355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Казанцев » Коэффициент любви, или Тайна нуля » Текст книги (страница 12)
Коэффициент любви, или Тайна нуля
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:17

Текст книги "Коэффициент любви, или Тайна нуля"


Автор книги: Александр Казанцев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава третья
ЛЮБОВЬ И ДОЛГ

Мечтай о счастье и любви ты,

Но помни:

Корень Жизни – ДОЛГ!

Легендарный марсианский поэт Тони Фаэ

Казалось, два великана и мальчик между ними идут от Дворца науки по усыпанной золотым песком дорожке мимо нарядных цветников и фонтанов.

При дуновении ароматного ветра мелкие брызги от водяных струй бодрящей лаской касались лиц звездолетчиков.

Сначала они шли молча. Наконец Бережной сказал:

– Ну, ребятки, кажется, все ясно.

– Ясновидцы не требуются, – отозвался Никита Вязов.

– А ты как, парень? – обратился командир к американскому звездонавту.

– Я хочу сказать одни поэтические слова, которые направлены сейчас всем нам.

– Какие такие поэтические слова? – нахмурился Бережной. – До них ли сейчас?

– Поэзия – звонкий рупор чувств. Чувства руководят действиями.

– Что за стихи? Твои, что ли?

– Не мои. Их еще в двадцатом веке приписывали гипотетическому поэту марсиан Тони Фаэ. Я хорошо вспоминаю их.

Бережной усмехнулся:

– Валяй, вспоминай!

И Генри Гри высоким певучим голосом процитировал:

 
И ветвью счастья,
И цветком любви
Украшен
Древа Жизни ствол.
Но корни!
Мечтай о счастье и любви ты,
Но помни:
Корень Жизни – Долг!
 

– Гарно кто-то выдумал за марсианина. Мне на Марсе марсиан найти так и не довелось. Но когда-то они, должно быть, там все-таки жили. За космическими археологами теперь черед. Но в нашем деле они не подмога, хотя Генри ко времени стихи эти вспомнил. Долгу нас один. Не знаю, как тебе, Генри, но Никите нашему горько придется. Хочешь, Никита, я с тобой к матери твоей пойду?

Генри Гри неожиданно возразил:

– Нет, Бережной, если можно, отпусти Никиту и останься со мной. Поговорим об очень важном до следующего рейса взлетолета.

Бережной удивленно посмотрел на хрупкого американца.

– Чудно, парень! Ну, ладно! У каждого своя боль. Ты, Никита, лети пока один. В случае чего вызывай меня по браслету личной связи. А мы тут с Генри потолкуем о чем-то важном или о сомнениях каких?

– Сомнений нет, Бережной. А потому, прежде чем Никите улететь, дадим общую нерушимую клятву о том, что Долг для нас дороже жизни.

– Добре! Это ты славно, хлопец, сообразил. Давайте, други, руки.

Перед затейливой бронзовой калиткой выхода из городка Науки звездолетчики остановились, и прохожие могли видеть, как они соединили левые руки в пожатии и, подняв правые, как в салюте, замерли на мгновение.

– Клянусь! – выждав мгновение, первым произнес Бережной. – Клянусь выполнить свой долг!

– Клянусь! – пробасил за ним Вязов.

– Клянусь Жизнью! – многозначительно произнес американец.

Бережной пристально посмотрел на него, потом обратился к Вязову:

– Ну, Никита. Береги мать. Слова поосторожней выбирай. Про войны припомни.

– Это она сама вспомнит, – отозвался Никита, направляясь к приземлявшемуся за пассажирами взлетолету.

– А мы с тобой куда двинем о нашем Долге беседовать? – спросил Бережной.

– Не о нашем. О моем, – загадочно произнес Генри Гри.

Бережной покачал головой:

– Тогда давай спустимся на берег Москвы-реки. У вас там в Америке всяких чудес полно, но такой подмосковной красоты не сыскать.

– Это надо в Канаду. Там места, на Россию похожие, встречаться могут.

По крутой тропинке спускались они к воде, ни словом не упомянув, что расстаются с Землей своего времени навсегда.

Никита, всегда спокойный, чувствовал биение сердца, когда подходил к подъезду, откуда мать обычно провожала его взглядом. Как сказать ей, что он уйдет совсем?..

Легко взбежав по ступеням, Никита открыл незапертую, как всегда, дверь и застыл от неожиданности.

В большой комнате перед видеоэкраном сидели Елена Михайловна и… Надя.

Этого он никак не ожидал, рассчитывая лететь к ней в Абрамцево.

Они обе поднялись при его появлении. Елена Михайловна с горечью смотрела на сына, а Надя в пол, не решаясь поднять глаза.

– Слышали? – спросил Никита, кивнув на экран.

– Все знаем, все, – перехваченным голосом ответила Елена Михайловна. – Надя тут мне разъяснила.

– Что разъяснила?

– Про масштаб времени, которое для тебя сожмется, как она мне показала на наших старых часах. Мы с ней как бы на конце стрелки останемся, а ты в самый центр вращения улетишь, где время твое не дугой, как у нас отметится, а точкой.

– Хочешь сказать, остановится?

– Да. У тебя, а не у нас, – теряя голос, едва слышно прошептала Елена Михайловна и бросилась сыну на грудь, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

Он растерянно гладил ее худые плечи и спину.

– А у папы время уже стоит, – робко подала голос Надя, не решаясь посмотреть на мать с сыном.

Ей никто не ответил. Наде почудилось, что время действительно остановилось для них для всех. Но куранты старинных часов вдруг начали бить звонко и долго. Должно быть, уже наступил вечер, хотя на улице еще светло.

Наконец мать отпрянула от сына и, вытирая слезы дрожащими пальцами, спросила через силу спокойным тоном:

– А ты что, задержался?

– Нет. Я прямо из Академии наук. Правда, в пути на минуту остановились друг другу клятву дать.

– Какую клятву, сынок? – с нежной лаской спросила Елена Михайловна.

– Выполнения Долга, мама.

– Значит, клятву дали, – как бы сама себе произнесла мать. – А я вот слышала, что ты до того еще кое-кому слово давал, – и она взглянула снизу вверх в лицо сына.

– Слово? – насторожился Никита.

– Будто обещал не улетать, если при жизни нашей возврата тебе не будет.

Никита отрицательно покачал головой:

– Не совсем так, мама. Боюсь, Наде показалось, что я дал ей слово, какое ей хотелось взять с меня. Я не мог его дать. Это был бы не я.

– Это был бы не ты! – упавшим голосом подтвердила Елена Михайловна. – Я ушам своим не поверила.

– Да, да! – снова вступила Надя. – Это я вынуждала его дать такое слово, и мне представилось, что он дал его. Наверное, я ошиблась. Но теперь все равно! Потому что… потому что… я возвращаю ему слово, даже не данное мне. Нельзя обрести собственное счастье такой ценой, – и она замолчала, потом сквозь проступившие слезы добавила: – Ценой предательства… ценой жизни папы и его спутников… ради себя. Мне не было бы места на Земле.

– А матери что сказать? – спросила Елена Михайловна. – Сын ей слова не давал.

– Бережной просил тебя про войну вспомнить.

– Не могу я об этом вспоминать! Не могу!

– Почему, мама?

– О тебе думая, никогда о ней не забывала, матерью воина себя ощущала, хотя идешь ты спасать человеческие жизни, а не отнимать их у кого-то чужого, незнакомого.

Никита тяжело опустился на стул, застыв в напряженной позе с поникшей головой.

– Главное – понять меня, – наконец вымолвил он. – Как мне благодарить вас обеих за это? Я подозревал, что есть он, этот проклятый «парадокс времени», но все теплилась где-то надежда на четыре года разлуки… только на четыре года… Да радиограмма из другого времени, полностью принятая в Гималаях, все решила, – и он замолчал.

Слышнее стало тиканье старинных часов.

Елена Михайловна задумчиво произнесла:

– В Гималаях? Говорят, там в Шамбале живут по нескольку столетий. Я бы нашла ее на любой высоте, лишь бы тебя дождаться. Старенькая мать – это ничего! Это можно…

– А я? – неожиданно вставила Надя. – Мне тоже пойти с вами? Ведь никого из людей, замороженных в жидком азоте сто лет назад в расчете на достижения грядущей медицины, так и не удалось оживить. А там, в горах, за розовым туманом… Но захочет ли Никита посмотреть на вторую старушку?

– Боюсь, что масштаб времени перекроет даже возможности сказочной Шамбалы. Увы, жизнь – не сказка. Прожитые дни не растянуть на целое тысячелетие. А дать погибнуть в космосе людям, терпящим бедствие и ждущим нашей помощи, мы, спасатели, не можем, не имеем права, пусть даже ни у кого из нас не останется надежды…

– И у тебя? – со скрытым значением спросила Надя.

– И у меня тоже, конечно, не останется никакой надежды, – хрипло произнес Никита.

– А я? Разве я перестала быть Надеждой? – спросила девушка, заглядывая в глаза Никите.

Елена Михайловна удивленно оглянулась на нее.

Никита через силу улыбнулся и заговорил, как увещевают детей:

– Ты останешься надеждой своего замечательного деда, оправдаешь общие надежды, как одаренный математик.

– Как? Как ты сказал? Математик?

– Ну да, математик!

– А разве математики совсем не нужны в космическом рейсе?

Никита развел руками.

– Надя, милая ты моя! Наш экипаж давно укомплектован. И только что в полном составе поклялся выполнить свой долг. Звездолет наш рассчитан только на спасателей и спасенных, ни грамма больше! Сам считал.

С болью в сердце видел Никита, как изменилась Надя в лице. Но что он мог сделать? Выхода не было!

Бережной и Генри Гри, свесив ноги, сидели на обрыве. С тонкой березы, растущей чуть ниже их, свешивались листья и сережки. Генри Гри дотянулся до ближней ветки, нагнул ее к себе и прикрыл листвой, как вуалью, лицо.

– Скажи, Бережной, – не без лукавства прозвучал вопрос, – как ты мог додуматься до моей тайны?

Бережной прищурился.

– Э, друже! Не такой уж труд! Детектива не требуется. Чуть пристальнее надо приглядываться к мелочам. Давно стали женщины брюки носить, да не так носят, не по-мужски! Хоть и в штанах, да не тот мах!

– Жаль, не было раньше разговора, не научил, как надо.

– Разговора не было, потому что тайну твою я не собирался разглашать. Дело политическое. Как-никак третий член экипажа представляет целый континент. Уйму конкурсов там прошел, коварные тесты без числа преодолевал. Как никто другой! Каскадер к тому же, ковбой и все такое прочее. И еще знаменитым математиком признан. Как раз для звезд! Потому и оказался первым американским претендентом на включение в экипаж звездных спасателей.

– Да, это так, командир. Требовалось много труда, усилий, старательств.

– Стараний, – поправил Бережной.

– Конечно, стараний. Потом любви, командир…

– Какой любви?

– Обыкновенной, когда говорят люблю… как это… по-русски… Любовь…

– Давай вставай, грести будем! – послышался почти рядом мальчишеский голос.

– Лежи ты смирно. Не слышишь, что ли, влюбленные здесь про любовь шушукаются.

Бережной увидел под нависшим берегом тихо плывущую по течению лодку, а в ней двух лежащих на ее дне мальчуганов.

– Как они меня узнавали? – прошептал американский звездонавт.

– Они не видели, только слышали мужской и женский голоса. Еще одна неучтенная Генри Гри мелочь.

– Бывают и у мужчины высокие голоса.

– Бывают, бывают. Но я угадал не только по голосу, но для надежности помалкивал, хоть и не все понимал.

– Как тебе объяснять, командир? Это немножко иной мир – Америка. Другие традиции. Чужой для вас уклад жизни. Там каждый сам по себе. И, наряду с процветанием нации, у нас все еще, к несчастью, страдают обездоленные. Они нуждаются в сочувствии, сострадании, в помощи. И за них надо было бороться в самом Капитолии. Вот почему требовалось занять сенаторское кресло от штата Алабама. У тебя появляется понимание, командир?

– Да как тебе сказать? Чуточку, пожалуй, не хватает. Одно только уяснил. Нельзя тебя до старта выдавать. В полете все быстро бы выяснилось.

– Конечно! Еще как выяснилось бы!

– Чему радуешься, чего смеешься? Воображаешь, какие у Никиты глаза выкатились бы?

– Очень хочу представить такое. Спасибо за сохранение такой тайны. Но это только ее половина.

– А вторая половина у ваших медицинских комиссий, которые так оплошали?

– Вовсе нет! Совсем просто! Все подготавливалось. Врачи проникли туда наши, члены Союза обездоленных. Они знали, что так надо.

– Что так надо?

– Надо, чтобы председатель Союза обездоленных Генри Гри вернулся из спасательного звездного рейса национальным или даже всепланетным героем.

– Героем или героиней?

– Ты сразу берешь быка за хвост и начинаешь крутить его, как ослу. Пускай героиня! Однако в полет предстояло отправляться обязательно мистеру Генри Гри, который только что уступил в предвыборной борьбе за сенаторское кресло от штата Алабама Джесси Грегори. Республиканцы уже считают это место за собой забронированным! Тогда-то Генри Гри и начал свою подготовку, чтобы после четырех лет полета он вернулся бы на гребне волны небывалой популярности, которой прибавилось бы от романтической скрытности Генриэтты, от этой маскарадной вуали, – и американский звездонавт снова прикрыл свое лицо листьями притянутой березовой ветки. – Такое решающее преимущество так необходимо трем миллионам обездоленных, которых надо вытащить из ямы страданий и бедствий. За это можно рисковать жизнью, командир, отданной не только за трех спасаемых человек в космосе, а за три миллиона погибающих на Земле. Как ты думаешь, командир, какая цифра, какая задача больше?

– Ну, парень!.. То есть Генри… фу ты!.. не разберешься с тобой, Генриэтта! Скажи сперва, зачем тебе на первых порах понадобился этот маскарад со штанами?

– Э-э, командир! На Капитолии еще не бывало женщины-сенатора. Королевы правили, но не в Америке! А обездоленные страдают там. Им нужен защитник – мистер сенатор. И Союз обездоленных решил добиваться кресла для своего председателя, лихого парня Генри Гри. Ковбой и ученый! Каскадер и поэт! К тому же «свой парень»! О’кэй?

– О’кэй, о’кэй! Парень что надо! Видел я его киноподвиги! Спрыгнуть в автомобиле с моста на крыши вагонов идущего поезда, промчаться по ним до локомотива, а потом слететь с него на шпалы и скакать по ним с немыслимой скоростью впереди поезда – это, брат, трюк небывалый! За одно это тебя в звездный рейс можно взять. И как бы ты снова не проиграл на выборах. Видно, там другие трюки требуются. Так чего же ты снова в эту свалку лезешь?

– Чтобы победить! Национальный и всепланетный герой уже не тот противник республиканцам, как прежде. Популярность звездонавта должна помочь Союзу обездоленных получить своего сенатора в Капитолии. И мой Долг добиться этого.

– Эге! Так вот какому Долгу клятва давалась!

– Клятва давалась Жизнью, которая принадлежит не Генри Гри и не Генриэтте Грин, а миллионам обездоленных американцев! Ради них были пройдены все математические тесты и физические испытания, ради них можно погибнуть, командир, но не предать их, не изменить Делу их защиты. Вот и суди теперь сам, кого выбрать для исполнения Долга: трех, терпящих бедствие в космосе, или трех миллионов, погибающих на американской земле?

– Да, задаешь ты мне задачу! Так что? Выходит дело, ты лететь с нами не хочешь?

– Еще как хочу, но есть особая тайна, Бережной. Узнать ее – это понимать, чего стоит отказаться от полета с тобой и с Никитой.

– А Никита при чем? Он незаменимый штурман. У него таких вопросов возникнуть не может.

– Нет, командир, я не о том…

Послышались всплески весел. Мальчики возвращались, гребя теперь против течения.

– А они правильно сказали про влюбленных, Бережной.

– Про кого?

– Про меня, командир, – и Генриэтта задорно помахала мальчуганам сорванной веткой. – Разведчики, прокатите в лодке! – крикнула она.

Ребята смутились, посовещались и стали подгребать к берегу.

– Нет, ребятки, я пошутила! – снова крикнула американка. – У меня командир, и еще какой строгий!

– Какой командир? – заинтересовались мальчишки.

– Бережной, звездолетчик! Знаете такого?

– Ух ты! – воскликнул один из ребят.

– А Никиту Вязова вы знаете? – крикнул другой.

– Еще бы! А ты?

– Он нас, меня, Сашу Кузнецова, и вот его, Витю Стрелецкого, из воды вытащил. Передайте ему, что мы его век помнить будем!

– Передам, непременно передам! – отозвалась Генриэтта.

Лодка стала удаляться.

– Славные ребята! – глядя вслед ей, сказала американка и добавила: – И Никиту, наверное, тоже любят.

– Что значит тоже? – насторожился Бережной.

По набережной другого берега пронеслись два электромобиля, за ними следом – вереница велосипедистов. Генриэтта задумчивым взглядом следила за ними.

– Что значит «тоже», спрашиваешь? Отвечу, командир, что ради своего Долга, понимание которого у тебя есть, я отказываюсь от своего счастья.

– От какого счастья?

– От звездного счастья! Когда в полете все выяснилось бы обо мне, я открылась бы Никите во всем.

– В чем ты открылась бы ему? В том, что ты женщина?

– Это он сам понял бы. Нет, открылась бы в своих чувствах к нему!

– Да ты совсем с ума сошла! А еще в сенаторы метишь! В Никиту влюбилась!

– Разве это удивительно? Я призналась бы ему в этом меж звезд. Это красиво!

Бережной свистнул.

– Ну знаешь! Не привержен я к фатализму, но вспоминаю поговорку, которой люди себя утешали.

– Какая поговорка?

– «Что ни делается, все к лучшему!». Хорошо, что не придется тебе признаваться Никите, что летит с ним рядом в безвременье влюбленная в него женщина. Ему это ни к чему. Он на Земле оставляет ч у дную девушку.

– А что толку? Она останется здесь, у нее пройдут годы, пока у него отсчитываются минуты. Она его забудет. Появятся муж, дети, внуки, правнуки, и только самые далекие ее потомки, может быть, дождутся нас с Никитой, по-прежнему молодых и счастливых.

– Чем счастливых?

– Взаимной любовью, командир, которая расцветет у тебя на глазах. Ты думаешь, что молодой великолепный мужчина за долгие годы полета не влюбится в летящую с ним вместе женщину? О, Бережной, я могу быть обворожительной, но… все это, увы, не случится, ибо долгведет каждого из нас в разные стороны.

– Не хотел бы я видеть всего такого!

– Ты не только бы увидел, а еще и поженил бы нас. И знаешь, когда? В невесомости, как только тяговый модуль тормозить начнет при подходе к спасаемому звездолету. Невесомость – это прекрасно! Недаром я всегда восхищалась, как парашютисты умеют свадьбы справлять в свободном полете. И завидовала им. Спрыгнут с самолета, повенчаются, бутылку шампанского с друзьями разопьют, а потом только парашюты раскроют. И я хотела, чтобы так же и мы!.. В командире нашем воплощается вся земная законность. Не правда ли? И тебе пришлось бы соединить нас брачными узами без уз тяготения. Не так ли? – Американка смеялась.

– Не бывать тому! – уже сердито воскликнул Бережной. – Дезертирству твоему в последнюю минуту перед вылетом! Не бывать тому!

Глава четвертая
КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Бесконечность подобна нескончаемой спирали, периодически повторяющей свои элементы.

Джордж Хьюш-младший

Мисс Мэри Хьюш, вне себя от горя, обиды и гнева, ворвалась в служебный кабинет родителей, профессоров Джорджа Хьюша и Джосиан Белл.

Миловидное личико ее было заплакано, волосы, словно наэлектризованные, торчали в разные стороны, подчеркивая короткую стрижку, глаза метали молнии.

Обеспокоенные ее видом ученые оторвались от своего атласа Кристаллической Вселенной, который составляли, споря и ссорясь, вот уже двадцать пять лет.

– Что с вами, бэби? – взволновалась Джосиан Белл.

– На вас лица нет! – встревожился и профессор Хьюш.

– Подумайте только, ма и па! Они снова отказали мне в звездном рейсе, признавая заслуги родителей, поставивших своей теорией великие задачи звездоплавания, и даже отмечая мои наблюдения и математические успехи, но доказать мне самой правильность вашей теории не дали!

– О, бэби! – мягко заговорила миссис Белл. – Когда вы хотели улететь на звездолете «Скорость» вскоре после отъезда Генри Гвебека в Канаду, вас еще можно было понять, но сейчас… снова рваться в звездные бездны, чтобы не застать отца с матерью уже в живых и даже не предупредить их о своем намерении, согласитесь – это жестоко!

– И нам остается поблагодарить Звездный комитет, который включил в качестве математика в экипаж звездолета не вас, а американца Генри Гри, – вставил профессор Хьюш.

– Что? И вы говорите это с облегчением, когда вместо вашей дочери берут каскадера, которому выступать в цирке, а не вычислять трассы звездолета. Мне больно это от вас слышать!

– А вы думаете, нам не больно слышать о ваших сумасбродных желаниях! – рассердился профессор Хьюш. – Своими наблюдениями возродить «парадокс времени» Эйнштейна и после этого стремиться в другой масштаб времени, не задумываясь о тех, кто останется в прежнем земном беге лет!

– Когда я просилась в звездный рейс, то ничего еще не знала об ином масштабе времени, мечтала только о псевдо-Земле, чтобы доказать вашу теорию!

Мистер Хьюш саркастически усмехнулся.

– Не заставите ли вы меня, дочь моя, подумать, что псевдо-Земля вам понадобилась, дабы застать ее в чуть более раннем развитии, чем наша подлинная планета, и встретить там своего Генри Гвебека из псевдо-Канады, пока он не обзавелся семьей, и повернуть историю тамошнего псевдо-Человечества на свой лад.

– Уважаемый профессор Хьюш, – вмешалась Джосиан Белл, – не кажется ли вам крайне вульгарным упоминание в таком ключе нашей с вами теории Кристаллической Вселенной?

– Я говорю лишь в научном плане, – пожал плечами Хьюш.

– Вы издеваетесь над девочкой, почтенный профессор, и к тому же опошляете собственное научное детище, которое по праву считается столь же фундаментальным в космогонии, как теория Чарлза Дарвина в естествознании. Мы с вами открыли закон возникновения звездных миров, выстраивающихся из первохаоса в галактические кристаллы с повторяющимися доменами, а вы… вы хотите заподозрить дочь в желании использовать звездный рейс для перенесения во времени назад, притом без нарушения закона причинности.

– Перестаньте ссориться! – затопала ногами Мэри. – Говорите по-человечески, а не на вашем ужасном научном жаргоне! У человека подлинное несчастье, а они не могут отрешиться от выдуманных ими звездных кристаллов!

– Однако, уважаемый стажер Мальбарской радиообсерватории, – выспренне начал Хьюш, – насколько я понимаю, унаследовать занятие этими звездными кристаллами, перекроить архаическую звездную карту неба с ее условными мифическими созвездиями, где звезды отстоят друг от друга на умопомрачительных расстояниях, никак между собой силовыми полями не связанных, предстоит именно вам, поскольку вы не только наша дочь, но и наследница наших замыслов и достижений.

– Знаю, знаю! Древние звездочеты, произвольно соединяя видимые ими звезды в условные рисунки, не подозревали о действительной структуре галактик. И мне еще предстоит продолжить ваше дело, вырисовывая кристаллическую решетку Вселенной, уходя все глубже и глубже в бесконечность.

– «Бесконечность подобна нескончаемой спирали, периодически повторяющей свои элементы», – изрек профессор Хьюш.

– Но ведь теоретические представления надо практически проверить!

– Разумеется.

– Ведь когда вам не хватает какой-либо звезды в предполагаемом узле супероксионального галактического кристалла, вы высказываете предположение, что она заслонена той неизлучающей материей, масса которой не уступает массе видимого вещества Вселенной.

– С вами приятнее говорить о научных проблемах, чем о невероятных желаниях самой отправиться со звездолетом в космос.

– Да, я хотела этого, но в моей жизни мне постоянно попадается на пути какой-нибудь Генри Г. То Генри Гвебек, то Генри Гри! Ненавижу их обоих!

– Но, бэби, успокойтесь, пожалуйста, – умоляюще сложила руки миссис Джосиан Белл.

– Тем более что времени переубедить Звездный комитет у вас не осталось. Только что сообщили о начале показа по видео отлета экипажа на околоземную орбиту, где звездонавты переберутся в модуль звездолета. И сразу старт!

– Я хотела… хотела сама доказать правильность вашей теории! Найти в звездных кристаллах Вселенной точное повторение Солнечной системы. Я даже не стала бы спускаться на псевдо-Землю. Зачем мне еще какой-то псевдо-Генри Гвебек! Мне вполне достаточно коварства одного земного Генри Гвебека.

– Тогда перейдем к видеоэкрану. Станем свидетелями отлета в безвременье отважных звездонавтов, снова русских и американца.

– Генри Гри, авантюрист, трюкач из кино, умудрившийся внушить всем, что он к тому же еще и математик! Я бы дала ему элементарную задачку, на которой он запнулся бы!

– Не будьте такой злой, Мэри. Что вам сделал этот американец? Он ведь не работал у нас стажером.

– Я это прекрасно знаю, ма! Не следует мне лишний раз напоминать, кто у нас работал стажером, чье место я теперь заняла. И может быть, совсем не напрасно, в отличие от американского каскадера.

– Кто же отрицает ваши достижения, бэби! Вы сами сказали, что даже Звездный комитет, отказывая вам, как и тысячам других претендентов, вспоминал об этих заслугах. Ведь вы, как правильно заметил профессор Хьюш, дали новую жизнь забытой теории относительности Эйнштейна.

– Вот об этом лучше и продолжать нашу беседу, пока начнутся проводы. Хотя, признаться вам, я с юности не люблю кого-либо провожать, – сказал и поморщился профессор Хьюш.

– Тем более когда улетают в безвременье и без возврата, – и миссис Джосиан Белл горестно вздохнула.

– Увы! Что-то они застанут у нас тут, пока слетают на псевдо-Землю? – с нескрываемой печалью произнесла Мэри, у которой настроение менялось, как в Бремене, где в минувшем году, гостя у подруги, она даже в солнечную погоду не могла выйти без дождевого зонтика.

Джосиан Белл сразу расплылась в улыбке.

– Ну, вот так-то лучше. Прошу к видеоэкрану. Если хотите, я сварю вам кофе. Приятнее будет смотреть.

– Смотреть все равно будет неприятно. Если б я улетала, я бы по-особенному помахала рукой, так, чтобы только один человек на Земле понял.

– Ну вот, опять за то же! – в отчаянии воскликнула Джосиан Белл. – Не стоит он того, поверьте мне, бэби!

– Я сама знаю, что не стоит.

– Знать – это владеть информацией, осмысливая ее, – заметил профессор Хьюш, вставая с места и направляясь в большую комнату радиообсерватории, где стояла удобная мягкая мебель и видеоэкран.

Джосиан уже хлопотала с кофейником.

Через короткое время в обсерватории запахло ароматным кофе.

Мэри, немного успокоившись, устроилась на ручке отцовского кресла и ласкалась к мистеру Хьюшу с кошачьей грацией.

Раздался мелодичный звонок у входной двери, заставивший Мэри вздрогнуть.

– Кто бы это мог быть? – удивилась Джосиан Белл и, так как в радиообсерватории в этот день, кроме них, никого не было, пошла отворять дверь.

– Подумайте только, кого я к вам привела! – восторженно воскликнула она, возвращаясь через минуту.

За полной фигурой почтенной ученой дамы виднелся подтянутый, в ладно сидящей на нем форме молодой полицейский.

– О-о! Молодой человек с Большой дороги! – воскликнул профессор Хьюш. – Мэри, знакомьтесь. Этот великолепный страж путей доставил сюда в прошлый раз нас с миссис Белл на буксире, как технический модуль кабину звездонавтов.

– Я обещала тогда представить вас своей дочери, и теперь с удовольствием выполню свое обещание.

– Прошу простить меня, леди и джентльмен, за вторжение, приняв мои искренние извинения, – произнес полицейский мягким, но выразительным голосом. – Было сообщение о старте звездолета. Я только что сменился на дежурстве и не успевал добраться до своего видеоэкрана, а потому решил постучать в вашу радиообсерваторию в расчете на вашу любезность.

– Вы не могли придумать ничего лучшего! – обрадовалась Джосиан Белл. – Вот моя дочь, мисс Мэри Хьюш-Белл, о которой вы спрашивали в прошлый раз. Правда, она не установила диалога с инопланетянами, как вам хотелось, но доказала существование другого масштаба времени и, представьте себе, даже готова была (конечно, в научных целях!) сама отправиться в безвременье.

Мэри с интересом изучала молодого человека. Кажется, он понравился ей, и она царственным жестом протянула ему руку.

Он почтительно коснулся своей рукой конца ее пальцев и выпрямился как по команде «смирно!».

– Как вас зовут? Надеюсь, не Генри? – с улыбкой спросила она.

– Именно так, мисс Хьюш-Белл, так меня и зовут. Генри Глостер к вашим услугам.

Мэри загадочно вздохнула, а ее родители переглянулись.

– Садитесь, – предложила Мэри гостю кресло рядом с собой. – Будем смотреть вместе, раз уж не я лечу к звездам.

– Это было бы ужасно! – непроизвольно воскликнул Генри Глостер.

– Почему? – кокетливо спросила она.

– Он не смог бы оштрафовать вас за превышение световой скорости! – со смехом вставил мистер Хьюш, очень довольный своей остротой.

Джосиан Белл тем временем налила гостю чашку кофе и поставила ее перед ним на низенький столик.

– Благодарю, благодарю, – только и мог вымолвить смущенный молодой человек, попавший в такое высоконаучное общество, впрочем, как раз и стремившийся сюда.

Его выручил видеоэкран, на котором появился диктор, объявив о начале звездного спасательного рейса.

Вслед за тем на видеоэкране появилось голографическое изображение, создавшее иллюзию перенесения зрителей на подмосковный космодром.

– Вам придется останавливать меня, – шепнула гостю Мэри. – Я нуждаюсь в сдерживании.

Полисмен смущенно кивнул.

На экране развертывалась панорама звездопорта.

Космолет, гигантская летная машина с отогнутыми назад треугольными крыльями, ждал своих пассажиров. Его запустит на околоземную орбиту, разогнав до первой космической скорости, электрическая катапульта, чтобы не вредить реактивными двигателями озонному слою земной атмосферы.

Катапульта занимала большую часть поля, походя на гигантский разведенный для пропуска морских судов мост.

Космолет стоял на горизонтальной его части, плавно переходящей в наклонную ажурную ферму устремленной в небо эстакады. Невдалеке от нее виднелись кажущиеся приземистыми домики космопорта. На видеоэкране эти здания постепенно вырастали, пока не стала видна толпа людей, сгрудившаяся у выхода на поле.

– Смотрите, леди и джентльмены, – заметил профессор Хьюш. – Проводить экипаж явился не кто-нибудь, а сам академик Зернов! Я отлично помню этого величественного старца.

– Да, это он, – подтвердила Джосиан Белл. – А какая жгучая красавица рядом с ним. Должно быть, внучка. Так подчеркивается значительность события.

– Как будто бы это и так не ясно! – вставила недовольным тоном Мэри.

– Смотрите, смотрите! – весь подался вперед в кресле профессор Хьюш. – Кажется, выходят звездонавты. Ну конечно, их трое…

– Два великана и как бы мальчик между ними, – заметила Джосиан Белл.

– Неужели американец такой маленький? – разочарованно протянула Мэри. – А еще каскадер! Вы о нем слышали, Генри?

Генри Глостер кивнул.

– Видимо, для кинотрюков большого роста не требуется, – глубокомысленно заметил профессор Хьюш.

– Хоть бы показали их поближе! Хочу запомнить их лица!

– Еще успеете, милая Мэри. Их фотографий будет достаточно.

– Нет, ма! Я хочу сейчас их видеть. В последние минуты пребывания в нашем времени!

– Ваше желание удовлетворяется. Вот они, наши герои звезд! – восторженно воскликнула миссис Белл.

– Это, должно быть, командир, украинец, но без свисающих усов, каким я его себе представлял, – заметил Хьюш.

– Таких усов, па, теперь никто не носит! Он вовсе не древний гетман или герой русского писателя… Вы помните его, Генри?

– Тарас Бульба, – подсказал Глостер.

– А это штурман Вязов, спасенный вами, Мэри!

– Его полная очень трудная фамилия, ма, Джандарканов, такая же длинная, как и он сам. По-русски надо было бы сказать, что он мой «крестник», притом отменного роста. Правда, Генри?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю