину? Так это она – тебе родина. А нам что до неё?! Я вот родился в Австро-Венгрии, вырос в Польше, полтора года прожил в Советском Союзе, а потом оказался в Третьем Рейхе. Так где моя Родина? Не знаешь? А я знаю! Моя Родина – Украина. Только это – истина. Только за неё я и воевал. А всё остальное – от лукавого! Где сейчас Австро-Венгрия?! Развалилась на кусочки, и каждый народ живёт отдельно в своём государстве. Так и Советский Союз когда-нибудь развалится. Все империи когда-нибудь разваливаются. А Украина останется.

– Ну, это уж ты загнул! Советский Союз развалится! Кто ж его развалит?! Гитлер пробовал, не удалось! Какая ж есть ещё сила?…

– Сам развалится, изнутри, когда время придёт. Не при нашей жизни, так потом… А ты вот скажи другое: почему ты здесь? Мы – понятно! Мы против Советов воевали. А ты на фронте кровь проливал за что? За Родину, за Сталина?! Ну, и как они тебе за это от-пла тили?!

– Это – ошибка! – не поднимая глаз, процедил сквозь зубы Марлен. – Дайте срок, разберутся!…

– Ну, положим, срок тебе уже дали! – засмеялся Ан-дрий. – А то, что разберутся, тоже правда. Они со всеми разберутся!

Все, кто был у костра, покатились со смеху. Роман и Андрей задели за больное, и Марлену захотелось сказать им что-нибудь обидное.

– Я, по крайней мере, воевал против фашистов, а не за них, как некоторые… Да вы ничем от них не отличаетесь! Они – нацисты, вы – националисты!…

– Ну, это ты брось! – нахмурился Роман. – Мы имели полное право выбирать, кто лучше: Сталин или Гитлер. Оказалось, что оба хуже… Ну, ладно: мы – националисты! С немцами тоже всё ясно. А с тобой-то как быть?! Ты-то почему не националист?!

– Я?! А почему я должен быть националистом?!

– А почему не должен?! Вот скажи: ты свой язык еврейский хорошо знаешь?

– Да, так, чуть-чуть… несколько фраз…

– А чего так мало?

– Да, как сказать… – замялся Марлен. – Учить было негде… В школе не преподавали, а родители считали, что мне это не нужно. В жизни не пригодится…

– Молодцы у тебя родители!… А теперь другое скажи. Мы вот в Иисуса Христа веруем. А ты своему богу молишься?!

– Я – атеист…

– Вот так! – обернулся Роман к Андрию. – Живёт человек, как бурьян при дороге, – ни языка своего, ни веры… Да и имя чужое, чудернацкое! Небось, Марлен означает Маркс-Ленин? Правильно?! Видно, родители очень идейными были…

– Я – интернационалист! – произнёс Марлен, но не очень убедительно.

– Интернационализм, друже, давно весь вышел. А ты и не заметил! – язвительно вставил Андрий. – Твой Сталин вовремя понял, что на интернационализме далеко не уедешь. И стал возрождать великую Россию. Даже форму царской армии вернул. А ты, друже, вместо интернационалиста стал безродным космополитом, да ещё в придачу агентом мирового сионизма! За что и паришься здесь. Да хоть бы за дело! А то так…

– Всякую хорошую идею можно испахабить! Объясни мне: что плохого в интернационализме?! Когда народы живут единой дружной семьёй! Человечество всё равно к этому придёт, рано или поздно…

– Ну, если уж ты так упёрся в свой интернационализм, давай выясним, что это такое. По-моему, это когда каждый народ бережёт и ценит свой язык, свою культуру, свою веру. Но при этом знает и уважает язык, культуру и веру другого народа. И третьего, и пятого, и десятого… Вот это и есть настоящий интернационализм. А если все народы должны говорить только по-русски, обнимать берёзки и водить хороводы в сарафанах, то это – не интернационализм, а экспансия. Где тут равноправие?! Если все народы должны говорить на одном языке, почему это должен быть русский?! Почему не эсперанто какое-нибудь?! Пусть и русские откажутся от своего языка, чтоб никому не было обидно! Что ты так уставился?! По-твоему, я какую-то хреновину несу?! То-то и оно… Потому что ты тоже – никакой не интернационалист, а просто обрусевший еврей…

– Может, ты и прав… – задумался Марлен. – Если честно, я себя евреем вообще не чувствую. Мой родной язык – русский. Я вырос на Пушкине, Лермонтове, Маяковском, Блоке… Да всех не перечислишь! В детстве, конечно, о таких вещах не задумываешься. А как попал на фронт мальчишкой восемнадцатилетним, так что-то в душе защемило. Там все чувства обостряются, и чувст во Родины в первую очередь. Как у Симонова: «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…» Вот что-то такое и я ощутил. Будто приобщился к какой-то сокровенной сущности России, осознал себя её частицей…

– Да почему России, холера тебя забери?!! – всегда спокойный Андрий в бешенстве двинул кулаком по бревну.– Почему не Украины?! Ведь ты же вырос на украинской земле, и твои предки на ней жили! У тебя и фамилия наша: Криницкий! Ты – украинский еврей! А туда же! В чём дело?! Почему вы, евреи, вдруг решили, что вы – русские?! Никогда вы русскими не станете! Вас используют, когда надо, ну, например, для борьбы с такими, как мы. Тут вы – свои. А когда борьба затихает, вы снова оказываетесь людьми второго сорта! Потому что всякой тирании,– а в России она всегда была, есть и будет,– нужны козлы отпущения! И вы всегда ими были, есть и будете!

– Ну, тебя послушать, так украинцы страх как пекутся о евреях! – вспыхнул в свою очередь Марлен. – Но история нам даёт совсем другие примеры! Да что там история?! Я бы тебе попался лет десять назад! Поставил бы к стенке и глазом не моргнул!…

Запал Андрия как-то потух. Он опустил глаза в землю и явно собирался с мыслями. Вокруг костра все притихли. Даже Роман не произнёс ни слова и смотрел на Андрия с ожиданием. Марлен тоже поймал себя на ожидании. Ему тоже было интересно, что скажет Андрий. Прошли секунды, и тот заговорил:

– Да, много всякого между нами было! Но скажи: лозунг «Бей жидов, спасай Россию!» – это что, украинцы придумали?! А «Союз Русского народа», «Чёрная сотня» – это где было?! В Москве и Петербурге! Это я про недавнюю историю! А теперь про давнюю. Где бы когда бы кого бы не угнетали, на чьей стороне были евреи? На стороне угнетателей! Я понимаю: жизнь заставляет приспосабливаться, держать сторону сильного, но другим какое до этого дело?! И когда угнетённые восставали против угнетателей, первым делом доставалось евреям! Возьмём Украину. Держали нас поляки в узде. И кто были их первые помощники? Евреи! Осваивали австрияки Галичину. И кто был их передовой пост? Евреи! Взялась Россия растворить в себе украинцев,– и тут евреи на переднем крае! Хорошая шутка была в 20-е годы: «Лучше быть изнасилованной, чем украинизированной!» Ну, вот и получайте изнасилование!

Марлен сидел, опустив руки. У него больше не было сил спорить. И тогда заговорил Роман, суровый хмурый воин:

– Дурак ты, хлопче, но толк из тебя будет! А если не из тебя, то из детей твоих! У тебя кто там, на воле?

– Мама больная, жена Лена и сын Лёнечка… Два годика…

– Дай бог здоровья твоей маме! Не за то, что дурацким именем назвала, а за то, что хорошего человека воспитала, не червивого! И Лена твоя, если ждёт, пускай дождётся. Не так уж долго тебе сидеть. Сталин твой много не проживёт – захлебнётся от собственной злости! Скоро таких, как ты, выпустят. Это нам ещё долго нести свой крест, конца не видно! А ты выйдешь, и если ума тебе бог не вставит, то хоть Лёня твой вырастет человеком!… Ну, ладно, не обижайся! Мы все тут – хорошие люди! Все, кто сидит возле этого костра. А плохих тут нет! Плохой только вон тот вертухай, который нас охраняет! Поэтому мы тут греемся, а он там мёрзнет!

Дружный весёлый смех раскатился по тайге. Вертухай Серёга, который невдалеке переминался с ноги на ногу, крикнул со злобой:

– Эй, вы, суки! Тихо там! Я вам щас посмеюсь!

Но к костру подойти не решился.

Год 1965-й

– Лёни, возьми кусочек беленький хлебчик! – сказала бабушка.

Лёня прыснул чаем.

– Бабушка! Надо говорить: «Кусочек беленького хлебчика!»

– Ай, брось… – махнула рукой Циля Нахмановна.

За всю свою долгую жизнь она так и не научилась дружить с падежами. Во-первых, на идиш ей говорить было привычней, чем на русском. Во-вторых, образованием она похвастаться не могла: четыре класса ещё до революции. Хотя по жизни Циля Нахмановна была человеком очень здравомыслящим и часто говорила: «Мене бы высшее образование, так я бы могла быть министром!» На что папа всегда добавлял: «Министром общественного питания!» Бабушка готовила превосходно!

Папа отличался хорошим чувством юмора. Но сегодня он никак не комментировал разговор сына и тёщи. Он лежал на диване, и ему было очень плохо. Опять разыгрался старый радикулит, хотя папа был совсем ещё не старым человеком. Просто в молодости он много лет работал на Севере, лечил оленеводов и геологов. Там и заработал кучу разных болезней. Вообще-то молодец у него папа, настоящий мужчина! Фронтовик!

Допив чай, Лёня бросился собираться – он опаздывал в школу. Схватив портфель и крикнув всем «Пока!», он выбежал из квартиры и помчался вниз по лестнице. Как хорошо было нестись по широким мраморным ступеням, изредка хватаясь за кованые ажурные перила!

Как не спешил Лёня в школу, выбежав из подъезда, он не смог не оглянуться лишний раз на свой красавец дом. С самого раннего детства он испытывал восторг перед этим домом, его грандиозными формами и размерами. Он рассматривал причудливые лепные растения на высоченных потолках, носился на детском трёхколесном велосипедике по широким коридорам их коммунальной квартиры, слыша возгласы соседок: «Это чёрт, а не ребёнок!» Хотя папа был очень недоволен этой квартирой, называл её муравейником, Лёню она вполне устраивала. Как-то зашёл он к одному своему знакомому в новую пятиэтажку, одну из тех, которые называются «хрущёвками». Знакомый очень гордился тем, что живёт в изолированной квартире, но Лёня там за неполный час чуть не задохнулся. Ему казалось, что его посадили в маленькую коробочку и плотно закрыли крышкой. После этого своя ободранная коммуналка показалась ему сказочным дворцом.

Как человеку, Лёня подмигнул родному дому. В одном из окон блеснул солнечный зайчик, и Лёне показалось, что дом подмигнул ему в ответ.

На первой перемене к нему в коридоре подбежала Светка, их комсорг.

– Криницкий, ты помнишь, что с тебя взносы ещё за прошлый месяц?!

– Помню, зайка! Завтра обязательно принесу! – весело ответил Лёня, глядя на Светкину серьёзную физиономию.

– Жидницкий! Правильно его фамилия не Криниц-кий, а Жидницкий!

Лёня резко обернулся. Это, стоя возле окна, скалился второгодник Колька Ромахин.

– Видишь, он даже взносы сдавать жидится! – продолжал Колька.

Хорошего настроения как не бывало! Сцепив зубы, Лёня медленно подошёл к Кольке.

– Я тебя предупреждал?!

– О чём это?!

– О том, что если я ещё раз услышу…

– Ну, предупреждал, дальше что?!

– А дальше – вот что! Коротким, но сильным ударом Лёня врезал по наглой,

конопатой Колькиной физиономии. Удар пришёлся точно в нижнюю челюсть, и Колька, не успев закрыть пасть, клацнул зубами на весь коридор.

Вокруг стало тихо. Все с любопытством наблюдали, что будет дальше. Лёня будто врос в пол и был готов биться до конца. Но Колька не спешил нападать. Хоть и был он на полголовы выше Лёни, но от удара несколько опешил.

– Ты что, падло?!… – наконец прошипел он.

– А то, что ты заработал… – как можно спокойней постарался произнести Лёня.

– Да я тебя… Я тебя по стенке размажу!…

– Размажь!

Колька корчил свирепые рожи, но нападать не решался. Видно, удар хорошо на него подействовал. Что значит тренировка!

Лёня не занимался боксом, как положено, в секции. Настоящий спорт его мало интересовал. Но уметь защищаться Лёня считал своим долгом. С десяти лет он подтягивался на перекладине, которую прикрепил ему папа в дверном проёме, до изнеможения выжимал гантели.

А с недавних пор придумал себе новую забаву. Набил тряпками старый рваный футбольный мяч и прикрепил к нему верёвку. Эту верёвку он вешал на гвоздик, вбитый в дверной косяк и каждый день отрабатывал удары на такой импровизированной боксёрской груше.

Тренировки не прошли даром. В этот раз рука его не подвела.

Шли секунды, а Колька всё медлил. И, наверное, вздохнул с облегчением, когда увидел дежурных десятиклассников с красными повязками на рукавах. При слове «Разойдитесь!» он отправился прочь по коридору, бормоча: «Ну, мы ещё с тобой встретимся!» А Лёня, оглядевшись кругом, поймал на себе внимательный взгляд больших карих глаз.

Возле дверей класса стояла Колькина сестра Таня – красавица, умница, отличница… Лёня в очередной подивился такой загадке природы: насколько могут быть разными родные брат и сестра! Колька был старше Тани на год, но оставшись повторно в одном из классов, теперь учился с ней вместе. Каждый учитель считал своим долгом пристыдить Таню, призвать её повлиять на брата, подтянуть его в учёбе. Бедная Таня билась над Колькой что было сил, но всё безрезультатно – братец был неуправляемым.

На уроках физкультуры Лёня старался не смотреть в Танину сторону, – её ладная фигурка, обтянутая спортивным костюмом, провоцировала его юную плоть на вооружённое восстание. Сколько раз в мыслях Лёня валил Таню на горку спортивных матов и жадно целовал её в губы, мял в руках её крепкие, набухающие груди!… Когда она снилась ему под утро, он просыпался облег чённый и смущённый, стараясь подольше не открывать глаз, чтобы не расставаться с этим прекрасным сном. Но наяву он так и не решался сократить дистанцию между ними, хотя не раз ловил на себе её внимательный взгляд. «Не может быть у такого кретина нормальной сестры!» – думал он, глядя на Кольку.

Когда после уроков он сошёл со школьного крыльца, его поджидал Колька с двумя дружками.

– Ну, что поговорим без посторонних?! – ухмыльнулся Колька.

– Поговорим! – как можно твёрже ответил Лёня.

Отступать было некуда. Лёня был готов ко всему.

Вдруг, как из-под земли, между ними выросла Таня.

– Ты что это надумал?! – строго спросила она брата.

– Не твоё дело! Иди домой! – рявкнул Колька.

– Трое на одного?! Только трусы так поступают! – язвительно заметила Таня.

– Дура набитая! – заорал Колька. – Ты за брата своего должна заступаться, а не за всяких там…

– Почему я за тебя должна заступаться?! Я всё видела: ты первый начал! И ты не драться должен, а извиниться!

– Щас он у меня получит такое извинение!!… Отойди отсюда!

Но Таня придвинулась ещё ближе к Лёне, заслонив его собою.

– Может, и меня ударишь?

– Надо будет, и тебя! Пошла вон, дура!

– Заткни свою поганую пасть! – не выдержал Лёня.– Таня, отойди пожалуйста, мы сами разберёмся!

Ему неловко было прятаться за спину девушки. Да ещё такой! Таня посмотрела на него строго:

– Стой спокойно! Не лезь на рожон! Тоже мне, мушкетёр!

Дальше так продолжаться не могло. Что-то должно было произойти. И произошло. Из школы вышел учитель физкультуры Давид Ильич.

– Что здесь происходит?! А ну, разойдись по домам!

Никто не двинулся с места.

– Ромахин, я к тебе обращаюсь! Что, неприятностей хочешь?!

– А что Вы мне сделаете?! – огрызнулся совсем обнаглевший Колька.

– Что сделаю?! По шее накостыляю! – убедительно произнёс Давид Ильич.

– Тогда у Вас будут неприятности!

– Ну, за меня ты не переживай! – усмехнулся Давид Ильич. – Меня неприятностями не испугать! Тем более такому сопляку, как ты! Марш отсюда, я сказал!

Колька нехотя поплёлся со школьного двора, бормоча себе под нос что-то насчёт «жидовского кодла». Дружки – за ним. Таня пошла в другую сторону. Только Лёня остался стоять.

– Как отец? – спросил Давид Ильич. – Как его здоровье?

– По-разному… – пожал плечами Лёня.

– Я вот что хочу тебе сказать… – Давид Ильич положил ему руку на плечо. – Ты только вступаешь в жизнь, и то, что она не будет лёгкой, я тебе обещаю. Мой тебе совет: зря энергию не трать, не лезь на рожон и не руби сплеча. Учись выживать в этом мире. Но и топтать себя

не позволяй. Держи марку! В общем, сам разберёшься, ты – парень толковый! Будь здоров, привет семье!…

Лёня прошёл буквально несколько шагов и замер. На улице стояла Таня и ждала, по всей видимости, его.

Если бы любого постороннего человека попросили взглянуть на эту парочку и определить, кто из них двоих еврей, девять из десяти указали бы на Таню. Смуглая, чернобровая, чернокосая, она со своей южной красотой с одинаковым успехом могла бы быть цыганкой, армянкой, еврейкой – да мало ли ещё кем! В то время как русый голубоглазый Лёня был типичный европеец и ничто не выдавало в нём семитского происхождения. Молодые люди сидели в скверике на скамейке, и время текло для них незаметно.

– Ты кем хочешь стать: физиком или химиком? – спросила Таня.

– Может быть, физиком, может быть, химиком… – пожал плечами Лёня. – А может быть, биологом… Или астрономом…

– Ничего себе разброс! До сих пор не определился?

– Как тут определиться? Все науки взаимосвязаны, трудно определить, где кончается одна и начинается другая…

– Как это?

Ну, вот смотри. Вокруг Солнца вращаются планеты. Чистая астрономия! А если представить себе, что наша солнечная система – гигантский атом какого-то вещества?! Солнце – ядро, а планеты – электроны. А из этих атомов тоже состоит какой-нибудь Лёня, вернее эдакий сверхгигантский Лёнище! И вот представь, что этому гигантскому Лёне кто-то дал по морде. От этого у него образовался фингал, или, культурно говоря, синяк. Но это с его точки зрения – синяк. А с нашей точки зрения – межгалактическая катастрофа! Миллионы звёзд и планет сгорают, рассыпаются в пыль! Проходят миллиарды лет, и из этого хаоса возникают новые галактики. Зажигаются новые звёзды, вокруг них вращаются новые планеты! Это значит, синяк прошёл.

– Перестань! Мне страшно! – поёжилась Таня. – Нельзя ли о чём – нибудь повеселей?…

– Ну, давай повеселей… – он взял Танину руку. – Вот эта рука состоит из атомов, где электроны – тоже, наверное, какие-нибудь планеты. И на одной из этих микроскопических планеток сидят в скверике на скамейке такой малюсенький Лёнечка и такая малюпусенькая Танечка!

Таня улыбнулась и очень осторожно отняла руку, как бы боясь резким движением навредить Лёнечке с Танечкой.

– Так, что же получается?… – она не могла подобрать слов к услышанному.

– А получается то, что каждый человек – это целая Вселенная! А каждая Вселенная – всего лишь малая частичка чего-то большего! И так до бесконечности!

– Бесконечно великое и бесконечно малое…– эхом повторила Таня. – Это невозможно себе представить…

– Да, невозможно… Но мы твёрдо знаем, что это так. Получается что человеческое знание опередило человеческое воображение…

– Ты будешь философом.– уверенно сказала Таня.

Таня просила его не провожать её до дому: вдруг Колька встретится! Но Лёня заявил, что ему на Кольку начхать.

Возле подъезда он впервые, – не во сне, не в мечтах, а наяву,– поцеловал её в губы. Раскрасневшаяся Таня, не попрощавшись, взбежала вверх по лестнице, унося с собою миллионы миров, населённых влюблёнными Лёнями…

А с Колькой ему ещё пришлось встретиться. На этот раз для расправы над Лёней Колька собрал целую банду – человек семь, или восемь. Но и Лёня был не один. С ним пришёл одноклассник Боря Гуревич, изучавший заморское боевое искусство каратэ по кустарно изданному самоучителю. Помочь Лёне вызвался также Гришка Зальцман из параллельного класса. Известный на всю школу шалопай, Гришка, когда дело касалось национального чувства, становился серьёзным и сосредоточенным. Сам по себе здоровенный лоб, он ещё для верности положил в портфель два кирпича, отчего тот приобрёл внушительный объём и вес. Крутя над головой портфель, Гришка зверски таращил свои и без того выкаченные глаза и орал диким голосом:

– Подходи по одному, гниды вонючие!!

Никто подойти не решился. А когда Боря дважды удачно провёл удар ногой в пах, Колькина банда дрогнула и побежала. Отирая кровь с разбитой губы, Лёня бросился следом. Ему не было дела ни до одного из Колькиных дружков, но самого Кольку он догнал и с удовольствием запечатлел ему под правым глазом добротный фингал.