Текст книги "Дочь генерала"

Автор книги: Александр Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Одно удивляет: почему я вообще до сих пор жив? Насколько я знаю, когда нужно, они расправляются с такими за сутки-двое. А я в бегах неделю. Иной раз хочется развязки, хоть какой… Уж если суждено во цвете лет на плаху, то от судьбы все равно не скроешься. И все-таки надежда еще есть. Что-то такое слабенькое, как пламя свечи на ветру, продолжает светить в душе.

Сегодня сидел в кустах и готовился перебежать дорогу. Прислушался – вроде тихо. Только перескочил асфальт и залег в кювете, как мимо пронеслась иномарка с тонированными стеклами. Явно братва. Они просто обязаны были меня увидеть. Но ничего, даже не притормозили. Может, заболтались?.. Когда приходилось ездить с ними, помнится, у нас было о чем поговорить. Как соловьи заливались, нахваливая последние модели иномарок, загородные дома, сорта отборного виски, блюда нового китайского ресторана, пиджаки, галстуки и так далее…

Так, что там у нас? Впереди на пригорке показались крайние дома какой-то деревеньки. Впрочем, наверное, села: вон там над верхушками тополей крест сверкнул. А что если зайти в церковь и свечку поставить? Попрошу у Бога, пусть или убьет меня поскорей или уж защитит. А то неопределенность эта совсем извела. А что если там засада? Ну, и пусть!.. Хватит зайцем по кустам бегать. Надоело!

Ух, как пахнет здешняя трава! Сочная такая, изумрудная… Земля тут черная, жирная. И чтобы мне не устроиться пастухом? Дело доброе, сытное, опять же на природе, на свежем воздухе, среди сытых коровушек. Гонял бы стадо, любовался полями, лесами, небом. А ночью спал бы как убитый и смотрел красивые сны. С чистой совестью.

Вот так, бегаем, суетимся, пьем, курим – и нет нам дела до этой простой природной красоты. А тут своя жизнь: вон букашки ползают, кузнечики прыгают, птицы заливаются, облака по небу плывут. Красиво… И нет им дела до нас, которые беспощадно рубят деревья, распиливают и продают, как своё. А какое оно своё? Мы, что ли, это выращивали? Нет, не правильно мы живем, нечестно. Ох, Боже, помоги мне разобраться во всем. Помоги хоть немного пожить хорошо, чтобы не стыдно было умирать.

Ладно, вставай, беглец! Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Не без труда оторвался он от пахучей травы с мирным населением, поднялся, отряхнулся и пошел в село. Странное дело: кроме кошек и собак не встретил никого. Население будто вымерло. Тишина стояла, как ночью, аж в ушах звенело. Мимо домов, утопающих в садах, по тихим улочкам со щебеночной дорогой, наконец, вышел он к церкви.

…И тут напал на него страх такой тяжелый, будто плита чугунная. В голове пронеслись воспоминания о причастии в детстве, когда бабушка Оля водила его по праздникам в церковь. Вспомнилось вдохновенное озарение во время романа с Мариной, когда он написал стих, призывающий Господа, быть может, самый лучший из всех, что написал. Только все это держалось недолго, и всегда суета вытесняла из его жизни всё, связанное с Церковью. Так может и возвращаться к этому не стоит? Может все это бесполезно?

Стоял он перед железной калиткой ворот и долго боролся с желанием сбежать. Ему показалось, что продолжалось это очень долго. Так, наверное, и сбежал бы, если б калитка не открылась и не появился перед ним седой старичок с белой бородой в черной одежде. Он улыбался и из-под густых бровей смотрел Сергею прямо в глаза.

– Что задумался? Входи, не стесняйся, – сказал он мягко. – Это кто же так напугал тебя?

– А что, заметно?

– У тебя глаза испуганные, – пояснил старец, присаживаясь на скамейку у входа в церковь. – Что случилось?

Ну, подумал он, скрывать что-либо от такого мудреца бесполезно. Рот сам открылся, и он все рассказал: и о том, как партнеры в крупной сделке подставили, и о том, как повесили на его шею чужие долги, как устроили на него натуральную охоту, как обложили со всех сторон… Старичок слушал спокойно, кивая головой. Но Сергея не оставляло чувство, будто ему все известно. Знал он так же и будущее. В этом своем предчувствии он не ошибся.

– Знаешь, сынок, мы с тобой вот что сделаем. Перво-наперво снимем с души тяжелое бремя грехов. Ты сразу почувствуешь облегчение. Потом ты попостишься до воскресенья и я тебя причащу. Ну а дальше поедешь, куда захочешь.

После первой исповеди на душе на самом деле полегчало. Его накормили ужином, отвели комнатку с кроватью и уснул он в первый раз за многие месяцы спокойно, как в детстве. А утром спросил у отца Виктора, чем бы ему заняться? Старец показал на фронтон церкви:

– Храм – это ведь корабль. Прообраз Ноева ковчега, на котором Ной с семейством спасался от всемирного потопа. Сделай нам здесь круглое оконце наподобие корабельного иллюминатора. Вот и останется от тебя память.

Взял Сергей в сарае инструменты и по внутренней лестнице поднялся на второй ярус западного придела. Здесь под самой крышей стояла жара от раскаленных на солнце листов железа. Света от лампочки было маловато, работать часто приходилось наощупь. Но в конце концов на фронтоне храма появилось аккуратное круглое оконце.

На прощание отец Виктор еще раз причастил Сергея, они вместе помолились и пообедали. За столом старец сказал, чтобы отныне каждый месяц тот причащался и не забывал отдавать десятину от заработков в любой храм.

Сергей вышел из церковных ворот, в последний раз взглянул на свое круглое окно-иллюминатор и быстрым шагом отправился домой. Чуть не впервые в жизни он ощутил, что страх оставил его. Он чувствовал мощную невидимую броню, закрывающую его от зла. Мимо проезжали милицейские и бандитские машины, он ловил на себе пронзительные взгляды и слышал шепот за спиной – но все это ничуть его не тревожило. Опасность пропала, сгинула, растаяла! Сергей словно вернулся в детство, где все было просто и безоблачно.

Он дышал полной грудью и не мог надышаться. Он любовался цветами, деревьями, детьми, небом, рекой и звездами. Он жил!

Счастье

К причастию готовились вместе. Сергей спросил Наташу:

– Есть два типа людей. Одним говоришь: делай так и так − и они, доверяясь тебе, быстро достигают успеха. Другие каждому слову противоречат: а почему, а где это написано, а чем докажешь? Или еще хлеще: а ты кто такой меня учить? Эти вторые долго плутают, упираются в тупик, уходят из Церкви. Ты, Наташа, по какому пути пойдешь: послушания или противления?

– Послушания, наверное… а?

– Хорошо. Очень хорошо.

И на самом деле все у них получалось неплохо. Воцерковляемая слушала серьезно и внимательно. Легко подключалась к чтению покаянного канона. Не без запинок, конечно, но читала вдумчиво, вникая в смысл каждого слова. Если какие-то слова были непонятны, она не стеснялась спрашивать. После того как у нее возникло желание покаяться и побыстрей расстаться с грехами, она аккуратно выписывала в тетрадку свои грехи, прикрывая их ладошкой. В это время Сергей, почти отвернувшись от нее, читал брошюрку «Мытарства блаженной Феодоры». Они вместе мысленно проходили этот страшный путь, чтобы избежать его в недалеком будущем.

Рука об руку ходили в храм на службы и там Наташа вслушивалась в каждое слово, будто сухая губка впитывая звуки, наблюдая за действиями священников. На исповеди она сильно волновалась и даже тихонько всплакнула. Впрочем священник говорил с ней мягко, по-отечески бережно. После разрешительной молитвы, она встала с колен, приложилась к Кресту и Евангелию и, отходя от аналоя, взглянула на Сергея. Но тот даже не поднял глаз: он сосредоточенно смотрел под ноги, медленно двигался к аналою, теребя свой листок, как школьник на экзамене. Теперь она понимала: исповедь это не просто так, это как частный страшный суд.

Утром они встретились у входа в храм и вместе вошли внутрь. Сергей снова был молчалив и сосредоточен. Наташа же, по-детски распахнув глаза, жадно наблюдала за течением литургии. «Символ Веры» она пропела, лишь изредка подглядывая в маленький молитвослов, зато «Отче наш» − полностью наизусть. Эти совместная молитва удивительно сплотила ее с окружающими людьми. Она чувствовала себя частью какого-то огромного и непобедимого сообщества, которое по всей вселенной участвует в этой литургии. Причем не только в тысячах храмов, стоящих по всей земле, но и где-то далеко-далеко, где «над небом голубым есть город золотой».

Впервые в жизни прилюдно клала она земные поклоны, не чувствуя смущения. А к желанной сверкающей Чаше пошла вслед за Сергеем, аккуратно, как отличница, сложив руки на груди. С легкой завистью, едва сдерживая слезы, смотрела на лица людей, отходивших от Чаши, на их опущенные глаза, созерцавших внутри себя нечто очень важное и ценное.

Наконец, она вплотную подошла к Чаше, и на ее плечи легли руки диаконов с красным покрывалом. Когда она произнесла свое имя и широко открыла рот, жажда получить Это, чего не обнимает разум, но требует душа, стала почти невыносимой. Священник, казалось, долго, очень долго, выбирал позолоченной ложечкой из чаши-потира частицу… И уж глаза ее заволакивали нежданные слезы… И уж полость рта высохла… И вот она ощутила сначала языком, потом нёбом, а потом всей носоглоткой сладостное жжение. Сморгнув слезы, она смотрела под ноги, чтобы невзначай не споткнуться, и осторожно ступая вслед за Сергеем, как великую ценность несла себя к столику, где разливали из чайника «теплоту». То, что в это время растворялось в ней, не поддавалось никаким определениям. В общем, она была… она стала… Да, счастливой!..

Ведь теперь внутри растворялась часть Тела Божиего.

Она стала частью Богом избранного сообщества верующих.

Она стала при-частной к детям Царства Небесного.

Да, она отныне с Частью, значит она, Наташа, − счастлива!

Сергей промокнул ее щеки платком и поздравил с первым причастием. Она смогла только благодарно кивнуть и взглянула на него так, будто радугой брызнуло из сверкающих зрачков. Наташа вдруг почувствовала себя дома. Дочери офицера, которой приходилось часто переезжать из города в город, жить в бараках и казенных квартирах с нумерованной мебелью, редко перепадало это ощущение дома. Здесь, в этом храме, в котором она была всего-то несколько раз, сейчас, с этим сладостным огоньком в гортани, который растекался по кровеносным сосудам, по всему телу и душе… Она ощутила себя дома, а окружающих людей − родными и любимыми.

Сергей тоже улыбался и, кажется, хоть и скрывал это, но сдержанно любовался ею. А она вспомнила, как превозмогая стыд и самолюбие, шла к нему в студию в первый раз. И только сейчас поняла, что её так влекло к нему и почему она вошла в его жизнь, такую непонятную, но привлекательную.

Даже если сейчас он её прогонит… или, скажем, они выйдут из храма, а их убьют или задавит машина… Все равно её предыдущая жизнь благодаря встрече с этим мужчиной была лишь подготовкой к этому великому событию − Причастию. Именно к этому мгновению, когда сладкий огонь божественной любви разлился по телу и душе. Когда смерть растаяла, а жизнь ликует в каждой твоей клеточке и… всюду.

Она робко коснулась руки Сергея и прошептала «спасибо». Он слегка кивнул, улыбнулся и обратно отвел глаза к кресту, который высоко над головой поднял священник. И они медленно, под звуки благодарственной молитвы пошли к этому кресту.

Надежда

Когда они сходили с крутых ступеней храма, Сергей с одной стороны, а Наташа с другой − подхватили под руки сухонькую старушку. Она, справившись с легким смятением, выпрямила спину и с достоинством поблагодарила молодежь. Потом они перевели ее через дорогу, потом довели до подъезда старинного трехэтажного особняка.

Пока они пешком поднимались на третий этаж, Наташа вспомнила, как эта старушка, которая назвалась Надеждой Ионовной, всю службу простояла рядом, опираясь на палочку. А после возгласов «Святая святым!», «Благодарим Господа!», «Со страхом и верою приступите!» несмотря на усталость с неожиданной легкостью падала на колени, склоняя голову до земли, и вставала, опираясь на чью-то руку и клюку. В этой старухе удивительно гармонично сочетались достоинство и смирение, сосредоточенность и отзывчивость на каждый литургический возглас.

Комната коммунальной квартиры, куда они вошли, напоминала музей. Мебель и книги были добротными и тяжеловесными, паркетные полы чуть поскрипывали, а бронзовые рамы с канделябром − покрывала благородная голубоватая патина. В красном углу висели потемневшие иконы и горела серебряная лампада. «Восемьдесят лет горит непрестанно», − сказала хозяйка. Она подозвала Наташу и попросила заварить чаю, а Сергея − достать из холодильника торт и отрезать три «полновесных» кусочка. Сама же Надежда Ионовна села в резное вольтеровское кресло, над которым в золоченой рамке на стене висел герб старинного дворянского рода со взнузданными лошадьми и скрещенными мечами. Торт, который разрезал Сергей, согласно ценнику назывался «Графские развалины». Он сорвал бумажку с провокационным для этого дома названием и сунул в карман.

Наконец, они сели пить чай. Надежда Ионовна рассказывала, как она единственная из своего рода выжила благодаря вере и своей сугубо мирной профессии медсестры. И все хорошо, и за все слава Богу, если бы не две беды: первая − ей некому передать свой родовой титул, а вторая − безответная любовь к одному мужчине, которая мучит ее много лет, почти с детства. Они листали старинный альбом с потускневшими фотографиями, на которых миловидная девушка с красным крестом на белом платке кротко смотрела из глубины лет огромными глазами, а нецелованные губы улыбались так пронзительно грустно…

Сергей поднимал взгляд от альбома и всматривался в глубокие морщины, потухшие подслеповатые глаза с набрякшими веками, сухие руки с пигментными пятнами. За ветхой телесностью он пытался разглядеть ту юную девушку Надю, которой она была много лет назад. Если в памяти старухи живут и детство, и юность, и зрелость; если в каждую минуту, погрузившись в реку прошлого, она снова способна пережить любой отрезок жизни, значит, живет в этой старухе и та гибкая красавица с блестящими очами, широко распахнутыми на мир. А если так, то ее юность осталась с ней и может вернуться пусть даже после смерти этого ветхого телесного покрывала. И вернется! Ведь там, в вечности, мы все будем молодыми и красивыми…

Наташа спросила, есть ли у нее помощники? Есть ли кому ходить в магазин и навещать ее?

– Да я и сама еще не так беспомощна, − сказала Надежда Ионовна неожиданно громко. – А этого старого холостяка, который меня в девицах оставил, супом кормлю и одежду ему латаю. Да вот он, − показала она длинными пальцами на фотографию со статным мужчиной лет шестидесяти, − ну, чем не достойный кавалер!

– Да ведь это тот самый мужчина, который нас встретил как-то ранним утром и благословил! − воскликнула Наташа.

– Это он может! − протянула старушка, не скрывая восхищения. − Всё в монахи рядится, старый лицедей. Впрочем, он и есть монах в исконном смысле слова: всю жизнь один и всю жизнь с Богом.

Она сняла с полки еще один альбом, поновее, да и фотографии там оказались цветными.

– Наташенька, ты спрашивала о моих помощниках. Вот они − детки мои дорогие. Хоть по крови и не родные, зато по духу самые что ни на есть близкие. Знаешь как я их называю? «Новые дворяне» − вот как! Поверьте мне − это новая генерация, как сейчас говорят. Старые-то дворяне… ни в Бога не веруют, ни Царя не почитают. Насмотрелась я на них в Дворянском собрании. Ну, какие они дворяне, если само понятие это происходит от слова «двор» − то есть окружение царя. Государя-императора Николая-страстотерпца они грязью поливают, а чтобы нового царя вымаливать − это для них как от спеси и поместий отказаться: не по силам. А эти ребятки, − она погладила пальцами фотографии с молодыми красивыми лицами, − они уже сейчас будущему царю служат. Новые дворяне!..

Выйдя от старушки, Сергей вызвался проводить Наташу. Во двор ее дома можно попасть, свернув с центральной улицы в переулок, затем нужно пройти под высокую арку и вступить в тихий глубокий каменный двор-колодец. В центре двора находился весьма уютный скверик с клумбами и скамейками. Проходя мимо, Сергей заметил юношу лет пятнадцати, который посмотрел на Наташу так… что Сергей почувствовал в сердце невольный укол ревности.

– Кажется, этот мальчик, Наташа, к тебе неровно дышит, – прошептал Сергей.

– Может быть, – смутилась девушка, – только он, наверное, понимает, что для меня нет мужчин, кроме тебя.

Проводив причастницу до двери, Сергей собрался было уходить. Наташа сказала, что отец на даче и предложила зайти, хотя бы чаю выпить. И вот Сергей впервые в комнате невесты. Пока она хозяйничала на кухне, он присел к столу и огляделся. Комната многое может сказать о том, кто тут живет. Здесь не было ничего лишнего. Почти казарменная строгость и чистота. Секретер с полумягким стулом, шифоньер, жесткая односпальная кровать. Под ногами коврик в бежевых тонах. На полках секретера книги, несколько небольших иконок, подсвечник. На широком подоконнике ваза с белыми розами, которые он подарил. Надо же, всё еще свежие!

Над кроватью в рамках несколько фотографий: молодой полковник в белом кителе с девочкой на руках, Наташа-первоклассница с цветами и старенькая, пожелтевшая карточка… Именно она привлекла внимание Сергея. У бетонного забора с колючей проволокой среди высоких пыльных лопухов стояла трехлетняя испуганная девчушка в скромном светлом платьице, из-под которого выглядывали смешные панталончики. Взгляд у девочки был таким, что Сергею захотелось взять ее на руки, прижать, успокоить. Маленький одинокий детеныш в жестоком мире непонятных суровых взрослых. Вошла Наташа с подносом. Он встал, взял из рук поднос и поставил на секретер, бережно обнял ее:

− Никогда! Слышишь, никогда я не брошу тебя, маленькая моя девочка.

− Спасибо, Сережа, − сказала она шепотом. − Так приятно…

Сергей вышел из подъезда и снова взглянул на мальчика. Тот сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой, но Сергей чувствовал на себе его пристальное внимание. Одет он был просто и опрятно: черные джинсы, застегнутая на все пуговицы темно-синяя фланелевая рубашка с длинным рукавом, сандалии. В его облике сквозь видимую простоту, проступала отнюдь не детская мудрость. «Интересный паренек», – отметил он про себя и подсел к нему на скамейку, ожидая вопроса, который застыл в глазах мальчика.

− Ты Наташу любишь?

− Да.

− Если ты ее обидишь, я тебя найду и накажу.

− Не сомневаюсь.

− Простите!.. − Мальчик опустил голову. − Я не имел права так говорить.

− Ничего. Я представил себя на твоем месте. Наверное, сказал бы то же самое.

− Простите…

− Ладно. Забыто. А ты как думаешь жить?

− Точно пока не знаю. Одно мне известно − это самое главное! Я не буду жить, как все эти, − он качнул головой сторону дома. − Тут все деньги гребут. Это так пошло! Жить надо ради идеи.

− Какой?

− Правда, доброта, помощь людям, любовь…

− Ты сейчас кратко изложил основы христианства.

− Пожалуй. А вы христианин?

− Да, православный.

− Тогда я с вами! Тогда я за вас.

− Дружба? − протянул Сергей руку.

− Дружба, − пожал руку мальчик.

− Увидимся еще. − Сергей встал и зашагал со двора.

Под гулким сводом арки Сергей чуть не столкнулся с неприятным стильно одетым типом, от которого пахнуло дорогим парфюмом и свежим коньячным духом. С мятого красивого лица на него глянули умные злые глаза, но встретив спокойный взгляд Сергея, странный прохожий чуть вздрогнул и прибавил шагу. Еще раз он вздрогнул, проходя мимо сквера, где на скамейке сидел мальчик и провожал его взглядом. «Тоже мне, смотрящий», – проворчал мужчина и скрылся в подъезде.

Мужчина этот, понятное дело, происходил из начальственных сыночков. С детства Евгений не имел отказа ни в чем. Родители обеспечивали его всем самым-самым. Только почему-то всю жизнь он доказывал окружающим, что он не верблюд. Ну, на самом деле, если ты человек, и как уверял товарищ Горький «звучишь гордо», зачем тебе доказывать свою непричастность к вьючным парнокопытным? Разве, только в случае, если ты чувствуешь себя этим самым… Как бы там ни было, но Женя и дрался, и за девушками ухлестывал, и на дорогих авто гонял – только с одной целью: доказать, что он чего-то стоит. Однажды он и человека убил с этой целью. Застрелил отцовским пистолетом в лесу на пикнике. А потом, когда сошло с рук, и еще одного, для закрепления успеха… И все для того, чтобы доказать, что он… не верблюд.

Почему же наш Сергей и этот мальчик на скамейке вызвали у Евгения в душе такое смятение? Поэт вообще проскочил мимо и только мельком глянул на него. А мальчик… Ну, что такого в нем? Сидит и от нечего делать глазеет по сторонам… Только Евгений съеживался в комок, и дрожь пробегала по спине, и на душе поднималась смута, и тягучий страх змеюкой заползал в сердце – когда он ловил на себе такой вот спокойный и всевидящий взгляд.Евгений знал, что мальчика этого зовут Валера, он из семьи бывших торговых начальников, которые спились и опустились. Мальчуган явно не чета ему, единственному наследнику миллионного состояния, гоняющему по ночным улицам на красном «Феррари» и постоянного посетителя престижных ночных клубов. Но это спокойствие Валеры, этот пронизывающий взгляд… – не давали Евгению покоя. Что-то этот мальчик имел в себе такое… Чего за деньги не купишь.

Обратно, в будущее

Наконец, все уладилось, молодые расписались в ЗАГСе и скромно отпраздновали. Сергей объяснил, что эта официальная регистрация − только формальность, «шлепок в паспорте» и не дает возможности считать их супругами. Брак совершается на небесах во время венчания в церкви. Поэтому они поедут к старцу Виктору: он Сергея спас от смерти, он привел в храм, ему и венчать. Наташа смутилась, вздохнула и согласилась.

Генерал попросил детей заехать к старушке Хариной, навестить и отвезти ей материальную помощь. Валентин выделил Сергею джип, укомплектованный мобильным офисным оборудованием, и предупредил, что попросит его об одолжении. Каком – скажет позже.

Автомобиль летел по гладким дорогам, факс периодически принимал сообщения из конторы, Наташа следила по карте за дорогой и кормила водителя бутербродами, поила чаем из термоса. Сергей же наслаждался соседством любимой, отсылал документы, разговаривал по телефону – и впитывал, запоминал происходящее, иной раз делая для памяти заметки в блокноте.

Харина Нина Ивановна встретила их радостно и долго плакала то на плечике воспитанницы, то на груди Сергея. Наконец, успокоилась, показала на крепенький дом с кирпичным цоколем:

– Вот чего, детки, наш генерал тут наделал! Мужиков нанял, сам заплатил. Весь дом подняли, цоколь новый положили, каждое бревнышко перебрали, а которые гнилые – все заменили. Да еще теплицу отгрохали – не сгибаясь по ней хожу, как королевна. У меня самые первые огурцы с помидорками в округе. И никто не трогает, не ворует, в дом не залазит. Все хулиганы тутошние сурового генерала боятся. Во как… Живу, ровно как барыня в хоромах!

Провела путешественников внутрь и засадила за длинный крепкий стол, накормила наваристыми щами. После сытного обеда и часового сна, молодые собрались погулять по селу. Харина расписала, кто здесь кто, и предложила зайти к старику Ломову:

– Вот кто вас развеселит! У него от перестройки в голове заклинило.

Они шли по асфальтовой дороге среди высоких тополей, обходили гусей, поросят, лениво возлегающих в уютных пыльных ямках кювета. Их догнал веселый загорелый парень лет двадцати и сходу заявил:

– Так вы из Москвы!

– А ты откуда узнал?

– По номеру машины и вашему виду, – весело отозвался тот. – Вот говорят, что столица опережает страну лет на двадцать.

– Да, я тоже слышала, – призналась Наташа. – Только мне кажется, это преувеличение.

– А вот и нет, – тряхнул парень длинным чубом. – Я только месяц, как оттуда. В гости к тетке ездил. Так сподобился побывать на Афонском подворье. Жил там рядом, на Таганке. И вот что вам скажу: вы, может, и не замечаете, а это так. Что у нас тут в церкви? Приходят почти одни старушки, да мы с сестрой. А у вас! Храмы битком! Половина – молодежь моих лет. А на подворье Шестопсалмие все прихожане наизусть поют! А вы говорите!.. Вот оно будущее России! Понимаете?

– Я-то, честно говоря, думал, что ты другой пример приведешь, – признался Сергей, – дома, техника, связь, сервис.

– Да на кой все это нужно, если в душе нет Бога! – воскликнул парень. – Нет, я был в Москве, в Третьем Риме и видел наше будущее. – Сказал и …внезапно свернул в переулок.

– Хорошее начало пути, – улыбнулся Сергей. – Посмотрим, чем нас удивит старик Ломов. А вон и его дом.

Они подошли к покосившемуся забору, тронули калитку – она упала. Сергей позвал хозяина и вернул калитке вертикальное положение. Из будки вылез тощий лохматый пес, тявкнул для приличия, потом поводил носом и завилял хвостом. Сергей протянул ему заранее приготовленный кусок колбасы, тот взвизгнул от счастья и скрылся в будке хвостом наружу. Наташа еще раз крикнула хозяина. Они оглянулись. Село, конечно, не процветало. Некоторые дома пустовали. В остальных доживали большей частью старики, да вездесущие дачники из ближайшего городка. Но то, что их сейчас окружало, напоминало двор дотла разорившегося колхоза.

Наконец, из-за избы вышел старик в драной телогрейке. На его веселом лице сияла улыбка блаженного. Он пригласил в дом, и они гуськом вошли внутрь. Здесь все скрипело и качалось. Пол в горнице просел и походил на горку для малышни. В углу стоял телевизор без кинескопа, над ним висели выцветшие фотографии и вырезки из старых газет и календарь 1976-го года. Под самым потолком реяли портреты генсеков от Сталина до Брежнева. Они сели за стол, на котором была развернута газета с материалами ХХV-го съезда КПСС.

– Значит, изучаем курс партии? – спросил Сергей без тени улыбки. – Проникновенные слова о новой исторической общности людей: Советский народ?

– А как же, – сурово подтвердил старик, – мы тут, хоть и в глубинке, но в курсе главных событий. А вы что, из центра? – спросил он, пробуя на ощупь велюровую куртку Сергея.

– Да вот, прислали нас руководящие товарищи узнать, как живет родной народ. Волнуются там, наверху…

– Это нам понятно, – кивнул старик, – разве партия забудет об наших нуждах.

И тут раздалась полифоническая мелодия сотового телефона. Старик покрутил головой, пытаясь определить, откуда льется музыка. Она играла всюду. Сергей достал трубочку, включил громкую связь, ответил на вопрос и положил обратно в карман.

– Что за новинка? – бдительно поинтересовался старик.

– Это, товарищ, специальная правительственная связь. Беспроводная. Всё для того, чтобы быть еще ближе к массам.

– Понимаю, – сказал старик. Заерзал, покряхтел и спросил: – А что, гражданин начальник, машину времени еще не изобрели?

– Да, есть еще некоторые недочеты на местах, – сокрушенно произнес Сергей. – Что же это вы, товарищ Ломов, наш, можно сказать, передовик, а таких вещей не знаете?

– Неужто!.. – подпрыгнул дед.

– Да! Нашими ведущими конструкторами изобретена машина, которая переносит людей из будущего, − Сергей показал дату на своих часах, а затем на календаре деда, − в 1976-й. Это реальность!

– Я верил! – воскликнул старик, перейдя на фальцет. – Всегда верил, что под руководством родной партии самые дерзкие мечты сбываются.

– Вот мы и здесь, прямиком из двадцать первого века, – сказал Сергей. Потом обернулся к жене: – Товарищ Наташа, ты пока на стол накрой. Нам тут с народом необходимо линию партии подкорректировать.

– Так вы оттуда? – спросил старик. – Из счастливого коммунистического будущего?

– Можно сказать и так.

– И что, всеобщее изобилие построили?

– Как видишь, товарищ, – показал он руками стол, заставленный красочными банками. − Теперь в магазин зайдешь, и одна проблема: как из сотен сортов продукции народного потребления выбрать то, что больше по душе. Иногда это просто утомляет! Хочешь, к примеру сырку… А на витрине: так и пестрит от этикеток и названий. Говоришь: мне пармезан!

− А это чего такое?

− Это сыр для спагетти.

− А это чего такое?

− А это макароны такие длинные. Дед, не мешай мысль развивать! Так, о чем это я? А! Пармезан! А продавщица: вам немецкого, итальянского, литовского или московского?

– Да вы, дедушка, покушайте, – заботливо придвинула Наташа икру, балык, гусиный паштет и булочки в вакуумной упаковке. – У вас есть тарелки?

– Нет, дочка, все разбились. Только миска есть. Праздничная.

– Тогда вы так, прямо из баночки ложкой. Давайте я вам помогу.

– Добрая ты, девонька. А что, у вас там все такие?

– Ну, наверное, не все, но большинство. Как же без добрых людей?

– Товарищи! – продолжил Сергей, когда дед опорожнил несколько банок. – Прошу обратить внимание, что изобилие – это не главное! Мы пришли к мнению, что Бог есть! Это доказано нашими ведущими специалистами в области духовных развитий.

– Это как же? – спросил дед, взявшись за голову.

– Вот так, товарищ. Прежнее руководство на последнем съезде осуждено за культ атеизма. Новые открытия науки дали нам новые знания. Так что теперь наш главный тезис: «С Богом в сердце – вперед в светлое будущее!»

– Слава Богу! – сказал старик, затем кашлянул и добавил: – Слава родной партии!

– …И слава народу! Теперь пойдем дальше, товарищ, – сказал Сергей. – В нашем недалеком будущем все самые честные люди ходят в церковь. Это авангард народа. Ум, честь и совесть! Так что на вас, товарищ, возлагается это почетное задание: вам следует на месте глубоко укоренять веру в Бога и всемерно содействовать глубокому просвещению масс. Вы должны знать, что ваш священник уже внедрен нами из будущего и проводит новую линию в жизнь. Ваша цель – содействовать ему всеми силами. Вам понятна ваша задача?

– А как же установка на атеизм?

– Мы с вами из истории знаем, товарищ, что народ под мудрым руководством осудил на двадцатом съезде культ личности, – Сергей кивнул в сторону портрета свергнутого «вождя всех народов». – Мы нашли силы очистить наши ряды от врагов народа и справились с перегибами на местах. Так?

– Так точно, гражданин начальник! Нам только скажи, куда генеральная линия повернула − и мы все, как один, туда попрем! Как …огурцы, за солнцем!

– А куда ж вы денетесь… − пробурчал Сергей, потом возвысил голос: − И сейчас наш героический народ под мудрым руководством Господа Бога нашел силы справиться с врагами Церкви и выйти на курс всеобщего просвещения. В нашем недалеком будущем уже 80 % народа охвачены Православием, и ряды православных всемерно растут как в количественном, так и в качественном отношении. Вот, товарищ Ломов, посмотрите сюда, – он достал из пакета молодежную газету с прежним комсомольским названием и показал фотографию: – Видите, это Храм Христа Спасителя.