Текст книги "Нечистая сила и народные праздники"
Автор книги: Александр Афанасьев
Жанры:
Мифы. Легенды. Эпос
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Те же черты присвояет предание и русалкам; они ходят или совершенно нагие, прикрываясь зелеными листьями, или в белых развевающихся сорочках, без пояса; эти сорочки – метафора облачного одеяния, волнуемого ветрами = то же, что плащ Одина. О русалках рассказывают, что они любят прясть (Киевской губ.) и развешивать по деревьям прядево, похищенное ими ночью у поселянок. Как белые морские жены и никсы германцев, и белые панны чехов моют сорочки, развешивают в лесу и белят ткани, так русалки расстилают возле источников холсты и полотна или, подобно прачкам, моют их в ключевой воде. На Троицкую неделю, сидя на деревьях, они, по свидетельству народных песен, просят дать им намитку и рубаху:
Сыдила русалка
На кривий берези,
Просыла русалка
У жиночок намиток,
У дивочок сорочок:
«Жиночкы-подружкы!
Дайте мини намитку;
Хоть вона худенька,
Да абы б биленька!» [94]94
Другая песня: «На гнилой колоде, / На белой березе, / Русалки сидели, / Суки вязали, / Да на тых суках / Русалки гутали. / Красные девочки / Шли веночков вить; / Просили русалки / У девок сорочки: / Девочки-подружки! Дайте нам сорочку…»
[Закрыть]
В Малороссии еще теперь в обычае вешать во время русальной недели на дубах и других деревьях холсты, полотенца, сорочки и мотки ниток – в дар русалкам; белорусы утверждают, что на Троицкой неделе ходят по лесам голые женщины и дети (= русалки) и тот, кто встретит их, должен, для избежания преждевременной смерти, бросить им платок или лоскут, оторванный от своей одежды[95]95
В 1092 г. чешский князь Вратислав II запретил на Троицкой неделе приносить дары источникам.
[Закрыть]. В это же время крестьянки носят льняные сорочки – для того, чтобы уродился хороший лен.
Жизненная деятельность стихийных духов, или, прямее, самой природы, проявляется в летнюю половину года. Пока лед оковывает воды – водяной покоится тихим сном и пробуждается не прежде вскрытия рек и озер; лешие проваливаются на зиму в подземное царство и выходят оттуда на свет божий при первых начатках весны. Точно так же и русалки исчезают на все время холодной и суровой зимы. В Малороссии уверяют, что они показываются с четверга Страстной недели, как только разольются по лугам весенние воды, распустятся вербы и зазеленеют поля, и остаются в этом (земном) мире до глубокой осени. Четверг, как день, посвященный богу-громовнику, владыке всех облачных духов и дев, получил особенно важное значение в преданиях о русалках. Языческий праздник в честь русалок совершался одновременно с праздником весны, когда леса уже оделись листьями, поля украсились цветами, а нивы хлебными травами. В христианскую эпоху он приурочен к Троицыну и Духову дням, причем самое название Духова дня наводило непросвещенный народ на мысль о чествовании стихийных духов и душ усопших предков. Несмотря на то, народная память не изменила старине и доныне связывает праздник русалок с Перуновым днем, начиная его с четверга предшествующей Троице так называемой Семицкой недели, которая еще в XII веке была известна под именем русальной. В Киевской летописи под 1170 годом сказано: «Володимеру бысть болезнь крепка, ею же скончался мая в 10-е русальное(–ныя) недели в понедельник»; а Троицын день приходился в том году 16 мая. На Украине же четверг на Троицкой неделе называется «русальчин велик день», т. е. Светлое Воскресение русалок. Старинные памятники не раз упоминают о русальях как о бесовских, богопротивных и подлежащих церковному запрету игрищах. Так, Нестор под 1067 годом, восставая против языческих суеверий, говорит, что дьявол отвлекает людей от Бога «трубами и скоморохы, гусльми и русальи; видим бо игрища утолчена и людий много множьство, яко упихати начнуть друг друга, позоры деюще от беса замышленого дела, а церкви стоять (пусты)». Кирилл Туровский в числе «злых и скверных дел, их же ны велить Христос отступити» называет «плясанье, бубны, сопели, гусли, пискове, игранья неподобные, русалья». В Изборнике XIII столетия, в толковании слов апостола Павла, сказано: «А иже дома седиши, егда играют роусалия, ли скомороси, ли пьянице кличють… или како сборище идольских игр, ты же в тъ час пребоуди дома». Стоглав употребляет слово «русальи» для обозначения народных игрищ, совершаемых не только на Троицкой неделе, но и в навечерии Рождества Христова, Богоявления и на Иванов день. В азбуковниках «русалии» толкуются: игрища, игры скоморошские, и в одном харатейном Прологе половины XV века описаны так: «Ови бьяху в бубны, друзии же в сопели сопяху, инии же возложиша на лица скураты[96]96
Скура = шкура.
[Закрыть] и деяху на глумленье человеком, и мнозии оставивше церковь, на позор течаху и нарекоша игры те русалья»[97]97
В Златоструе XVI века: «…да оубо о скомрасех и о русалиих ни покрову надлежащу многажды и дожду идоущоу трьпите». Приведя это место, Востоков заметил: «Словении заменил здесь чуждые ему ипподромы (χαί έν μέν ίπποδρομίαις) СВОИМИ скомрахами и русалиями».
[Закрыть]. Из этих указаний очевидно, что игрища, происходившие на русальную неделю, сопровождались плясками, музыкой и ряженьем, что служило символическим знамением восстающих с весною и празднующих обновление жизни грозовых и дожденосных духов. Принадлежа к разряду этих духов, русалки сами облекались в облачные шкуры и смешивались с косматыми лешими и чертями. Малорусские поселенцы Саратовской губ. утверждают, что русалки – стары и безобразны, имеют острые когти и большое брюхо, что тело у них покрыто косматою шерстью, а на спине такой же горб, как у немецких цвергов. С тем же двояким значением: а) весеннего праздника и b) вообще народного игрища упоминаются русальи и в памятниках других славян. Так, в сербословенских рукописях говорится: о слове Иоанна Златоустого «на роусалию» (XIII в.); «в роусалиях ходили» (XVI в.); «глаголеть о верных, последующихъ еллиньскымь обычаемь и плесания на брацехь и на стьгноу творящих или роусалькы или гласовом птичиим вероующе» (Номоканон XVII в.); в актах Щитницкого евангел. собора 1591 года: «Nа rusadlnie swiatky podle starjeho obyčege králow staweti, tanze wywázeti, do starje kožuchy se obláčeti i gakžkolwĕk se blázniti pod štraffanjm zakázáno bude». В толкованиях Теодора Бальсамона, патриарха антиохийского, и Димитрия Хоматиана, митрополита болгарского (XIII в.), на 62-е правило VI собора – ρόυσάλια обозначены как запрещаемый церковью праздник, совершавшийся после Пасхи во внешних (чуждых) странах: такое замечание, по всей вероятности, вызвано празднованием русалий у дунайских славян, от которых слово это перешло и к румынам (русале, русали). В современном сербском языке «русаље», «русаљи» означает праздник Троицы и Духов день; у словен risale – Троицын день, risalček, risalšček, risalščak – месяц май; у чехов и словаков rusadlje, rusadla и rusadlne svatky – Троицкие Святки[98]98
В словах rusadla, rusadljé – d вставное, как и во многих других речениях: напр., mydlo, sadlo, pravidlo.
[Закрыть]. В Вологодской губ. Семик (четверг седьмой недели после Пасхи) называется русалка; вообще же на Руси Семицкой неделе теперь дают название зеленой, клечальной, а три последние ее дня и три первые дня Троицкой недели именуются Зелеными Святками[99]99
Клечанье – деревья, ветки, цветы, которыми убирают дома и церкви.
[Закрыть]. В это время на дворах и по улицам ставят нарочно срубленные молодые клены, березы, липы; стены и окна внутри изб украшают зелеными ветками и цветами, а полы устилают травою; хождение в рощи и на реки, завивание венков, бросание их в воду, пляска вокруг убранной разноцветными лентами березки и пение обрядовых песен составляют доныне уцелевшие остатки старинных игрищ. На Зеленые Святки никто не осмеливается работать, чтобы не прогневать русалок; в особенности женщины не должны шить и мыть белье, а мужчины вить из лозы плетни и бороны – по связи этих занятий с работами мифических дев, которые ткут (вьют, плетут) облачные покровы и полощут их в дождевых источниках. По народному верованию, русалки выходят тогда из рек, озер и криниц на сушу, заводят по полям и лесам гульбища и продолжают их до самого Петрова дня (29 июня). Май и июнь месяцы – пора полного развития творческих сил, пора явления облачных жен и дев, шлющих земле плодородие; в шуме грозы выступают на небо прекрасные нимфы, начинают свои легкие пляски, поют громкие песни (= быстрый полет туч и завывание бури) и, сочетаясь с богом-громовником, орошают нивы благодатным семенем дождя. Отсюда возникли рассказы о плясках, песнях и брачном веселье русалок. На Зеленой, или русальной, неделе они празднуют свои свадьбы, плещутся в водах, бегают по лугам и рощам, бьют в ладоши, аукаются, водят хороводы, пляшут и поют песни; тихие, ласкающие слух звуки ветров принимаются за их отдаленные напевы, а плеск воды приписывается их пляскам. Крестьянские девушки, приходя в лес, бросают русалкам зеленые венки с просьбою доставить им богатых женихов; а по венкам, кинутым в воду, они гадают о замужестве и будущем своем житье. И после, в продолжение всей Петровки, русалки выходят по ночам из воды и при свете месяца предаются танцам на избранных для того местах, называемых игравицями. В Малороссии и Галиции рассказывают, что там, где танцуют русалки и мавки, видны на полях круги и «трава ще краще росте и заедно як рута зеленее». Нередко они заманивают к себе овчара (собственно: пастыря небесных стад) с рожком или сопелкою, заставляют наигрывать во всю ночь и пляшут под его музыку; на том месте, где овчар бьет ногою такт, остается на земле ямка. Черты эти общи русалкам с эльфами и феями. В великорусских губерниях ходит рассказ о том, как русалка являлась невидимкою к молодому промышленнику и танцевала под звуки его гуслей. Та же любовь к пляскам приписывается и лесным женам; по рассказам чехов, они охотно отдаются этому веселью в полдень и ночью при свете месяца. Была одна резвая девушка, дочь вдовы. С утра уходила она в лес пасти козье стадо и, пока козы щипали траву, пряла лен. Раз, увлекаемая своим веселым и живым характером, стала она плясать, подняв над головою руки. Это было в полдень; вдруг – словно из земли выросла – явилась перед ней прекрасная дева в белой и тонкой, как паутина, одежде, с золотыми волосами до пояса и с венком из полевых цветов на голове. Она пригласила пастушку танцевать вместе; «Мне хочется тебя поучить!» – прибавила красавица, и обе пустились выказывать свое искусство под чудную музыку, которая неслась с древесных ветвей: то были звуки соловьев, жаворонков, малиновок и других певчих пташек. Ножки пляшущей лесной девы, как ноги немецких эльфов, были так быстры и легки, что даже не мяли травы, а стан ее гнулся, будто ивовая ветка. Так плясали они от полудня до вечера. Когда лесная дева исчезла, пастушка хватилась за свою пряжу; но было уже поздно, она не успела окончить своего урока и воротилась домой крепко опечаленная. Надеясь завтра наверстать потерянное время, она скрыла от матери то, что с нею случилось. Но и на следующий день явилась лесная дева, и они опять проплясали до самого вечера. По окончании танцев лесная дева заметила печаль своей подруги и помогла ее горю: взяла лен, обмотала вокруг березы, тотчас спряла его в тонкие нити и затем исчезла – будто ветром ее спахнуло! Эта пряжа имела такое же чудесное свойство, как и пряжа, подаренная Гольдою: сколько ни сматывали ее с веретена – запас ниток нимало не истощался. В третий раз лесная дева подарила пастушке березовых листьев, которые потом превратились в золото. Завидя любопытного, эльфы увлекают его в свою воздушную пляску и кружат с такою необычайною быстротою, что после того он на всю жизнь остается расслабленным; подобно тому русалки при встрече с человеком начинают перед ним страшно кривляться и делать дикие движения, и он волею-неволею перенимает их жесты – и с той поры до самой смерти будет постоянно трястись и кривляться, т. е. страдать болезнею, известною под именем Виттовой пляски. Таким образом, русалки, наравне с эльфами и марами, роднятся с демонами, насылающими тяжкие болезни и скорую смерть. Заманивая к себе юношей и девиц, они измучивают их щекоткою, душат и топят в реках; детская болезнь доныне известна под именем щекотихи. Тот, кто ступит на холст, разостланный русалками, делается расслабленным или хромым; а кто не чтит русальной недели, у того они портят домашний скот и птицу. В светлые, лунные ночи немецкие никсы и наши русалки, выказываясь из вод, поют чарующие песни, которым не в силах противиться ни один смертный. Когда раздадутся их звуки, странник бросается в воду, увлекаемый столько же обаянием их красоты, как и гармонией сладостного пения; пловец спешит направить к ним свою ладью и так же гибнет в бездне, где схватывают его водяные девы. Вечером никсы выходят из своих подводных жилищ и принимают участие в сельских танцах. По шведским преданиям, они знают одиннадцать различных мелодий: человек может слушать без опасности только первые десять, и то в значительном отдалении; но когда они запоют одиннадцатую, то ветхие старики и дети в люльках, больные и увечные, даже деревья и другие неодушевленные предметы – все пускается в неудержимую пляску[100]100
«Die nixe im teich»: никса увлекла на дно пруда молодого охотника; опечаленная жена его берет сначала гребень, потом флейту и, наконец, прялку и в полнолуние кладет их на берегу пруда; всякий раз, как она делала это, подымалась волна и уносила положенный дар и вслед за тем показывался из воды несчастный утопленник. Все три означенные вещи составляют необходимые атрибуты водяных дев.
[Закрыть]. Те же характеристические черты приписывают литовцы своим ундинам. Эти девы, выходя при свете луны на поверхность вод и берега, поют и водят хороводы; помрачая своими песнями ум юношей, они схватывают их в объятия и вместе с ними кидаются на дно озер, рек и источников. Красота их обольстительна, очи блестят, как небесные звезды, а рассыпанные по плечам кудри шелестят и звенят очаровательною музыкою; как скоро человек заслышит музыку их кудрей, он впадает в непробудный сон и, следовательно, испытывает то же обаяние, какое производят гусли-самогуды. Только тот, кто достанет волшебный цветок папоротника (= молнию), может свободно любоваться на легкую, грациозную пляску водяных красавиц и слушать их пленительное пение; он даже может подчинить своей власти ундин, которые будут гнать в его сети рыбу и орошать его поля при засухе. Как нимфы дождевых источников, литовские ундины и русские мавки и русалки носятся над нивами и полями и, с одной стороны, напояя их влагою, дают богатый урожай, а с другой – посылая несвоевременные ливни и бури, повреждают зреющие жатвы. Выше было указано, что там, где вьются их легкие хороводы, трава растет зеленее и роскошнее. По словам белорусов и жителей Полесья, русалки поселяются в жите; в Малороссии верят, что накануне Троицына дня они собираются на нивы и с возгласом: «Ух-ух, соломяный дух!» – а нередко и с песнями, прихлопывая в лад руками, весело бегают по колосистой ржи или катаются по ней взад и вперед, отчего рожь волнуется как бы от дуновения ветра. О малютках-мавках рассказывают, что они ежегодно приходят на землю в то время, когда хлеб начинает колоситься и может служить им надежным убежищем[101]101
Называют их и гречухами – от гречи, в которой они любят прятаться.
[Закрыть]. Немецким крестьянам в их полевых работах помогают подземные карлики. У русинов (в Саноцком и Коломыйском округах) во время русальных Святок совершается крестный ход на засеянные поля, причем образа и хоругви убираются венками и зеленью. Обыкновенно это бывает на Духов день, и, между тем как священник и церковный причт творят по требнику обхождение полей, сопровождающие их женщины поют обрядовые песни, текст которых содержит мольбу о благорастворении воздухов и изобилии плодов земных – хлеба и винограда. Вот одна из этих песен:
Заваруй, Боже, горы, долины,
Горы, долины, наши царины[102]102
Обгороженные поля.
[Закрыть],
Же бы нас тучи не заходили,
Же бы пролом не заливали,
Злыи ветрове не пановали;
Зароди, Боже, горы, долины,
Горы, долины, наши царины.
Наша царина пречь[103]103
Уже.
[Закрыть] пoiорана,
Сребром-златом[104]104
То есть золотистым зерном.
[Закрыть] пречь засеяна,
Стрицовым пером заволочена,
Ясными мечами обгорожена.
Злые ветры и пролои – дело русалок. Чтобы колосья налились, вызрели и дали хороший урожай, нужна погода тихая, теплая, с умеренными дождями; а потому в некоторых местностях России, тотчас по окончании Троицких празднеств, совершается обряд изгнания или проводов русалок. Следующее за Троицей воскресенье в Спасске рязанском называется русальным заговеньем. На другой день, т. е. в первый понедельник Петрова поста, там приготовляют соломенное чучело, одетое в женские уборы и представляющее русалку; потом собирают хоровод, затягивают песни и отправляются в поле; в середине хороводного круга пляшет и кривляется бойкая женщина, держа в руках соломенную куклу. В поле хоровод разделяется на две стороны: наступательную и оборонительную; последняя состоит из защитниц русалки, а первая нападает и старается вырвать у них чучело; при этом обе стороны кидают песком и обливают друг друга водою. Борьба оканчивается разорванием куклы и разбрасыванием по воздуху соломы, из которой она была сделана. После того возвращаются домой и говорят, что проводили русалок. В Тульской губ. подобный обряд совершается на Зеленой неделе: женщины и девицы идут толпою на засеянные поля и ловят русалку, которая, по народному сказанию, ворует тогда хлеб. Связавши из соломы куклу и нарядив ее в женское платье, уверяют, что это и есть пойманная русалка; с песнями и плясками несут ее к реке и бросают в воду. В уездах Ефремовском, Епифановском и Новосильском накануне Троицы (в «клечальную» субботу) молодежь собирается вечером на полянах и бегает, размахивая помелами, с криками: «Догоняй! Догоняй!» Иные утверждают, что собственными глазами видели, как гонимые с полей русалки убегали в лес с плачем и воплями. В Малороссии на проводах русалок поют:
Проведу я русалочкы до бору,
Сама я вернуся до дому!
Ой колы ж мы русалочкы проводылы,
Щоб до нас часто не ходылы,
Да нашего жытечка не ломалы,
Бо наше жытечко в колосочку,
А наши дивочкы у виночку.
В некоторых местностях около того же времени бывают проводы Весны, и в соломенной кукле видят изображение именно этой дожденосной богини. В полете весенних гроз исчезают облачные девы; разметаемые помелом-вихрем, они убегают с неба или, будучи размыканы, разорваны на части, тонут в дождевых потоках, и вслед за тем наступают летние жары. Выпроваживая русалок, земледельческое население думало отстранить от своих нив опустошительные бури и безвременные ливни, от которых хлеб ложится наземь, ломается, мокнет и не вполне вызревает или уже созрелый осыпается и прорастает без всякой пользы для человека[105]105
Показание Сахарова о проводах русалок в Чернигов. губ. в конце Святой недели – неверно.
[Закрыть].
Хранительницы живой воды, русалки, наравне с эльфами и никсами, обладают тем высоким даром мудрости, какой дается вдохновительным напитком небесных источников. Народная троицкая песня приписывает им загадывание и разрешение трудных загадок:
Ой бежить, бежить мила девчинка,
А за нею да русалочка:
«Ты послухай мене, красна панночка!
Загадаю тобе три загадочки;
Як угадаешь – до батька пущу,
Коли ж не вгадаешь – до себе возьму.
Ой що росте без кореня?
А що бежить без повода?
А що цвете без всякого цвету?»
Панночка загадочки не вгадала,
Русалочка ее залоскотала[106]106
Загадки эти разрешаются так: камень растет без корня, вода бежит без повода, папороть цветет без цвету.
[Закрыть].
В сербской песне на загадочные вопросы, предлагаемые девицею, отвечает рыба, в образе которой являются в преданиях водные божества и нимфы. Сидела девица у моря, говорила сама с собою: «Ах, Боже милостивый! Есть ли что шире моря, пространнее поля, быстрее коня, слаще меда и дороже брата?» Провещала ей рыба из воды: «Глупая, неразумная девица! Шире моря – небо, пространнее поля – море, быстрее коня – очи, слаще меда – сахар, дороже брата – милый!» Русалкам соответствуют сербские вилы и болгарские самовилы, это только другое прозвание, данное облачным девам по связи их с молниями и вихрями. В древности оно, вероятно, было известно и русским славянам, но потом позабыто, вытесненное более употребительным именем русалок, тогда как в преданиях сербов и болгар, наоборот, русалки уступили место вилам; этих последних знают и словенцы, босняки, краинцы, иллирийцы. О суеверном почитании вил упоминается в наших старинных рукописях. Так, в «Слове некоего христолюбца» читаем: «Веруют в Перуна и в Хорса… и в вилы, их же числом тридевять сестрениць глаголють невегласи и мнят богинями, и тако покладывахуть им теребы (и короваи им ломят), и куры им режют» и ниже: «…моляться огневе под овином и вилам, и Мокоши». То же свидетельство повторено и в других памятниках, принадлежащих новгородской Софийской библиотеке: «И начаша жрети молнии и грому, и солнцю, и луне, а друзии Перену, Хоурсу, вилам и Мокоши, оупирем и берегыням, их же нарицают тридевять сестриниць». Это напоминает нам суеверное предание о двенадцати сестрах-трясавицах = эльфах томительных недугов. В древнем переводе Георгия Амартола вилы отождествляются с сиренами: «Завистася же ся в реце Ниле солнцу вшедшу человекообразне две животне мужь и жена, иже и сирины нарицаются, рекше вилы». Слово «вила» (илл. willa) образовалось от глагола «вить», «вью»[107]107
Как «жила» от «жить», «рыло» от «рыть» и т. д.
[Закрыть] – плести, скручивать, соединять пряди в одну нить или вервь и указывает на мифическую деву, которая прядет облачные кудели и тянет из них золотые нити молний. В сербской песне говорится: «Се мурње виjy по облаку»; у нас: молния извивается = вьется огненной нитью или змейкою, мелькает искривленной линией; ср.: извилина, вилюга – кривизна, вилам – извилисто, виноватый – извилистый; глагол «вьется» прилагается и к полету птиц, и в народных загадках (русской и сербской) ласточка, отличающаяся особенно быстрым и извилистым полетом, называется вило. Так как видимая глазом кривизна наводила на понятие нравственной кривды, хитрости и лукавства, составляющих самую существенную сторону в характере эльфов, то отсюда: вилавый – хитрый, лукавый, вила – юла, человек увертливый = виляющий (вилющий). Стремительные вихри, подымая столбом пыль или снег (вьюга, у болгар: вилни ветерушки[108]108
«Подунал е тихи ветер, три вилни ветерушки».
[Закрыть]), крутят их словно веревку; а неся на своих крыльях облака и тучи, завивают их в кудри и сбивают вместе, как спутанную пряжу или всклокоченные волоса. Рядом со словами «куделя» (лен, приготовленный для пряжи), «кудло», «кудеря» в областном говоре употребляется глагол «куделится» – метет вьюга; «вихор», «вихры» (чуб, пряди волос) одного происхождения со словом «вихрь» (вихорь), а «патлы» (длинные, косматые волоса) от санскр. корня pat – летать. В народных сказаниях вилы изображаются не только нимфами, управляющими полетом облаков и молний, но и вещими пряхами. В близкой связи с южнославянскою вилою стоит волошская vilva – имя, которым обозначаются духи, населяющие облачный мир, носящиеся по воздуху в виде крылатого змея и посылающие на землю дождевые ливни и плодородие. По всему вероятию, предания о вильвах и самое название их заимствованы валахами от соседних славян. Сверх того, некоторыми учеными вила и vilva сближаются со сканд. vala, valva или völva (все три формы равно употребительны и означают вещую жену, чародейку); но это остается недоказанным.
Подобно русалке, вила – существо, родственное светлым эльфам, и потому данное ей имя сопровождается постоянным эпитетом «белая»: бjeлa вила. Этот эпитет, указующий на блеск, сияние и красоту, так же тесно сливается со словом «вила», как в нашем эпическом языке прилагательное красная со словом «девица», и вместе с тем свидетельствует о тождестве вил с белыми женами (weissefrauen, biele panje) германцев, чехов и моравов. Вилы представляются юными, прекрасными, бледнолицыми девами, в тонких белых одеждах и с длинными косами, распущенными по спине и грудям; в этих косах – их сила и даже самая жизнь; тело у них нежное, прозрачное, легкое, как у птицы, очи блистают подобно молнии, голос – приятный, сладкозвучный. По свидетельству хорутанских сказок, косы у вил золотые, ниспадающие до земли, одежда – не только белая, но и золотая, с серебряным поясом. Беда человеку, который прельстится вилою! Ему опостылеет весь мир и жизнь будет не в радость. Хваля красоту девицы, сербы и черногорцы сравнивают ее с вилою: «Она хороша, как горная вила!» Наравне с русалками вилы обитают на горных вершинах, в лесах и воде и потому различаются на горных, лесных и водяных: а) горска вила (бjeлa вила из горе), b) вила од планине (vila planinkinja); «гора» в сербском языке означает и mons, и silva, а планина – гору, покрытую лесом (mons silvosus, bergwald). Горные вилы стануют по горам и устрояют свои «дворища» в пещерах, пропастях и ущельях; внутри жилье их убрано цветами и зеленью и ярко сияет, как пресветлый рай. По другим рассказам, вилы живут в кристальных палатах, украшенных перлами, и владеют богатою золотою посудою. Наконец, с) vila vodena или povodkinja обитает в реках, озерах и студенцах, a morska devica (morska diklica), представляемая полудевою-полурыбою, – в глубине моря. По словам Караджича, вилы поселяются «по великим планинама и по камењацима око вода»; они любят плавать, купаться, заманивать и увлекать на дно крестьянских девушек. Принадлежащие им источники (вилина водица) считаются заповедными; юнак, который напьется отсюда воды или напоит своего коня, платит тяжелую дань: сам он лишается очей, а конь его – ног. Несмотря на эти поверья, заставляющие вил населять землю, народ и доныне не утратил воспоминания, что они, собственно, облачные девы (vile oblakinje), обитательницы небесных гор, дубрав и источников. В замечательной далматинской песне вила говорит о себе:
Mene je gora rodila,
U zeleni listak povila;
Jutrenja rosa padala,
Mene je vitu dojila;
Od gore vetrié puhao,
Mene je yilu šikao;
To su mi bile dadije[109]109
Перевод: Меня гора родила, зеленым листьем повила; утренняя роса падала, меня, вилу, кормила; от горы ветер веял, меня, вилу, убаюкивал: то были мои няньки.
[Закрыть].
Как молниеносный эльф, вила рождается от горы-тучи и, вскормленная росою (дождевою влагою), убаюкивается ветром. Поселяне убеждены, что вилы могут насылать бури, дожди и град; подымая буйные ветры, они ломают растущие по горам деревья, волнуют пучины и топят лодки и пловцов; во время морской бури случается видеть, как они бегают по верхушкам волн и своими ногами пенят встревоженные воды. По свидетельству сербских песен, вилы носятся по воздуху, между небом и землею, собирают летучие облака и любуются на молнии. Так, Марку-кралевичу, когда он вступил в единоборство с Мусою Кеседжия, явилась на помощь вила из облака; а когда бан Секула преследовал вилу – она сначала побежала глубокими водами, потом – чистым полем и наконец, настигаемая хортами, «дигне се небу под облаке». В одной песне девица, не желая смотреть на грозу, замечает о себе: «Нит’ сам вила, да збиjам облаке» («Я не вила, чтобы собирать облака»). Согласно с уподоблением облаков крепостным башням и стенам, вила, нагоняющая на небесный свод тучи, признается строительницею воздушных замков:
В третьих воротах вила
Сама сjеди… погледyjе,
ћe се мун(ь)а с громом игра.
Миф о постройке вилою облачных городов, будучи низведен на землю, привлек ее к участию в сооружении твердынь, воздвигаемых руками смертных. Таково следующее предание: выше Котора (Cattaro) в каменной горе видна большая яма или пещера, о которой рассказывают, что ее выкопал царь Стефан и что именно здесь думал он построить город; но вила посоветовала «да то не чини, jep му ондjе у оноj врлети нема ни броду пристаништа, ни кон у поигришта»[111]111
Перевод: «не делать того, потому что на этой крутизне нет ни ладьям пристанища, ни коню поигрища (раздолья)».
[Закрыть] и указала на другое место у залива. Царь послушался вилы и с ее помощию построил град Котор. Чародеи, наученные вилами премудрости, бродят вместе с ними и нечистыми духами по свету и водят за собой грозовые тучи и бури. Вследствие этой власти над облачным миром вилам приписывается влияние на земледельческие работы: в старое золотое время они приходили на поля и пастбища, помогали людям жать нивы, косить траву, полоть гряды и оберегали их стада. В Иллирии убеждены, что вила, если захочет, может охранить ниву своего любимца от града, опустошающего соседние участки. Возвращаясь с полей в горные пещеры, вилы оборачиваются змеями (= молниями) и в этом виде проскользают сквозь малые отверстия в горы, а внутри их снова преобразуются в дев: предание, напоминающее волошских вильв, немецких белых schlangenjungfrauen (= dâsapatnīs) и старинный миф об Одине. Как нимфам грозовых туч, вилам присвоены все характеристические признаки и поэтические атрибуты, соединяемые с этим естественным явлением: быстрота полетов, чудесные превращения, бросание молниеносных стрел и искусство ковать. Они так же внезапно исчезают, как и являются; песни дают им крылья («полећела вила на биjeлa крила»[112]112
Черногорская песня о легкокрылой виле, что прилетела с неба.
[Закрыть]) и борзого коня уподобляют виле: «Ал’ je брза пуста бедевиjа, брза му je, као горска вила»[113]113
Перевод: «Но быстра у него дикая кобылица, быстра, как горная вила».
[Закрыть]. И птица, и конь – обычные метафоры ветра, молнии и облака; а потому вилы не только наделяются крыльями и сказочными конями, но и сами оборачиваются то легкокрылыми птицами, то быстроногими кобылами. Общераспространенная сказка о яблоне, на которой каждую ночь зреют золотые яблоки, т. е., собственно, о дереве-туче, приносящем живую воду дождя, отличается в хорутанской редакции некоторыми любопытными особенностями. Вместо жар-птицы, похищающей золотые яблоки, здесь каждую ночь являются девять вил и рвут дорогие плоды; добрый молодец подстерегает их и получает в подарок три золотых яблока. Вслед за тем он отправляется искать вил; на пути объявил ему пастух, что в таком-то студенце вилы купаются в полдень. Два раза молодец проспал полуденное время, но в третий раз подсмотрел, как они купались. Вилы взяли его к себе в дупло, держали там девять лет и кормили его сахарными яствами, а при отпуске наделили богатством. То же предание развивают сказки сербская и болгарская. В сербской приповедке прилетают за яблоками девять золотых пав. Меньшой из трех царевичей, посланный караулить яблоню, поставил под нею кроватку и лег на постель. Ночью прилетели павы; восемь сели на дерево, а девятая пала царевичу на кровать и превратилась в красную девицу; с тех пор вдвоем они проводили сладостные ночи. Но вот подстерегла их колдунья; золотая пава улетела и больше не возвращалась. Царевич пустился искать свою невесту и пришел к озеру, в котором она любила купаться. Три дня сряду провел он возле озера, сидя на коне; но всякий раз, в урочную пору, засыпал непробудным сном. Прилетая, восемь пав бросались купаться, а девятая садилась к царевичу на коня, миловала-обнимала его и не могла добудиться. После того павы не прилетали на озеро; долго-долго странствовал царевич и наконец нашел город золотых пав и женился на своей невесте, которая царствовала в том городе. Другие хорутанские сказки сохранили черты еще более древние: вила прилетает к юноше белой лебедью, оборачивается прекрасною девою, в белоснежной одежде, с золотыми косами до земли, и ложится с ним спать на золотом ложе; от блеска ее волос освещалась кругом вся левада. Проведала про то мать доброго молодца, взяла ножницы и отрезала виле золотые косы: вот почему красавица покинула своего милого, и он должен был идти ее отыскивать. Итак, вила роднится с лебедиными девами, которые постоянно купаются в озерах и источниках, т. е. в дождевых потоках[114]114
Греческие сирены также представлялись птицами.
[Закрыть]. Приведенные сказки передают миф о браке облачной девы с громовником; в летнюю пору она прилетает к нему на ложе, но тотчас же исчезает, как скоро злая чародейка (Зима) лишит ее золотистых (сверкающих молниями) локонов; юный супруг обретает ее не прежде, как при возврате весны, когда она снова является у дождевых источников и когда сам громовник пробуждается от крепкого зимнего сна. Согласно с представлением туч то небесными родниками, то садами с золотыми яблоками, вилы в одно и то же время изображаются и водяными, и лесными девами; увлекая к себе сказочных героев, они держат их в море и лесах[115]115
«A vu onom istom morju bile so vile. Vile so prijele ovo dete… Vre je prešlo pet let, kak je dete vu vodi bilo i neizmerno lepo je bilo».
[Закрыть] или сажают в дупло и кормят сахарными яствами, т. е. медом = амритою.
