Текст книги "Повесть о советском вампире"

Автор книги: Александр Слепаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

34. Субботний вечер у директора совхоза

С подполковником Пушкаревым мне пришлось познакомиться в свое время, намного позже всех этих событий, когда он давно уже перестал быть подполковником и штаны у него были с лампасами. К событиям лета 1981 года он вернулся неохотно, но потом разговорился, я узнал, как он в первый раз увидел вампира.

…В беседке во дворе перед домом директора совхоза был накрыт стол. За столом сидели хозяин и его гость – подполковник. Жена хозяина Клава приходила время от времени из кухни, приносила только что приготовленное, присаживалась бочком. Разговор касался важных вопросов сотрудничества дивизии и совхоза, но подполковник прервал обсуждение насущных проблем и произнес за нее тост. Она раскраснелась и выпила водку не поморщившись.

Сбор огурцов закончился, но были еще помидоры, баклажаны, кабачки, яблоки в саду, подходили уже арбузы и дыни, работы было невпроворот. Местные бригады не справлялись, от университетских помощи – сами понимаете, нельзя сказать, чтоб совсем никакой помощи, но они люди городские – с них спрос невелик и потом – их мало.

С другой стороны, дивизия нуждается в свежих овощах, мясе, молоке, солдаты могут помочь, потому что план по мероприятиям в дивизии выполнен и выделить солдат можно. К тому же директор строил новый птичник, и помощь на стройке была ему тоже очень нужна.

Жены директора уже не было в беседке, она ушла в дом, поскольку гость и хозяин были уже на второй бутылке водки, пора было подавать горячее. Разговор о деле закончился, все было ясно.

– Да нет, Николаевич, – говорил подполковник, – я не то чтобы не воевал – я рассказать об этом не могу, не имею права, но в больших боях я, конечно, не участвовал, авиация меня не бомбила, но тоже видел кое-что.

– Ну его на хер, – сказал директор совхоза, – мне это снится до сих пор. Кто солдат в атаку на пулеметы не поднимал, тот просто не поймет, что это такое, как бы он ни пытался, он не поймет. Я тебе скажу, у меня лежат ордена в тумбочке, я их не надеваю, мне как-то стыдно, я сам не знаю чего. Есть тут у нас ветераны, из пиджаков иконостасы себе сделали, значков каких-то понацепили, медалей, после войны выданных. В школу ходят, лекции читают – я не против, но сам не пойду. Я все понимаю, но мне как-то неудобно. Мне жена тоже ордена на пиджак нацепила, я в них сфотографировался, с тех пор так пиджак в шкафу и висит, я его надеваю только на праздники по обязанности.

– Тебя государство наградило, – сказал подполковник. – Там за здорово живешь ордена не давали.

– Ты понимаешь, так много об этом говорят, – возразил директор, – получается, что оно вроде и правда, но какая-то не такая. У меня однажды от роты одиннадцать человек осталось, а мы не штрафники были. Обычная стрелковая рота. У Твардовского есть такие стихи: «Ликовать – нехвастливо в час победы самой…» Как-то мы хвастливо ликуем. Я, конечно, не могу осуждать людей, но эти ветераны с иконостасами… Наверное, я не прав. Ссорятся между собой, льготы себе выбивают. Я их не осуждаю. Я как вспомню, как мы дрались штыками, лопатками, ножами, лицом к лицу в траншеях, как мы убивали голыми руками, душили, как в нас стреляли в упор… Ты не пехота, ты такого не видел никогда. Вот как я после этого надену ордена и пойду по улице: смотрите на меня – я герой! Этого же все равно не расскажешь, что с нами было, ну что я буду ходить как елка, мне неудобно.

– Да в том-то и беда, Николаевич, что ты не наденешь, а другой наденет. Ты будешь молчать, а другой будет говорить, выпячивать грудь. И люди подумают, что это он – герой! И будут думать, что герой – это такой, как он. И будут ему подражать, у него учиться. А подражать они должны тебе, а не ему, и учиться они должны у тебя, а не у него.

– Честно сказать, подполковник, я сам не знаю, – сказал директор. – Вот, говорят, люди с возрастом мудреют и все понимают, а я чем старше становлюсь, тем меньше понимаю, только об этом сказать никому не могу. Давай, подполковник, выпьем за танковые войска.

У калитки стояла машина подполковника, на переднем сиденье солдат, откинув голову, спал. Он очень устал от длинного солдатского дня под палящим солнцем. Ему снилось, как уходит под капот автомобиля грунтовая дорога. Парню было не намного меньше лет, чем было директору, когда он делал то, о чем он рассказывал сейчас подполковнику. Солдат только в книжках читал, что такое бывает. Но, конечно, реально не представлял себе, потому что представить это невозможно.

Он спал молодым глубоким сном. Ветер через опущенное стекло проникал в кабину. Солдат дышал во сне ровно и спокойно. Он, конечно, не видел, потому что спящий не видит, как мимо него, впрочем, легко и почти бесшумно, проскользнула в темноте фигура мужчины. Мужчина открыл калитку у дома директора совхоза, прошел через нее и, обернувшись и закрыв ее за собой, пошел по дорожке к беседке.

Директор и подполковник осуществили свое намерение выпить за танковые войска сразу после того, как оно было высказано. Закусить они не успели, поскольку в беседку спокойно, как будто так и надо, не спрашиваясь, вошел мужик, директору совхоза незнакомый, и сел на лавке напротив подполковника с краю, хотя никто сесть его за стол не приглашал.

– Ты что здесь делаешь? – спросил директор совхоза. – Ты кто такой?

Мужик молчал, как будто не зная, что сказать. Подполковник смотрел на директора вопросительно. Мужика вышвырнули бы из-за стола еще до того, как он за него сел, если бы не одно обстоятельство. Было совершенно очевидно, что мужик считает свое появление абсолютно естественным, не видит в нем ничего странного. И это было настолько дико, что возникала мысль, прежде чем мужика выкинуть за калитку, все-таки у него выяснить, какого хрена он сюда пришел и что ему нужно. Было видно, что мужик не пьяный и не сумасшедший.

– Чего тебе надо? – еще раз спросил директор.

– Я пришел подполковнику спасибо сказать. За значок, – сказал мужик глуховатым голосом.

Директор совхоза посмотрел на него тяжелым взглядом, потом, мотнув в его сторону головой, сказал подполковнику:

– Видал?

Подполковник довольно пристально всматривался в мужика и, слегка растягивая слова, спросил:

– Что, понравился значок?

Ни слова не говоря, мужик раскрыл перед ними ладонь, на которой лежал значок.

– Так что, – продолжал подполковник, – значок-то ничего?

– А вы танкист? – спросил мужик.

– А ты что, не видишь петлицы? – спросил подполковник.

– Я вам спасибо пришел сказать, – сказал мужик.

– Да нет, – сказал подполковник, так же пристально глядя ему в глаза, – это тебе спасибо. Ты мне солдата спас.

– Так это ты, что ли? – догадался наконец директор. – Вот ты какой! Ты чего на людей кидаешься? Нинку Петрову правда ты убил?

– Я, – глухо сказал мужик.

– Ах ты сука! – выругался директор совхоза.

– Я не сука, – отозвался мужик, – я волк, я должен кровь пить, я зверюга. Только я больше людей не убиваю.

– Какой ты добрый! – прищурился директор.

– Я не хочу, чтоб на меня облаву устраивали, – сказал Фролов.

– Это правильно, облава тебе ни к чему! Так, может, тебя сразу пристрелить, если ты зверюга? – сказал подполковник. – На всякий случай?

– А вдруг меня нельзя пристрелить? Я ж вообще-то неживой, а вдруг еще хуже будет? – отозвался мужик. – Придет кто-то вместо меня…

– У меня пистолет на поясе, и он заряжен, не беспокойся, – предупредил подполковник.

– И вы не волнуйтесь, я танкиста не трону никогда, – заверил Фролов.

– Спасибо, что успокоил, – отозвался подполковник.

Он смотрел на мужика прямо, просто, как-то пытливо, без тени страха.

– Нет, это хренотень какая-то, – сказал тут директор совхоза. – Ты и на Фролова вообще не похож. Тебе больше сорока не дашь. Фролов-то старше тебя лет на двадцать. Что ты нам голову дуришь?

– Я – Фролов, – подтвердил тот. – А почему у меня внешность такая, я не знаю. Это все само получилось, меня ж не спрашивал никто.

– Да, может, ты жулик какой-то ненормальный? – предположил директор.

– Если я жулик, куда я днем деваюсь? – удивился Фролов. – Жулики и днем тоже живут.

– А кто тебя знает, куда ты деваешься! – сказал директор.

– Товарищ директор, можете не верить, мне так даже лучше, – заверил Фролов. – Вот вы были на войне, а товарищ подполковник не был. Но он танкист, а у меня с танкистом случай был. Нашу батарею разбомбили, немцы в атаку идут, восемь танков. У нас ничего, ни одной целой пушки. Пехота вперед ушла – прикрыть нас некому. Ну, я с жизнью попрощался, смотрю в бинокль, жду, что будет. Тут на пригорок въезжает тридцатьчетверка. И прямо с ходу по головному танку лупит из пушки. Положил снаряд прямо под башню, башню оторвало к ебеней матери. Тут еще две тридцатьчетверки въехали и с ходу пошли на немцев – в лоб. Еще два немецких танка загорелось – и один наш. Я смотрю: танкист из него выпрыгнул, вроде раненый. Нам особо некогда смотреть. Мы по пехоте огонь ведем. Ну, спасли нас танкисты. Я к ручью спустился вниз, а танкист лежит весь обгоревший, видно, что умирает. А над ним какой-то капитан сидит – откуда он взялся, непонятно. И вроде в шею его целует. Я глаза протираю, глазам не верю. Капитан голову поднял, а у него все лицо в крови, и рот в крови, и зубы в крови, а глаза как у пьяного. Тут снаряд прилетел, взрывом меня оглушило, я в себя пришел, смотрю: капитану голову оторвало осколком, а танкист как лежал, так и лежит, только видно, что уже мертвый. Я тогда уже успел привыкнуть на войне, и мне так сильно страшно не было. Но этот капитан, я понял, у танкиста кровь пил, это было страшно! Я с тех пор к танкистам по-особенному отношусь, они нас спасли в том бою. А капитана этого, которому голову оторвало, я потом опять видел. Вполне вроде бы живого. Стал я думать, как он себе голову назад приклеил. И вот до сих пор и думаю, придумать ничего не могу.

– А ты бы написал про него в НКВД, – сказал подполковник.

– Да в том-то и дело, – почти крикнул Фролов, – я его видел с оторванной головой, какой НКВД?

– А ты не обознался? – спросил подполковник.

– Нет, не обознался, – мрачно отозвался Фролов. – Я его и сейчас бы узнал. Я б его, гада, собственными руками придушил за того танкиста. Но как его придушишь, если он себе оторванную голову назад приклеивает?

Помолчали.

– Как ты мог воевать, если ты моложе меня? – не верил подполковник.

– Я двадцать третьего года рождения, – ответил Фролов.

– Иди ты… – не поверил подполковник.

– Подожди. – Директор вдруг как-то даже подался вперед. – Фролов был ранен, у него на спине шрам был от осколка. А ну-ка повернись спиной и рубашку задери.

Фролов послушно повернулся спиной, сев на лавку верхом и задрав рубашку. В свете лампы на спине Фролова под правой лопаткой был очень отчетливо виден рубец, довольно длинный.

– Ну что, – спросил Фролов, – есть или нет? А то я сам не проверял.

– Ну есть, – негромко сказал директор.

– Значит, я правильно все чувствую, – отозвался Фролов.

– Охренеть, – подвел итог подполковник, он смотрел на Фролова с новым любопытством.

– Я потом этого капитана видел, он минерами командовал. И он меня видел. Долго-долго так на меня смотрел. Я его узнал. Я б его из тысячи узнал. Это был он. Как-то он себе голову назад приклеил и ходил, командовал. Смотрел на меня. Я этого взгляда никогда забыть не мог. Закрою глаза и вижу, как он на меня смотрит. И тогда что-то со мной стало. Я после этого случая изменился. Я все время его вспоминал, и потом, после войны, а особенно после того, как жена умерла. И все время какой-то странный голод чувствовал. Как будто от этого капитана что-то на меня перешло.

– Но это же все днем было, – сказал директор, – а ты говоришь, ты только ночью ходишь. Он, получается, мог днем ходить?

– И я смогу, только потом. Когда привыкну, – признался Фролов.

Из дома вышла жена подполковника Клава с тарелкой чего-то дымящегося в руках. Она подошла к столу, поставила тарелку, это было тушеное мясо с луком, сказала:

– Кушайте на здоровье, – и пошла обратно в дом.

На появление третьего за столом вообще не отреагировала.

– Она меня не видела, – объяснил Фролов, – я могу так сделать, что на меня внимания не обращают, как будто меня нет. Зачем ее пугать?

– Да, наверное, – отозвался директор, – вот явление природы… Слушай, а ты чеснока боишься?

– Как это? – удивился Фролов.

– Ну… запах чеснока отпугивает тебя или нет? – спросил директор.

– Нет… неприятно, конечно, но не отпугивает, а что вы спрашиваете? – удивился Фролов.

– А я понял, из-за кого ты спрашиваешь, – засмеялся подполковник.

Вдруг Фролов вскочил и, ни слова не говоря, побежал к калитке, причем оказался у нее в два прыжка.

– Ты что? – крикнул директор, но в ответ ему только хлопнула калитка.

Какое-то время они сидели молча. Потом директор спросил:

– Миша, ты тоже все это видел и слышал или это мне по пьяни привиделось?

– Не привиделось, – отозвался подполковник.

– Ну, тогда мы с тобой, как настоящие марксисты-ленинцы, должны признать, что вампиры существуют на самом деле, – сказал директор.

– Да, может, он и не вампир, – предположил подполковник.

– Он сам сказал, – заметил директор.

– Я все равно не верю, – отозвался подполковник. – Своими глазами вижу, а не верю.

– Фролов при жизни был точно не в себе, что-то такое его мучило, он странный очень был мужик, – директор как будто думал вслух, – и еще этот шрам.

– И значок, – добавил подполковник. – И как его Клава не заметила? Как его можно было не заметить? И в два прыжка до калитки! Тут не меньше десяти метров. Так люди не ходят.

– Но ведь это же дурость какая-то, – не мог успокоиться директор.

– Значит, нам показалось, – ответил подполковник. – Давай выпьем на посошок. И пойду солдата будить. Время уже вон какое.

35. Иевлева и русалка

Иевлева сама не очень хорошо поняла, каким образом она после сцены в медпункте оказалась на улице. Выглядело это так, как будто она вместе с Фроловым выпрыгнула в окно, но теперь это выглядело неправдоподобно, как это – в окно? И одновременно очень смешно… «Представляю себе их лица», – пронеслось в голове. На улице Фролов ей сказал:

– Мне нужно одного человека увидеть, ты иди к себе.

И ушел. Спать ей не хотелось, и она, пройдя мимо общежития, пошла к реке. «Что-то со мной происходит, – думала Иевлева, – я стала легкая, из окон прыгаю, как кошка, усталости не чувствую, когда не сплю. Днем все такое яркое, так красиво, ведь не в Альпах мы тут, а мне так нравится эта холмистая степь. Я стала острее переживать то, что вижу. Раньше, бывало, приедешь на море, выйдешь утром на берег, ну, красиво, конечно. Но… красиво и красиво. А теперь смотрю на кусок поля с бетонным каналом на краю и оторваться не могу. Какое это волшебное все! Вот сейчас сижу себе под грибочком на пляже, смотрю на реку, и само дыхание, просто вдох и выдох кажутся мне чем-то необыкновенным, стоящим внимания, дающим радость. И я теперь понимаю, что близость с ним меня изменяет, потому что он существо не обычное смертное, а он часть той природы, которая скрыта от нас, наверное, для нашего же блага. И неизвестно, не пожалею ли я об этих изменениях потом, но теперь это так чудесно. Я хочу остаться такой, как сейчас. Переживать жизнь с такой остротой – это все, что мне нужно. Мне не нужно видеть будущее, уметь летать на метле, привлекать мужчин заговорами. Они и так при мне закипают, стоит мне этого захотеть. Я просто хочу, чтобы все оставалось так, как есть. Но ведь время не задержишь, придет осень, потом зима. Я уеду отсюда. В городе все по-другому».

Вдруг она поняла, что вокруг нее стоит совершенно неестественная тишина. Не звенят комары, не шумят листья… Она подумала, что потеряла слух, и щелкнула пальцами, чтобы это проверить. Нет, она слышит. Но щелчок упал в тишину так, как если бы камень упал в воду, а кругов от него не было.

И тут она увидела, как на поверхности реки показалась голова девушки. При луне отлично было видно, что девушка эта совсем юная, почти ребенок, у нее полные приоткрытые губы, немного курносый нос и внимательные прекрасные глаза. Она стала выходить из воды, не отводя от лица Иевлевой своего взгляда, на ее лице была едва заметная улыбка, за которой пряталось смущение. Когда она вышла из воды, никакого рыбьего сказочного хвоста, конечно, не оказалось, а ноги у нее были вполне нормальные. Более того, не одна баба хотела бы иметь такие ноги. И все остальное было не хуже, хотя она и не была такая худенькая, как Иевлева, а в теле. Наверное, у каждой женщины бывает такая минута, когда она жалеет, что она не мужчина. У Иевлевой такая минута была, когда она смотрела, как девушка выходит из воды. «И еще жаль, что я не лесбиянка», – подумала Иевлева.

Девушка подошла и опустилась на песок, сев на пятки, ровненькая, как степной зверек перед норкой. Она все так же улыбалась смущенной улыбкой, не веяло от нее никакой могильной сыростью, никакого холода от нее не чувствовалось. «Обычная девушка, – подумала Иевлева, – только живет в реке». Причем эта глубоко парадоксальная мысль скорее удивила ее, чем напугала.

– Ты сестра моя, – сказала девушка, – я тебя ждала. Тебе крылья не нужны, плавники не нужны. У тебя сила есть и власть над мужиками. Кто тебе такую силу дал?

Как ни странно, Иевлева почувствовала что-то вроде ревности. И говорить, кто дал силу, ей совершенно не хотелось. Она молчала.

– А я сама силу взяла, – сказала девушка. – Я пасечника молодого любила. А попала к старому. Он молодого в город услал, я пришла, а он говорит, подожди, он сейчас придет. Села я ждать. Тут он меня схватил и еб, а рядом топор положил. Смотри, говорит, я топор рядом кладу. Я лежу, вою, а он долго так меня еб. Солнце село, а он все еб и еб. Видит, как страшно мне, и аж ярится весь. Я прошу, молю – отпусти, дяденька. А он только пуще ярится. Я глаза закрыла, хотела про себя думать, что это молодой, а не получается. Он зло так еб, страшно. Молодой нежный был, любил меня. А этот все норовил, чтоб побольней, да еще бил меня кулаком. Когда я глаза закрыла, он меня ручищами за шею схватил, стал меня душить. Тут я света не взвидела. Да, видно, заслабла. Потом смотрю, он меня тянет куда-то. Я вырваться хочу, а я связанная вся. Он только крепче меня схватил и в реку бросил. И я, когда кончалась, плохое ему пожелала. И так и вышло. У него сын с красными ушел. Сын к нему пришел, он ему весь мед отдал. А казаки пришли, меда и нет. Они говорят: ты что ж весь мед красным отдал? Как же ты так? Взяли его и на кол посадили. Сами пчел пожгли, улья разломали, все равно еще немного меда себе достали. А он на колу сидел и все понимал. Ночью казаки самогонки напились и все его упрекали: что же ты красным мед отдал, не стыдно тебе? А он все мое имя говорил, прощения просил. Я ночью к нему пришла. «Не проси – говорю – прощенья. Что ты со мной сделал? За что? Я жить хотела, а ты меня связал и в реку бросил. Не будет тебе моего прощения, подыхай так!» Стою перед ним голая, косу себе заплетаю, смотрю, как он подыхает на колу. А он смотрит на меня, видно, жалеет, но прошлого не воротишь. Утром казаки удивились, что он еще живой, и вместе с колом его в речку бросили. Его раки съели, а меня раки не тронули, я себе силу взяла.

Весь этот дикий кошмар она рассказывала спокойным, будничным – хотя это слово и не подходит к русалке – голосом, как будто это было описание обычных событий, вроде посещения киносеанса в клубе.

Иевлева сама удивилась тому, с каким спокойствием она выслушала рассказ, при других обстоятельствах напугавший бы ее до полусмерти. Страха не было, но было какое-то странное чувство, эта рассказывающая кошмары мертвая девушка внушала недоверие, ее надо было опасаться: все эти разговоры про сестру и что надо вместе в реке жить и вместе над мужиками власть иметь не нравились Иевлевой очень сильно. Но страха она действительно не испытывала. И, когда девушка стала пытаться раздевать ее и тянуть к реке, Иевлева довольно решительно вырвалась и сказала, что у нее другие планы, чтобы девушка шла к себе и не смела к ней прикасаться.

Тут у русалки лицо перекосилось, она опять схватила Иевлеву за руки и опять стала ее тащить. Она была, конечно, физически сильнее и в конце концов затащила бы ее в реку и утопила. Иевлева хорошо понимала, что этим кончится, и сопротивлялась изо всех сил, и, как ни странно, не чувствовала особенного страха, как будто имела дело с существом такой же природы, как она сама. Она все-таки надеялась вырваться, и ей это почти удалось, но девушка опять кинулась на нее и схватила за руки.

Вдруг хватка ее ослабла, Иевлева увидела, что появившийся неизвестно откуда Фролов держит русалку за волосы.

– Вот откуда твоя сила, – сказала русалка Иевлевой.

Фролов, не отпуская волос, подтащил ее к воде и пинком под зад сбросил в воду. Она отплыла на середину реки, довольно, впрочем, не широкой, и крикнула Фролову:

– А ты не хочешь поплавать со мной, красавчик?

Фролов, не ответив ей, отвернулся, подошел к Иевлевой и сказал:

– Иди домой, спать пора.

– А ты проводи меня, а то еще опять какой-нибудь леший на меня нападет, – попросила Иевлева.

– Откуда тут леший, тут леса нет, – заметил Фролов.

– А лесополосы? – показала Иевлева.

– Да ладно тебе, леший в полоску не бывает… Тебе страшно? – спросил Фролов.

– Ну так, не очень, – ответила неуверенным голосом Иевлева.

– Ты, если что, за волосы ее хватай, иначе ты с ней не справишься… Голод не просыпается в тебе? – спросил Фролов.

– Нет, – ответила Иевлева. – Я знаю, о чем ты. Нет, голода я не чувствую. Но ты правду сказал, я меняюсь. Еще несколько дней, и я сама ее оттащу, куда захочу. И мне вообще нестрашно. А ты знаешь, что дальше будет?

– Откуда мне знать? – удивился Фролов.

– Это ты меня такой сделал, тебе и знать положено, – заметила Иевлева.

– Ты всегда такой была, – возразил Фролов. – У баб природа такая. Только она спит. Баба работает, детей рожает, тупеет. И все проходит у нее постепенно.

– А с мужиками не так? – удивилась Иевлева.

– Нет, мужики – дневные существа, – объяснил Фролов. – Ну… пока не станут такими, как я. Но это редко бывает. Я тоже, если бы не ты, был бы другой. Я бы не мог себя сдержать. Это в меня часть твоей силы вошла.

– А какой бы ты был? – удивилась Иевлева.

– Я убивал бы всех, – сказал Фролов. – Я и тебя сначала хотел убить. Как ты не боялась меня?

– Да я и боялась, – призналась Иевлева, – только… тебе сопротивляться было невозможно.

Фролов почувствовал, как Иевлева улыбается в темноте.

– Вот вышлем твою кровь на анализы, будет открытие века, переворот в науке, – сказала она.

– Лучше пойдем в медпункт и выльем ее от греха подальше, – предложил Фролов.

– Почему? – удивилась Иевлева.

– Потому что глупость это, – сказал Фролов.

– А мне интересно, – улыбнулась Иевлева.

– Глупая ты баба, – заметил Фролов. – Будут у тебя проблемы. Зачем?

– Я пока на нее в микроскоп не посмотрю, не успокоюсь, – сказала Иевлева. – Кстати, я завтра уеду в Ростов на день, я хочу сама на нее в микроскоп посмотреть.

– Не нужно тебе ехать! – отозвался Фролов.

– Почему? – удивилась Иевлева.

– Потому что тебе нельзя отсюда уезжать еще несколько дней, – сообщил ей Фролов. – Тебе и отсюда уезжать опасно, и в Ростов с этой кровью ехать опасно. Ты не езжай никуда.

– Я вечером вернусь, – сказала Иевлева.

– Если поедешь, ты вечером не вернешься! – настаивал Фролов. – А если ты не вернешься, я могу ночью беды наделать. Тебе хоть несколько дней еще надо здесь побыть!

– Хорошо, я не поеду… Уже ночь на исходе, а у меня сна ни в одном глазу, – призналась Иевлева.

– Да, скоро рассвет. – Фролов посмотрел в сторону востока.

Иевлева чувствовала, как в ней просыпается бесконечная нежность. Именно нежность, раньше это было по-другому. Раньше накрывала волна почти до потери сознания. Теперь сознание присутствовало, и оказалось, что нежность может быть тоже очень острой. Она взяла его за руки, прижалась к нему, потерлась губами о его губы.

– А она будет смотреть. – Фролов кивнул на реку.

– Пусть смотрит, сколько хочет, – отозвалась Иевлева.

Девушка действительно высунула голову из воды и смотрела с большим интересом.