Текст книги "Забытые учителя"

Автор книги: Александр Токунов

Дозор

Россия, Москва, Крылатский анклав, неделю спустя

С крыши здания ЦКБ хорошо просматривалась вся территория анклава: огороды, сад, огромный луг с шестом посредине и ангаром, на горизонте – часть поселения Внешнего города в бывшем коттеджном посёлке, затем лес. Инга стояла и напряженно вглядывалась в даль, туда, куда на рассвете шесть часов назад ушёл аэростат. Она очень жалела, что её не допустили к полёту, и ругала на чём свет стоит собаку Ямку, по вине которой поранила ладонь. Тут же почувствовала, как в бедро ткнулась огромная голова. Ямка снизу преданно смотрела в глаза, из пасти капала слюна.

– Ну, когда уже я тебя приучу к порядку? – спросила сенбернара Инга. – Ты уже, можно сказать, не щенок, опять обсопливилась. Ну когда я научу тебя подбирать слюну? Одни от тебя неприятности! Вот если бы не стала с тобой играть, так летела бы сейчас как птица с Густавом и Володькой! А то опять полетела эта мымра Виолетка, даже эта малявка Танька!..

Ямка обиженно задышала, огромным языком лизнула руку Инги.

– Это ещё хорошо, что меня изолировали только на неделю, – сенбернарша вновь боднула её головой. – Да ладно, не обижайся, сама виновата! – Инга потрепала Ямку по голове: – Ты у меня вон какая большая и красивая выросла, прямо собачья королева! – Инга отставила арбалет и присела на корточки возле собаки. – Вот ты какая! – потрепала за уши, за щёки. – Прямо замечательная!

Ямка прикрыла глаза и подставила голову, предлагая Инге гладить дальше.

– Нет, моя красавица, мы с тобой на карауле. Охраняй!

Инга выпрямилась, подхватила арбалет и огляделась по сторонам. Ямка тоже закрутила головой, шумно вдыхая воздух, показывая хозяйке, что она тоже бдит.

Ямка попала к Инге год назад совсем крохотным щенком. Инга натолкнулась на него в лесу, куда отправилась собирать лекарственные коренья. Он был совсем крошечным, истощённым и уже не скулил, а только открывал розовый рот. Как новорожденный щенок оказался в лесу, Инга не знала, но когда увидела его, у неё сердце чуть не разорвалось от жалости.

Она осторожно взяла его в ладони, стала гладить слепую мордочку. Щенок ухватил её за палец и стал сосать, видимо, приняв за материнский сосок. Инга отобрала палец, чтобы достать фляжку с водой, щенок застонал. Она быстро намочила палец водой и дала щенку, потом опять намочила. Напившись, щенок свернулся у нее в ладонях и уснул. Инга осторожно переложила его за пазуху, подхватила арбалет и, оставив все дела, побежала домой.

Выхаживала щенка долго. Соорудив ему соску из пальца резиновой перчатки, отпаивала козьим молоком. Когда он подрос, расчесывала его и играла. Чуть позже стала обучать командам. Щенок платил ей сторицей. Он не спускал с нее глаз, ловил каждое слово и каждый взгляд. Инга выдрессировала его настолько, что, какой бы приказ она не отдала, он его безусловно выполнял.

– Тебе давно пора своих детей тетешкать, а не щенка, – недовольно ворчала мать, но тоже старалась лучший кусок сунуть маленькому пушистому комочку.

Впрочем, мать и ворчала-то так, чисто для профилактики, не сильно, настаивая на замужестве дочери. Особенно после того, как скоропостижно умерла жена Густава, а потом и двое его детей.

Зары жили недолго. Семья Инги, пожалуй, была единственной из долгожителей. Матери было около шестидесяти, а им с Густавом этим летом исполнилось по тридцать одному году. Среди других заров они считались стариками. Но и отличались от них разительно: высокие, светловолосые, с синими глазами. Они умели читать и писать, знали архивные английский и немецкий языки. Хорошо стреляли. И самое главное, они с Густавом были зачислены в команду летчиков аэростата, что сразу же поставило их на одну ступень с незаражёнными.

Широкоплечий Густав был красавец, мать всегда говорила, что он – вылитый Кондор. Но Инга как-то в это не верила, хоть и часто натыкалась на фотографии отца, во множестве развешенные по стенам коттеджа. Густав, правда, был на него очень похож, но Инга отца совсем не помнила. Для нее отцом навсегда стал Крас – капитан Краснов, которого она помнила с самого детства, который опекал их и заботился, к которому она в детстве бегала за утешением, когда суровая мать её наказывала. Они с Густавом долгое время строили планы, чтобы их мать вышла замуж за Краса. Глаза Инги увлажнились. Она вспомнила, как погиб Крас, спасая ребенка заражённого.

А мать любила и до сих пор ещё любит этого неизвестного ей человека по имени Кондор – их с Густавом отца, улетевшего почти сразу после их рождения на поиски сыворотки от вируса. Инга поняла мать только тогда, когда сама незаметно влюбилась в друга детства Володьку Николаева.

Впрочем, была ещё одна долгожительница – Аиша Эттингер, материна закадычная подруга и бывшая начальница, которая вот уже много лет фактически рулила Внешним городом при постоянно сменяемых официальных руководителях, назначаемых из бункера или, как привычно стало говорить, снизу.

Ямка вдруг развернулась, подняла морду к небу и втянула воздух.

– Г-гав, – сообщила она Инге.

Инга насторожилась:

– Что «гав»? Ничего там нет.

– Г-гав, – продолжала настаивать Ямка, шумно вдыхая воздух.

Инга приставила ладонь к глазам и вгляделась в горизонт. Потом, вспомнив про бинокль, потянула за ремешок. Окуляры приблизили небо и вместе с ним маленькую точку. Инга заволновалась, выронила бинокль.

– Вот кулёма, – ругнула себя, – если бы не ремешок, разбила бы! Мать шкуру сдерёт! Отцовское достояние… – Опять поднесла бинокль к глазам. – Да, Ямка, ты была права на все сто процентов. Это они…

Инга внимательно оглядела в бинокль окрестности. Теперь от её наблюдательности зависело многое. Аэростату, конечно, муты не опасны, но всё же надо быть настороже.

Ямка развернулась в сторону выхода на крышу и заворчала. Инга вскинула арбалет. Из двери вначале показалась голова в шлеме, а потом и сменщик Андрей.

– Привет, сестрёнка! – Андрей поднял руку в приветствии. – Пришёл тебя сменить.

– Ну, наконец-то! Еле дождалась. Юго-запад идёт наш аэростат, остальное тихо и чисто.

– С чего взяла, что наш?

Инга долгим взглядом посмотрела на Андрея: «Ну, не дебил ли? А чей же ещё?»

– Знаешь, Андрей, я его за это время так изучила, что узнаю, даже если ослепну. Да и подумай, у кого ещё есть аэростаты? Впрочем, я смену сдала, ты принял, поэтому наблюдай. Пока.

Инга помахала ему рукой и шагнула в дверь. Ямка неслышно мелькнула, опережая ее. На лестничном пролете возле окна девушка задержалась, вновь взяла бинокль и вгляделась в приближающуюся точку: «Нет, точно наш!» Потом, пошарив в кармане комбеза, достала маленькое зеркальце. Открыв футляр, оглядела вначале загоревшее лицо, потом тонкую шею, потом причудливую прическу из пепельных кос, ради которой пожертвовала двумя часами сна. Оставшись довольной увиденным, она рассмеялась и весело, через две ступеньки, побежала вниз. Бояться было нечего, Ямка заранее предупредит об опасности.

Выбежав на луг, Инга стукнула в дверь ангара, а потом, напевая: «Мед и пепел в твоих глазах, мед и пепел на моих губах, но кто бы он ни был, он не должен знать, кем ты была для меня», побежала к шесту, готовить причальные крепежи. За пятнадцать лет Инга выучила все песни с плеера, подаренного ей Володькой, напевала их всегда и пела громко, когда рядом никого не было.

Ямка вначале носилась рядом, потом, делая круги всё больше и больше, стала шнырять в подлеске, к чему-то принюхиваясь. Временами она поворачивала голову и смотрела на Ингу, всем своим видом показывая: «Не переживай, бдю!»

Аэростат, блеснув серебром на солнце, неожиданно появился в поле зрения, а потом очень долго приближался. Ямка носилась по лугу по траектории его движения, временами останавливаясь, принюхиваясь и радостно махая хвостом. Инга вся извелась, ожидая посадки. Она еле сдерживала себя, чтобы не заскакать от радости, как Ямка.

Наконец аэростат приблизился настолько, что стал слышен звук мотора. Из окна высунулся Густав и закричал:

– Привет, сестрёнка!

Инга замахала в ответ руками:

– Привет! Привет!

Снизу кабины открылся люк, змеей пополз причальный канат. Ямка стала прыгать, пытаясь ухватить его зубами. Инга засмеялась:

– Молодец, девочка моя! Помощница!

Поймав канат, она потянула его на себя. Из ангара выбежало несколько человек, подхватив канат из рук Инги, стали его крепить за столб. Инга отошла в сторону, пытаясь в лобовое окно разглядеть Володьку. Ямка улеглась у её ног, ожидая, когда можно будет приветствовать прилетевших.

Первым показался Густав. Он прикрепил веревочную лестницу, но не стал по ней спускаться, а спрыгнул на траву. Ямка тут же подскочила, поставила лапы ему на плечи и стала лизать лицо.

– Фу, Ямка, фу, – Густав пытался увернуться от нее, но остановить собачью радость было невозможно.

По лестнице споро, невзирая на костюм бакзащиты, спустилась Виолетка, за ней показалась Танька. Ямка, оставив Густава, настороженно заворчала – Таньку она, как и её хозяйка, не одобряла.

– Фу, Ямка! – Собака отошла от людей подальше, и Инга получила возможность обнять брата. – Я уже начала волноваться! Почему так долго? Что-то случилось? – Она из-за плеча Густава наблюдала, как Танька болтается на лестнице, не попадая ногой в петлю. «Вот выдра! – с неприязнью подумала Инга. – Могла бы подождать, когда всё будет подготовлено и аэростат пришвартуют».

– Да нет! Долго грузились. Потом ветер был встречный. Один мотор не справляется, надо сказать Гаргару. Погоди-ка… – Густав подошёл к верёвочной лестнице и стал придерживать её, похлопав по мощной спине Ямку: «Уйди, дай человеку спуститься».

Ямка немного сдвинулась в сторону, но старалась держаться так, чтобы находиться между Ингой и Танькой. Она прекрасно чувствовала настроение хозяйки и предпринимала свои собачьи охранные меры, неотступно следя за посторонней девушкой.

Наконец аэростат обрёл опору, и Густав вновь поднялся в кабину, чтобы начать разгрузку. Инга увидела, что по лугу широко шагает Гаргар – он неизменно встречал возвращающийся аэростат. Тот летал уже год и был переходным этапом между воздушным шаром и управляемым дирижаблем. Скорее даже тепловым дирижаблем, воздух в котором подогревался паровой турбиной, работавшей на солнечном аккумуляторе. Инга вспомнила, как они колдовали над ним, «выводили» его, как ребёнка, бегали за ним по лугу, экспериментировали, чтобы всё сбалансировать и заставить летать…

– Привет, сестрёнка, – поздоровался Густав с Ингой. – Как мама?

– Гарик, ты бы запретил ей охотиться с аэростата, – попросила девушка.

– За маму переживаешь или за аэростат? – глаза Игоря под стеклом шлема блеснули.

– Да это же жизни никакой нет! Она же пытается и нам давать указания, как управлять аэростатом. Хорошо, что опасается Володьку, а так бы отобрала у него штурвал.

– Значит, за аэростат переживаешь, – рассмеялся Гаргар. – Я ей скажу, чтобы в управление не вмешивалась под страхом отлучения от охоты. А запретить не могу. Она одна поставляет мяса больше, чем все остальные наши охотники, да и не в моей это компетенции. Попроси Аишу, может, она её вразумит.

– Ага, вразумит! Она ещё и поощрит подругу. Я уж лучше помолчу…

– Ну, девочки, – обратился Игорь к Виолетте и Тане. – Как полёт? Какие нарекания?

Татьяна раскрыла было рот, чтобы ответить, но Виолетка слегка ударила её пониже спины.

– У нас как у штурманов и стрелков нареканий нет, но, полагаю, что у Густава и командира будут предложения. Вам необходимо поговорить с ними, – чётко отрапортовала Виолетта, из-под стекла шлема стрельнув карими глазами на Гаргара.

С нахождением Виолетки в их лётном расчете Инга смирилась. Виолетка появилась в поле её зрения лет пять назад, когда пожелала стать следопытом. Вместе с ними проходила спецподготовку для будущего полёта на аэростате. И хоть и поглядывала на Володьку с интересом, но никогда никаких явно выраженных симпатий к нему не проявляла. Инга, правда, иногда замечала в её глазах какую-то затаённую боль, когда Виолетта смотрела на Володьку, но через секунду та уже радостно смеялась, и её глаза светлели. Потом Виолетта вышла замуж и исчезла года на полтора. Потом появилась ещё более красивая, с горящими глазами и бесконечными рассказами о своём маленьком сыне. Инга подозревала, что внизу в бункере Виолетта, напротив, всем рассказывает только о полётах и о том, что видела за день на поверхности.

«Ну, слава аллаху, наконец-то разгрузку окончили», – Инга, увидев, что Володька легко спрыгнул на землю, поспешила к аэростату.

С противоположной стороны к нему рванула Танька:

– Командир! – но тут же замолчала и остановилась. Перед ней стояла Ямка и смотрела ей в глаза.

– Не бойся, – Густав взял Татьяну за локоток и потянул в сторону, – она не кусается, но не любит, когда нарушают субординацию.

Володька шагнул к Инге:

– Привет, сестрёнка! Это тебе.

Инга на миг застыла, с трудом оторвала взгляд от его глаз. Володька протягивал ей крупную ромашку. Девушка зарделась:

– Какая большая!.. Спасибо! – она поднесла цветок к лицу и вдохнула его запах.

– Какая же ты, Инга, счастливая, что можешь понюхать цветок! Мне иногда так хочется снять шлем… Мама рассказывала, что воздух бывает таким сладким, пропитанным ароматами цветов и деревьев. Она тоже очень сильно скучает по нему…

Инга протянула ему цветок обратно:

– Отнеси Оленьке.

– Нет, – Володька отвел её руку с цветком, – это только тебе!

Она наклонила лицо над ромашкой, пытаясь унять бешено колотящее по рёбрам сердце. И была рада, что к ним подошёл Гаргар.

– Ну, как полёт, Владимир? Есть нарекания?

– Нет, Игорь, нареканий больших нет, но надо попробовать поставить еще один движок. На одном аэростат плохо лавирует против ветра. Нас чуть не перевернуло на обратном пути. Хорошо, были загружены под завязку, тяжелы, а если бы по дороге туда, то покувыркались бы.

– Хорошо, это обсудим вечером. – Игорь повернулся ко всем: – Подготовьте предложения, вечером на видеоконференции всё обсудим. Вы, ребятки, идите, а я прослежу, чтобы эти архаровцы, – он кивнул на молодых людей, копошившихся возле аэростата, – без проблем завели его в ангар. Да, хочется посмотреть, что они сделали по шарам. Встретимся вечером.

Это – моя свита

Россия, Москва, территория Крылатского анклава

Это был обычный зикр – прославление Всевышнего, уединённое действо вместе с учениками, не такое помпезное, как его публичные версии. Всё проходило более уединённо и более лично – всё было направлено на то, чтобы каждый понимал смысл слов, обращаемых к Всевышнему.

Клён с каждым годом всё отчётливее осознавал, что существование бункеров – вещь временная. Человечество не может жить под землёй постоянно: всё приходит в негодность, а производственной базы для создания чего-то нового нет, вот и получается жизнь на наследии прошлого. Как всё это знакомо! Так же, как и прежде, сильные мира сего стараются подольше прожить на этом наследии.

Но он надеялся, что можно будет адаптироваться к вирусу. Его ученики всегда были рядом: Мухаммед Блюмквист, доктор Аслам Надви, Амин Сикорский, Клебанов, Густав, Инга, Владимир – перечислять можно было долго.

У каждого из них была своя судьба и своя история. Доктор Надви заразился во время опытов с мутантами, его хоть и называли Хаким[14]14
  Это можно перевести с арабского и как «доктор», и как «мудрец».


[Закрыть], но в тот раз он проявил неосмотрительность.

Доктору нужно было выяснить, что получится, если незаражённому привить запах заражённого. Этот метод срабатывал с запаховыми приманками для мутантов, но не подействовал, когда Надви решился применить его на себе. Поначалу всё шло гладко, мутанты не замечали его около пяти минут, но потом накинулись на него со всей яростью. Доктора еле удалось втащить на стену; итог – множественные укусы по всему телу. Хаким жил в своём новом состоянии уже два года, и о его ошибке напоминали только розовые шрамы по всему телу.

Как и всегда, сегодня читали вслух прекрасные строки Абн Арани, Руми, Атара и других выдающихся исламских мыслителей.

Доктор выводил высоким голосом:

 
И кто-то в заблуждении глубоком
Себя считать готов под стать пророкам.
Мы тоже, мол, сродни мужам святым;
Мы, как они, едим, и пьем, и спим.
Сии слепцы не чувствуют различья,
Равняя всё: ничтожность и величье.
Что делать, с одного цветка берёт
Змея свой горький яд, пчела – свой мед.
Две кабарги в долине обитали,
Одни и те же травы их питали,
Но мускуса дала одна немало,
И лишь навоз другая даровала.
Двух тростников так схожа красота,
Но сахар в том, а в этом пустота.
Таких примеров тьма, и человек
Всё постигает, доживая век…
 

Рядом с доктором сидел сухонький человек с аристократическими чертами, отдалённо напоминавший Феликса Дзержинского – это был Амин Сикорский. Этот однофамилец знаменитого вертолётостроителя так же, как и доктор Надви, был старым соратником Клёна. Бывший военнослужащий Войска Польского, Амин входил в контингент НАТО в Ираке и там был завербован Клёном. Во времена своей буйной молодости он вывесил польский флаг на Львовском областном совете и заминировал его, ибо Львов, по его мнению, был польским городом и подлежал передаче Польше. Сикорский никогда не менялся: он был старым фанатом «Гарбарнии», одного из старейших польских футбольных клубов; буйная молодость, драки на стадионах, частые приводы в полицию, затем военная служба в Ираке. Именно там, на базе «Эхо», он всё сразу понял и был очень сильно разочарован тем, что Польша просто следует и всегда следовала политике США; что польские парни гибли за интересы американских толстосумов; что его ребятами американцы прикрывались как пушечным мясом, как террористы, которые прикрываются заложниками, а потом толкали в СМИ и интернет чистую и красивую статистику. На дорогах Центрального и Южного Ирака, где польская армия первоначально контролировала пять иракских провинций, поляки оставили не только десятки подорванных на минах внедорожников и грузовиков, но и свою уверенность в том, что Войско Польское обладает всем необходимым для выполнения взятой на себя миссии борьбы против иракского сопротивления.

Тем не менее Сикорский был очень высокого мнения о польском народе. «Западные украинцы ведь не полякам прислуживали, – часто говорил пан Сикорский, посмеиваясь, – они прислуживали батракам поляков, потому что к самим полякам их бы просто не допустили». Клён как мог старался пресекать националистические поползновения в своей команде, так как необузданный и безмерный национализм может легко превратиться в геноцид, но Амин был прям и резок и не всегда размышлял над тем, к каким последствиям могут привести его слова.

Ещё одним старым соратником Клёна был Клебанов. История заражения Виталия Анатольевича была покрыта мраком, поговаривали, что однажды старик сам снял с себя защитный костюм, решив поваляться на траве. Многие считали, что Клебанов просто сошел с ума. С каждым прожитым годом он всё больше погружался в себя, и сейчас, на старости лет, казалось, что он живёт в своём собственном мире, где ему не нужен никто и из которого он выходит с большой неохотой.

Карпов-младший после длительного лечения и столь же длительных раздумий принял ислам. Всю бункерную революцию он пролежал в госпитале и старался впредь держаться подальше от политики. Но что-то подсказывало Клёну, что в тихом омуте по-настоящему тихо не бывает. Может быть, Карпов вёл себя так тихо, потому что находился в группе риска, а может, действительно решил прожить отпущенный ему Всевышним срок тихо и незаметно. Клён не знал, но понимал, что за эти годы карьерист Карпов, любимый сын знаменитого отца, сильно изменился.

У Мухаммеда Блюмквиста другая история, он родился заражённым, сейчас ему двадцать один год, и Клён с содроганием думал, что будет, когда он мутирует. То был истинный исполин, непреклонная сила, которую не остановить, громила ростом более двух метров. В прежние времена он стал бы отличным штурмовиком. Когда-то он входил в тусовку исламских радикалов анклава, но со временем остепенился и понял, что истинный джихад – это джихад внутренний, борьба с самим собой и укрощение навса, тёмной стороны своей души.

Кирилл Владимиров, он же DJ Smash-X, блестящий выпускник Гнесинки, один из самых популярных отечественных композиторов электронной музыки. Работал длительное время в лаборатории электронной экспериментальной музыки. Был звездой московских клубов, но после Эпидемии увлёкся духовными поисками, начал писать новую музыку и новые ритмы, и в конце концов пришел к исламу. Кто бы мог подумать, что под личиной типичного мажора, тусовщика и прожигателя жизни скрывается академически образованный музыкант, тонкий и чрезвычайно талантливый человек!

Аиша находилась здесь, вроде бы рядом, но в то же время на значительном отдалении. Она была как всегда печальна и погружена в себя. Казалось, что на неё продолжает давить гнетущее чувство вины – если бы не та охота с Миной пять лет назад… как глупо всё получилось! Видимо, запаховая приманка выветрилась, и на плечи Аиши упала белка, которая со страху умудрилась прокусить шланг дыхательной системы. Клён ведь предупреждал жену, что не нужно ходить на эти охоты, не нужно надевать старые ОЗК, но она его не слушала, ей хотелось вернуть себе былое чувство риска и опасности, а ОЗК был ей удобен и знаком.

Это были его, Клёна, мюриды, его талибан[15]15
  Изначально слово «талиб» не имело политического подтекста и означало просто ученика медресе (в пер. с пушту).


[Закрыть], его ученики, те люди, на которых он надеялся. Именно они должны были вести общину Внешнего города в будущее. Здесь, в подвале дома Вайсов, проходила их молитва, их обращение к Всевышнему.

Клён и Карпов были одеты в костюмы бакзащиты. А в случае необходимости подвал мог быть сразу изолирован от остального дома – выйти можно будет, только набрав на двери специальный шифр. Клён не боялся заразиться, но там, в бункере, у него было много незавершенных дел.

Времена меняются, и что-то подсказывало: тридцатитрёхлетняя идиллия скоро закончится. Слишком много анклав стал привлекать внимания, особенно в крайнее время… Да, сейчас такие времена, что не хочется лишний раз говорить «последний», ведь каждый день может стать по-настоящему последним.

Клён понимал, что в завершающую стадию вступает действительно важный этап Большой Игры, после которого последует очень важный поворот – либо к свету, либо во тьму.

Сейчас все эти Фархатовы, Малинины, Усупашвили, Нигматулины и прочие исполнители обмозговывают вероятность полёта на Готланд – что с этого можно поиметь и сколько. Потом они преподнесут все расчёты своим хозяевам, а хозяева уже спустят готовое решение. Даже приказ. В Ивлеве Клён не ошибся, Ивлев умеет грамотно закидывать удочку и следить за направлением мысли оппонента. Флюгер может очень пригодиться в этой борьбе…

Доктор Вильман, конечно, был большой грешник, но человечество получило то, чего было достойно. Это был новый Всемирный потоп – и сейчас важно сделать так, чтобы выжили лучшие, именно они должны вести человечество, вести его к свету и Истине. Только установив Истину и восстановив Справедливость, можно идти верным путём.

Что есть Истина? Она вечна, или же вечен только её поиск? Человек всю жизнь постигает Истину и хочет Справедливости. Но что, если Истина подобна Всевышнему и человек, в силу наложенных на него ограничений, не может её достигнуть? Или же беда не в человеке в общем, а в конкретных испорченных и порочных людях? Так и возгордиться недолго, а гордыня затмевает взор.

Ученики, совместно с Миной и Аишей, руководили Внешним городом. Клён даже подумывал о том, чтобы ввести Блюмквиста в Цензорскую комиссию анклава, но многие посчитали, что это будет слишком, – хоть Клён и объяснял, что Джамед Хан сможет присутствовать на заседаниях дистанционно. Община бункеров была против смешения властей. Тут же появились радикалы, кричавшие о том, что зар якобы принимает решения, не думая о будущем; он, может, на следующий день мутирует, а им с его решениями жить… Многие говорили, что Блюмквист вообще тупой штурмовик. Никто не желал отказываться от своих стереотипов – многие его боялись и поэтому ненавидели. А может, ненавидели потому, что были недостаточно хороши по сравнению с ним.

Клён заметил, что на старости лет стал слишком много философствовать, а надо бы работать, тонко работать, чтобы потом было кому записать плоды твоих размышлений.

Отзвучали последние аккорды, DJ Smash-X привычно принялся прятать гармонику в чехол. Ученики ещё несколько минут сидели молча, затем поднялись, но уходить не торопились.

Громада Блюмквиста нависла над Клёном. Было видно, что Мухаммеда это смущает, он старался ссутулиться, подогнуть колени, но все равно возвышался над Клёном на две головы.

– Имам, – пророкотал здоровяк, – мне не даёт покоя один вопрос.

– Какой, Мухаммед?

– Дочь Фишера… – Блюмквист замялся. – Она ведь вышла замуж не за мусульманина…

– А что ты имеешь против родноверов? – улыбнулся Клён.

– Она же предала нашу веру…

Взгляд Клёна моментально похолодел, стал жёстким. Казалось, он просвечивает Блюмквиста насквозь – знает все его страхи, грехи и сомнения. Клён помнил, сколько насмешек и упрёков досталось несчастному Ахмаду, как отвернулись от него его вчерашние друзья. Вот как глупы могут быть люди – они всегда желали стричь всех под одну гребёнку, они забывали, что в мире всё не может быть одного цвета, что нельзя человека к чему-то насильно принуждать. И тут опять эти заблуждения.

– Никогда так не говори! – отрезал Клён. – Да, её отец – мусульманин, но это не значит, что она тоже должна выйти замуж за мусульманина, ибо истинная вера рождается только в результате свободного выбора. Да и она сама никогда не отрекалась от ислама! Нет у нашей общины врагов страшнее лицемеров, они паразиты, они пользуются плодами нашего труда. При этом они лицедействуют, в них нет веры, нет убеждённости, только приспособленчество к определённым ситуациям. Запомни, только Всевышний сможет сказать, кто из нас ошибся, а кто в итоге оказался прав. Что касается веры, то человек должен нести наказание только перед Богом – люди его за это наказывать не должны.

– Простите… я не хотел…

– Ничего, мой мальчик, – взгляд Клёна потеплел, – только Всевышний имеет право судить людей и только он разберётся, кто из нас в итоге был прав. Гораздо важнее то, что внуки Ахмада вырастут хорошими людьми. Рождены они были в любви и взаимопонимании, а это важнее, чем вера. Запомни одно: хороший человек всегда остаётся хорошим человеком – независимо от веры. Лицемерие – более страшный грех, нежели неверие. А плохой человек так и подохнет скотом, и никакие обряды, никакое лицедейство ему в этом не помогут. Посмотри на Михася, на Лизавету – хорошие ребята, и это главное: эти дети – надежда нашей общины. Есть люди, которые неспособны заботиться об общем благе. Даже под угрозой уничтожения человечества как вида такие паразиты должны быть уничтожены!

– А как же Объединённый генералитет? – в беседу вступил Кирилл.

– Эти должны быть уничтожены в первую очередь, но сейчас они сильны. – Клён вздохнул. – Они построили надобщественную эксплуататорскую надстройку и не смогут выжить без своих рабов, в то время как бывшие рабы выживают вполне успешно – посмотрите на общину МГУ. Но генералитет будет всеми силами стараться воспрепятствовать этому.

– Но как, учитель? – удивился Блюмквист. – Как можно навязать свою волю людям наверху, сидя при этом в бункерах?

– Мальчик мой, у тебя доброе и открытое сердце. Уже сейчас они поставили своих агентов во главе подавляющего большинства московских общин. Не смогли они пока внедриться только в общину Аэропорта, в общину МГУ и к нам. МГУ защищаем мы, а аэропортовских они просто боятся. Но если всё будет так развиваться и далее, то падение этих общин – лишь вопрос времени…

– Как население других анклавов может им верить? – удивился Владимиров.

– Кирилл, когда-то я прочитал одну хорошую книгу. Там некий президент, великий и мудрый объединитель человечества, загнал его на космические станции, где его можно было контролировать. Здесь у нас роль станций выполняют бункеры, а человечество в массе своей похоже на стадо овец: им всё равно, кто их пасёт, – лишь бы луга были сочны да не было волков. Населению остальных бункеров кажется, что их политики и генералы – герои, спасающие человечество. Это подкрепляется различного рода образовательными программами и пропагандой. Дети мои, вы не представляете, как легко можно скрыть правду, разбавив её лёгкой и приятной ложью, демонизировав и вирус, и саму фигуру доктора Вильмана, исказив все возможные мотивы и выставив себя в самом лучшем свете…

– Но откуда вы всё это знаете?

– Когда-то давно у меня был агент в Израиле – генерал Моисей Исаакович Броцман. Он меня и предупредил о начале Эпидемии. Броцман говорил, что евреи давно занимаются разработкой бактериологического оружия против арабов, так что применение израильтянами этого оружия было лишь вопросом времени. Вильман их опередил, и они получили своё. Во времена до Эпидемии в Израиле о Вильмане знали всего два человека. О том, что такое оружие будет изготовлено рано или поздно, знали практически все президенты государств, и они готовились к этому… – Клён прокашлялся. – Но я отвлёкся. Сейчас Объединённый генералитет стаскивает к себе все ценности и ресурсы. Не удивлюсь, если на их подуровнях хранятся старинные произведения искусства, объекты культурного наследия России. Эти генералы – сволочи, которые заботятся только о том, чтобы продлить своё удовольствие, затуманить свой ум развратом и алкоголем. Думаю, старые вина они употребляют буквально из пипеток. Они, как и те, кого мы свергли тридцать три года назад, не думают о том, что будет завтра, они не хотят думать о том, что бункеры не вечны. Население бункеров не сможет поддерживать существование человечества, просто не вытянет: перекрёстное скрещивание, вымирание и вырождение – вот что нас ждёт. Поэтому забота о зарах – наш первостепенный шаг…

– Что же будет с нами? – осведомился Карпов-младший.

– А вот это уже вам решать! Все вы люди семейные, у вас много детей, вот и делайте всё, чтобы их защитить. Я бы, возможно, спокойно умер здесь, и все вы считали бы меня Великим Имамом, но я не могу себе позволить этого, ибо я не могу уподобиться индивидам из Объединённого генералитета. Если мы можем оказать помощь угнетаемым – мы должны это сделать. Нам нужно найти нового лидера для исламской общины.

– Каковы будут наши действия? – практичность Блюмквиста не изменила ему и здесь.

– Мы должны лететь на Готланд. Однако не для того, чтобы искать там милости Вильмана – это пустая трата ресурсов, которая может привести к краху, – пояснил Клён. – Но всё же не использовать эту возможность мы не можем. Мы не должны следовать пути, который предрёк для всего человечества Вильман, мы должны создать государство заражённых, объединив все общины сначала Москвы, а потом и России. У нас уже есть опыт Верхнего города и МГУ, так жить вполне можно. Есть старая поговорка: на Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Мы не можем этим не воспользоваться – это есть наш джихад на пути Всевышнего. Пойдя на этот шаг, мы всё равно окажемся в выигрыше: даже если мы умрём на этом пути, Всевышний простит нам грехи и введёт в рай.