Текст книги "Возвращение на Арвиндж"

Автор книги: Александр Гергель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Андрей, пойдем, порубаем. Тушенка уже разогрелась, – позвал, подходя, Тоха.

Андрей молча показал ему лежащий на ладони медный комок. Тоха аккуратно взял его двумя пальцами, поднес к лицу, рассматривая. Андрей фиксировал выражение лица друга – безразличие, интерес, удивление, понимание. Грустно улыбнувшись, Антон также аккуратно вернул медный комок на все еще протянутую ладонь Андрея и тихо проговорил:

– Сохрани. Отдашь его другану. Пусть и у него будет память. А мы с тобой и так не забудем.

Подошел ротный. Молча взял пулю, рассмотрел, вернул. И вроде бы уже уходя, вдруг проговорил:

– Вы вообще-то ничего, молодцы. Сделали, что могли. Командир взвода мне доложил, что действовали умело. Только вот, Полевский, расскажи мне, как там у вас одеяло оказалось?

– Взял с собой, чтоб в засаде не мерзнуть, – ответил Андрей.

– Да, пригодилось, видишь, одеяло. Очень помогло Сулбекова нести, – покивал головой капитан.

Андрей промолчал.

– И, кстати, где оно теперь? – вроде бы безразлично поинтересовался ротный.

– Не знаю, товарищ капитан. Мы ж остались там, а его ребята несли. Да и рвалось оно все время. Наверное, все изорвали и бросили по дороге.

– Вернемся в батальон, доложишь старшине роты. И одеяло чтобы было! – приказал капитан.

– Да где ж я его теперь возьму? – опешил Андрей. – Можно, наверное, в такой ситуации списать как-то?

– Где хочешь доставай, меня это не касается! Ты в своем уме? Я не могу, понимаешь, списывать одеяло на боевые потери, – холодно отчеканил капитан, повернулся и ушел.

Андрей вопросительно посмотрел на Тоху, тот неопределенно пожал плечами.

– Плюнь, Андрюха! Пойдем лучше порубаем, – беззаботно предложил Тоха и, не дожидаясь Андрея, пошел к кухне.

Тушенка, хоть и разогретая, была противной и не лезла в глотку.

– Пойдем, попьем да фляги наполним в арыке, – сказал Антон, отшвырнув полупустую банку.

– Иди один, я тут посижу. Захвати мою, она в мешке где-то, – попросил Андрей.

Тоха ушел в кубрик. Андрей сидел один, прикрыв глаза.

– Товарищ сержант, можно спросить? – раздался рядом голос.

– А, Мишаня, – повернувшись, Андрей увидел рядом Павленка, – ты че, ридну мову позабув?

– Да я по-русски понимаю и говорить могу, – ответил Мишаня, глядя ему прямо в глаза.

– А чего дуру гонял? – удивился Андрей.

– Я после когда-нибудь объясню. Я сейчас попросить хочу. Скажите командиру, чтоб он меня в перший взвод перевел, чтоб теперь на боевые с вами и сержантом Гордеевым ходить.

– Думаешь, мы лучше твоих дедов тебя таскать будем? – не удержался Андрей. – И не надейся! Вообще убьем.

Мишаня не ответил. Опустил глаза, но потом снова поднял их.

– Когда вы с Гордеевым и лейтенантом на горе остались, я подумал: все теперь, убьют вас духи. И все понять не мог, почему из-за одного бойца должны еще трое погибнуть? Теперь понимаю.

– Везет тебе. А я вот теперь ничего уже не понимаю. Я вообще не понимаю, для чего все это мне, тебе, ему!!! – вдруг взорвался Андрей.

Мишаня отшатнулся, поднял руку, как бы загораживаясь от удара.

– Тоха! – с бешенством заорал Андрей подошедшему Гордееву. – Может, ты мне объяснишь, на кой черт все это нужно? Горы эти, духи, стрельба?

– А чего еще тут делать два года? – невозмутимо ответил Антон. – Ты, Андрюх, про это не думай. Ты думай, как одеяло рожать будешь.

Тоха насупил брови и на секунду стал похож на ротного. Потом замахал руками и захохотал, глядя на выпученные от изумления глаза своего друга.

– Убью, подонок! – махнул рукой Андрей.

Павленок с недоумением смотрел на сержантов.

Машины так и не пришли за ними на точку. Через час ротный приказал строиться, и вскоре рота уже шагала к Крепости по дороге, огибающей гору. Мягкая утренняя теплынь сменилась привычной жарой, в синем осеннем небе нестерпимо блестело солнце, и лучи его, рикошетом отскакивая от горы, накрывали людей раскаленными брызгами. Глаза ломило от яркого света. Стоило взглянуть на склон, как они сразу начинали слезиться, и слезы, смешавшись со струйками пота, сползали по щекам в уголки рта.

Дорога сделала поворот, и из-за последнего отрога горы стала видна Крепость. Среди зелени деревьев угадывались знакомые очертания стен и угловой круглой башенки. До колючей проволоки, огораживающей вертолетное поле, оставалось несколько сотен метров. Гора отступила за спину, уже с обеих сторон потянулись каменистые, нарезанные неровными кусками поля местных крестьян.

Колонна втянулась в ворота колючего ограждения и прошла по дороге краем вертолетной площадки.

– Стой, – скомандовал ротный, – разряжай!

Солдаты остановились, привычно повернулись в сторону гор и стали отсоединять магазины от автоматов. Защелкали затворы, выбрасывая из патронников ненужные теперь патроны, послышались щелчки контрольных спусков. Андрей, убирая снятый магазин в карман жилета, видел, как патрон из его автомата отлетел куда-то в траву возле тощего придорожного арычка.

Вот и окончилась «прогулка», думал Андрей, с грустью вспоминая свои мысли перед выходом о том, что, может быть, этот выход окажется прогулкой с пикником. Он повернулся и поглядел назад, в ту сторону, откуда они только что пришли. Гора отсюда не выглядела страшной. Длинная однородная стена отгораживала южную часть горизонта. На двух третях высоты ее разрезала четкая горизонтальная полоса. Где-то там, за гребнем, притаился Арвиндж, который они так и не увидели. И выстроились над лощиной три вершинки. Там по-прежнему гулял ветер в лабиринтах меж валунами, и шелестели сухие листья неизвестных колючих растений. Все это уже осталось позади и тонуло в прошлом. Еще одна маленькая война закончилась, автомат снят с боевого взвода, а дежурный патрон валяется в придорожной пыли. События последних суток стирались из памяти, эмоции выходили из них, как воздух из лопнувшей камеры, и от событий оставались только картинки, словно после фильма прокручивались перед глазами запомнившиеся кадры.

– Рота, разойдись. Чистить оружие, потом отдыхать. Спасибо, ребята… – Последние слова ротный произнес немного смущенным голосом.

Солдаты начали разбредаться, по Крепости шла уже не рота, не боевое подразделение, а толпа усталых, запыленных ребят, одетых в военную форму и увешанных военным железом.

Тоха, закинув автомат на плечо, как грабли, медленно шел к расположению роты, Андрей плелся следом. Навстречу попадались солдаты своей роты и других подразделений, что-то спрашивали, смотрели с любопытством, особенно молодые, из недавнего пополнения. Разговаривать не хотелось.

– Потом. После расскажу, – огрызался Тоха.

Тоха соорудил косяк и протянул Андрею:

– Взрывай!

Андрей аккуратно прикурил и сделал первую, глубокую затяжку. Волна накатилась сверху, мягко ударив в лоб прямо над глазами. Как всегда, от первой затяжки мир вокруг покачнулся, наклонился и не спешил возвращаться в нормальное положение. Андрей снова и снова набирал глубоко в грудь едкий дым, запивал его воздухом и медленно выпускал. Кровь толчками билась в висках, низким гулом ломилась в уши, и сквозь этот грохот слышались слова: «Не лезь вперед, держись за мной. Куда торопишься, воин? На тот свет всегда успеешь!»

Но Андрей не стал рассказывать об этом Антону, все равно не поймет по обкуру.

* * *

В город возвращаемся в тягостном молчании. Я ни о чем не спрашиваю, а женщины, видимо, не решаются заговорить.

Выходим из машины возле гостиницы. Нахожу в себе силы поблагодарить пани Лишкову за экскурсию. Язык не поворачивается произнести слова: интересную, замечательную или, еще хуже, любопытную. Да и сама благодарность звучит не то чтобы фальшиво, но с каким-то двойным смыслом. Спасибо, мол, весьма поучительно. И еще спасибо, что нас не угрохали. Но разве она виновата? Видимо, просто несчастный случай…

Галина пытается понять, что происходит со мной, но мне совсем не хочется что-либо объяснять. Да и как объяснить? Приступ неврастении? Нервы расшалились? Говорю ей, что направляюсь в бар, посижу немного у стойки. Такие экскурсии нужно запивать водкой.

Хорошо, что мы за границей. Можно сидеть у стойки и не разговаривать с барменом. Просто делать вид, что не говоришь по-английски, произнести «водка», и бармен сразу все поймет. Русский турист, по-английски знает только «плиз» и «дабл водка», просидит у стойки час, выдует поллитра, потом начнет проникновенно рассказывать что-то на своем непонятном русском, может, даже всплакнет пьяными слезами и после такой «душевной» беседы оставит большие чаевые.

Тридцатое сентября девяносто четвертого года… Десять лет! Ровно десять лет прошло, день в день. И снова горы, снова…

Через некоторое время обнаруживаю, что Галина сидит на соседнем табурете возле стойки. Она что-то рассказывает мне, и, видно, не только что начала. Но слова проходят мимо меня, не выстраивая в голове рассказа. Выхватываю только отдельные моменты: …лодки связаны между собой… идут караваном… стены пещеры так близко, что можно дотянуться рукой… кто-то ухватился за выступ скалы…

Но зачем мне все это? Лучше просто скажи, я правильно угадал, что это была та женщина с серым шарфом?

…Лодку развернуло и ударило кормой о стену… она… как раз на корме…

Я правильно понял? Она – это она?

…Ну ты помнишь, наверное, такая, в английском костюме, с серым шарфом…

В памяти всплывает ее грустная улыбка, глаза, на дне которых таится тревога. На дне глубокого ущелья с крутыми склонами бурлит серая вода реки.

Отхлебываю из стакана, водка обжигает горло. Мотаю головой, стараюсь стряхнуть с себя ее взгляд.

Я снова стою на площадке в ущелье, на дне двухсотметровой ямы. Кое-где на склонах видны сосны. Макушки тех, что забрались на самый верх, цепляют облака. Темные каменные стены с зелеными пятнами сосновой хвои и кусок серого облака сверху. В воздухе висит водяная пыль. Немцы собрались маленькой толпой в углу площадки. Пожилая дама держит под локоть женщину с серым шарфом на шее и что-то говорит ей. У женщины растерянный вид. Мне кажется, ей нехорошо и хочется поскорее выйти из пещер. А может, мне просто хочется так думать? Или я знаю, что нужно отсюда уходить? Может, стоит подойти к ней и предложить уйти вместе со мной? Вежливо и аккуратно отстранить пожилую немку, взять женщину за руку и вести за собой, прочь из этих пещер, прочь от этих гор. От этих проклятых гор. От этих уютных, безопасных, красивых гор, покрытых осенним лесом.

Она поднимает на меня взгляд, и мы на миг встречаемся глазами. Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит очень грустная, вымученная. Где же я видел такую грустную улыбку?

Оборачиваюсь через правое плечо и вместо полутемного бара вижу едва различимый в темноте склон горы. Рядом со мной, чуть правее и ниже, карабкается по крутому склону боец. Хэбэшка с металлическими пуговицами, брюки заправлены в высокие ботинки. Поверх бронежилета набитая магазинами жилетка, сделанная из старой хэбэшной куртки. За плечами вещмешок и автомат стволом вниз. Лица не видно под панамой. Но вот он поднимает голову, ловит мой взгляд и пытается улыбнуться. Только улыбка у него выходит очень грустная. Улыбаюсь в ответ. Я не сержусь, что он все время пытается вырваться хоть на полшага вперед. Понимаю, что это его первый боевой выход и ему очень хочется проявить себя, показать сержанту, что он умеет хорошо ходить по горам, что на него можно положиться, что скоро он научится хорошо воевать.

Не хочу знать, что будет дальше.

Залпом допиваю водку и ставлю пустой стакан на стойку.

Дивные сады Бадахшана

Моей маме, научившей замечать в жизни красоту

Аккурат в первый день марта, в полном соответствии с календарем, началась весна.

Еще накануне ветер гонял по долине клубы пыли, перемешанной с сухим снегом, в небе летели низкие серые облака и сумрачный зимний пейзаж не сулил изменений в ближайшем обозримом будущем. Однако к утру первого марта ветер утих, открылось затянутое облаками ущелье, в небе засияло солнце и начал таять снег. Днем воздух стал по-летнему теплым, побежали ручейки, и прямо на глазах начала открываться земля. Вечером всю долину затянуло туманом. На следующий день от снега не осталось и следа, а земля просохла. Воздух наполнился беззаботным птичьим гомоном, казавшимся совершенно неуместным по соседству со стальными гусеницами боевых машин и темными жерлами стволов артиллерийских орудий.

Молодые солдаты – колпаки, измученные зимой доходяги, выползли погреться на солнышке. Они сидели на корточках, привалившись спинами к стене дровяного сарая, напротив караульного «грибка», возле которого бродил дневальный. Они подставляли солнышку лица, жмурились, улыбались. Настроение улучшалось с каждой минутой. Злобные черпаки, и те смотрели сквозь пальцы на их праздное времяпровождение, и не спешили загрузить работой расслабившихся молодых. Даже старослужащие – деды, которым осталось меньше месяца ждать Приказа об увольнении в запас, поглядывали снисходительно и не донимали напрасными придирками. Мир и спокойствие воцарились в роте в эти первые весенние деньки.

Спустя пару дней зазеленела трава, и тогда все поверили, что это действительно весна и отката к зиме не будет.

А потом зарядили дожди. Не майские короткие грозы, швыряющие молнии из свинцовых туч и перебрасывающие над полями коромысла радуг. Не летние ливни, обмывающие запыленную листву и пузырящие воду в лужах. Но и не осенние обложные, беспросветно-тоскливые предвестники скорых холодов и снегопадов. Другие. Высокогорные. Совершенно не похожие на домашние, чужие, афганские дожди. Но на удивление ласковые, спокойные и неторопливые.

Долина погрузилась в туманы. Они скрыли соседние горы, превратив крепость в островок посреди бесконечной равнины, так что, стоя на посту, можно было легко представлять себя часовым где-нибудь в Союзе, в средней полосе, неподалеку от дома.

Олегу вдруг понравилось ходить на дневные посты. Конечно, и зимой он не мог избегать их – неписаный закон батальонной жизни гласил: днем на посту стоят молодые. С подъема до смены наряда старослужащие заменяют на постах молодых только на короткое время, чтобы избежать участия в построениях и разводах. Молодые знали, что, попав в караул со сменщиками старшего призыва, они днем проведут на посту часов десять из двенадцати, с небольшими перерывами на завтрак и обед. Зимой это было довольно мучительно – холодно, тоскливо, скучно. Но началась весна, и Олегу понравилось подолгу простаивать на вышке. Его не тяготило одиночество, он научился коротать время за разглядыванием окрестностей.

Из двух постов, закрепленных за ротой, Олегу больше нравился угловой, Четвертый, возле старой изогнутой шелковицы. С небольшой, метра два высотой, башенки открывался прекрасный вид. На востоке, в двух сотнях метров, начинались дувалы кишлака, за ними виднелась невысокая каменистая гряда, на входе в ущелье реки Зардев, а дальше высились уходящие в небо кручи – голые, каменистые склоны гор. Левее широкие террасы долины сбегали к речке, а за ней местность плавно поднималась к черным отрогам гор на севере. Дальше, западнее, виден был вход в ущелье, где Кокча, приняв в себя воды Зардева и Вардуджа, устремлялась к Файзабаду. Терраса, на которой стояла Крепость, обрывалась крутым склоном, под которым на полкилометра, до самой реки, раскинулись нарезанные делянками поля. Прямо напротив поста среди полей торчало громадное одинокое дерево с раскидистой кроной. Реки видно не было, но она угадывалась по зарослям кустарника и торчащим вдоль берегов ивам – коротким толстым стволам с пучками длинных прямых веток на месте сломанных верхушек. Да и рокот воды в валунах был слышен, несмотря на приличное расстояние. Зардев рвался к Кокче.

Четвертый пост, как и все остальные, находился на внешнем периметре батальона, обозначенном невысоким каменным дувалом. До внутренней крепостной стены было метров тридцать, и все пространство в этой части Крепости было оставлено под парк. Розовые кусты (они еще цвели, когда он приехал сюда осенью), яблони, тополя, платаны, ореховые деревья и огромный абрикос посредине – парк был хорош даже зимой, а уж весной, когда на глазах оживали растения, он стал нравиться Олегу еще больше. Когда надоедало осматривать долину, он поворачивался лицом к парку и пристально вглядывался в просыпающиеся деревья. Теперь при порывах ветра их ветви уже не издавали мертвого костяного стука промерзшей деревяшки. Даже от слабого дуновения деревья начинали шевелить тонкими веточками, волноваться и мягко шептать, предчувствуя скорое пробуждение, как спящие солдаты за минуту до команды «Подъем!». Олег не раз замечал, как под утро начинают волноваться во сне бойцы и кубрик наполняется бормотанием и вздохами, предвещающими скорый день, новые заботы, борьбу за выживание и беспросветную тоску впереди. Сам он уже несколько месяцев просыпался со словами: «Долбанная жизнь!» – давно утратив веру в то, что в этой самой жизни еще может произойти что-то хорошее.

Но наступила весна и принесла с собой что-то новое. Пасмурным утром, придя на пост, он увидел, что у реки все изменилось. Сквозь туманную пелену глянули новые картинки, а вернее – новые цвета старых картин. Весь берег реки был затянут сиренево-лиловой дымкой. Краски были настолько нежными и едва различимыми в тумане, что казались миражом. Он вглядывался, все сильнее напрягая глаза. Туманная пелена стала спадать, а краски делались ярче и ярче. И вот уже лиловый цвет распался на розовые, бледно-коричневые, сиреневые, малиновые и еще какие-то неуловимые оттенки, для которых у него и названий-то не было. Олег глянул на деревья в соседнем саду и вдруг догадался что произошло – деревья ожили! То, что вчера еще было голыми пучками веток, сегодня стало живым, ломающим набухшие почки садом. Краски менялись буквально на глазах, насыщаясь цветом. И не было сил оторваться от этого зрелища. В сыром и очень прозрачном воздухе предметы виделись непривычно четко и резко, казались выписанными тоненькой кистью, словно сошли с японских миниатюр. Унылый и беспросветный горный пейзаж – камни и снег, надоевшие за зимние месяцы, – преображался, наливался цветом, оживал.

«Так вот ты какой, цветущий сад – Бахарак», – думал Олег, не в силах оторвать взгляд от этого буйства красок.

Все следующие дни он старался попадать на Четвертый пост, напрашивался на внеочередной караул, менялся сменами. Приходя, торопливо забирался на вышку и принимался оглядывать окрестности, жадно поедая глазами знакомый пейзаж, выискивая произошедшие за последние часы изменения. И каждый раз находил их. Дело было не в смене освещения (погода все эти дни оставалась дождливой); просто цвели сады-ы-ы… С каждым днем лиловая дымка расползалась все дальше, захватывая подножья гор, взбиралась на склоны, растворяя в себе одинокие, вскарабкавшиеся выше других домишки и дувалы. А в ближайших кишлаках у реки яркие краски начинали бледнеть, становились нежнее, приглушеннее, словно кто-то неведомый каждую ночь доливал в сады молоко. Только кое-где отдельные купы деревьев наполнялись густым розовым цветом, все больше оттеняя нежную белизну зарослей цветущей вишни. А мягкие, медленные дожди омывали новую красоту, подгоняя ее дать наслаждение уставшим от черно-белой зимы людям.

Пришла весна. Горная долина вокруг Крепости изменилась. Бурые склоны гор там и сям оживляли небольшие лоскуты зелени, сады у рек подернулись прозрачной зеленой дымкой молодой листвы. На одной из делянок у реки местный декханин погонял малорослых бычков, налегая на рукоятки древней деревянной сохи. В кишлаках, казавшихся зимой безлюдными и вымершими, чаще стали мелькать жители, зачастили прохожие на дорогах. По утрам к растяжным крикам муэдзина, с рассвета оглашавшим окрестности, прибавились трубные вопли ишаков, и далекое «Аллах акбар» перекрывалось неистовым «иии-а, иии-а», громогласным, как движок МИГа на форсаже.

Теперь Олег другими глазами смотрел на окружающую его дикую горную страну. Глядя на прекрасные цветущие сады Бадахшана, уже невозможно было воспринимать предстоящий год службы просто черным, страшным временем. В глубине души зарождалась уверенность в том, что не может случиться плохого, если тебя окружает такая красота. Беспросветный мрак впереди, несколько месяцев давивший на психику и парализующий волю, сменялся надеждой. Суровые горы с заваленными снегом склонами, всю зиму внушавшие почтительный страх, теперь, весной, не казались такими уж опасными, манили подняться к вершинам и взглянуть на долину сверху.

Он словно просыпался и выныривал из нудного кошмара, остановить который можно лишь усилием воли. Безысходность, безразличие к окружающим воздействиям и к собственной судьбе, постоянная вялая апатия от недосыпа, недоедания и зимнего бездействия уступали место новым жизненным силам. Почти потушенный прессингом старослужащих разум настойчиво взывал к пробуждению вместе с природой. Разумеется, Олег не мог облечь в слова происходящие в нем перемены, он просто ощущал непонятное пока внутренние движение и бессознательно следовал ему. Словно у новорожденного, открылись его глаза, и он жадно смотрел ими на мир, заново давая имена предметам, цветам и звукам.

И еще он задумался о людях, здесь живущих. Стало интересно, любуются ли они садами или даже не замечают их красоты в своих ежедневных тяжелых заботах. Он стал внимательнее вглядываться в местных жителей, иногда проходящих неподалеку от крепостных стен. Раньше, замотанные в свои непонятные покрывала, в резиновых галошах на босу ногу, они казались ему нелепыми нищими доходягами, из последних сил тянущими до тепла, чтобы испустить дух на ближайшем отогретом солнцем пригорке. Теперь же Олегу было любопытно: как, чем и зачем живут люди, защищать которых прислали его из далеких северных краев.

Природа повернулась от зимы к лету, а Олег почувствовал, что вплотную приблизился к повороту жизни и судьбы. Почувствовал, что кончилась нудная зимняя спячка, что с приходом весны начнутся боевые действия, в которых им, вчерашним бестолковым молодым солдатам, придется действовать на равных с опытными старослужащими. Вскоре станет ясно, кто чего стоит. И он захотел стоить не меньше других. В нем просыпался азарт. Как перед стартом, когда перед тобой раскинулась водная гладь бассейна, а рядом, на соседних тумбочках, изготовились к прыжку друзья-соперники, и через секунду предстоит сразиться с ними и доказать, что ты лучше (или уж по крайней мере не хуже) их одолеешь дистанцию.

А над долиной, затерянной в бесконечных горах Бадахшана, плыла весна, наполняя сады щебетом птиц и запахами цветов. Ни Олег, ни его друзья еще не представляли себе, что выпадет на их долю летом. Однако, вместе с меняющейся природой уже начала меняться их жизнь. Подходил к концу первый год службы.