Текст книги "Натренированный на победу боец"

Автор книги: Александр Терехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Утром ты метила мочой – твоя новая поляна. Но еще нет привычной жратвы, подсказавшей бы мне, вывернувшись наизнанку, твои лакомства: скажем, ешь колбасу – значит, мечтаешь об углеводах, я бы принес муки. Если корм твой мука, а дом – элеватор, я напоил бы тебя водой. С молоком или сахаром. А если у тебя навалом пищевых концентратов, я баловал бы тебя жареной рыбой, гренками. Я знаю все, что ты любишь. Но мало времени. Хватит капкана. Не повезло, нарвалась на меня. Такую честь не переживают.

Смерть делается просто. Я кладу наискосок у норы вот хотя бы эту грязную палку из-под ног. Новая вещь. Ты их боишься. Неделю проголодаешь, но не переступишь. Но я тебе оставил путь, не самый удобный – это важно. Самый удобный тебя насторожит. Путь вот – по трубе. Дальше ты обойдешь вдоль стены свет, упавший из окошка. И вот на пути я ставлю припорошенный пылью капкан. Я оставляю в нем корку черного хлеба. Не копченую колбасу, не тыквенные семечки. Не мясной фарш со свежими помидорами – так ловят в учебниках. Я знаю: убьет даже фильтр сигареты, смоченный маслом. Убивают простые вещи. До обеда. Тебя будоражат новые стены. Ты выйдешь погулять.

На солнышке, до открытия банка, с лавки глядел в небеса: ветер прям снежный. Одеваться. Через проспект ее дом. Ее окна. Поменял бок – от пострадавших домов отчалило посольство: мама-дочь из санэпидстанции, Витя и Ларионов – смурные.

– Что капканы? Как убой?

– Малоэффективенно, – признали врачихи. – В капканы нейдут, отравку не тронули.

– Отраву?

Младшая прочла по бумаге:

– Бактокумарин. Три года берегли.

– Что-о? Девчонки, выложили? Бактокумарин?! – У меня вспыхнула морда. – Сейчас я вас, попарно… Сальмонеллезные – в жилой дом? Им на складе не на всяком работают! Где людям вход воспрещен. Завтра у вас собаки передохнут, а послезавтра – улица в гробах! Опечатывайте подвалы! Чтоб презервативы были при себе! – Это весело Ларионову. – А что капканами? Ни одной?

– В одном хвост, в другом – лапа. Отгрызли.

Бабье ковыляло к машине с красным крестом, и Ларионов рванулся:

– В штаб доложу!

Я сцапал его рукав.

– Опомнись. Бактокумарин за три года скис давно. Он лето не стоит. Нежный. Если и сдохнет у вас какая детка… Шучу!

Я пошел им помочь. Капканы – разве на один день? Следует приманку зарядить, капканы не настораживать. Крыса пробует: сегодня с одних капканов ест. Завтра – с других, а с первых уже – нет. Со всех привыкнет – можно мочить. Если шибко умная не попадется.

В Ленинграде чистили гостиницу «Московскую» – чердак. Приманку жрут, капкан пустой. Три дня кряду. Сели в засаду: выходит старая крыса, капкан с тылу – дерг! Он – клац! Свистнула – детки выбежали жрать приманку. Так все капканы обошла. И других научит! Мы запускали на полигоне в семью крысу, умевшую отпирать заслонку кормушки. Вся семья обучилась! Но открывать заставляли учительницу. Ленилась – кусали. Верно, сочли, новое знание обманет – тогда первым сдохнет, кто его принес. А жрали все.

Я заметил подтравленную крысу у первого подъезда.

Я пошел еле, придурки не могли понять. Переглядывались, стеснялись узнать, почему ползу.

Крыса сидела в траве, у края дорожки, горбиком средь высыхающих стеблей. Над ней базарили, пересаживались вороны. Я догадался: у нее нет лапы. Та, что вырвалась. Как мне не хотелось возиться с бактокумарином! Вышла умереть: тяжело опускала, как забулдыжный мужик, морду на грудь, трогала землю под носом левой, поочередно – правой лапой. До первой собаки. Или толпа сбежится на детский крик. Но разве можно за нее судить, где лучше сдохнуть.

– Ты, – поручил я Вите, – постой здесь. Не смотри, не мешай ей…

Он рыскал взглядом.

– Никого не подпускай.

Витя пообещал:

– Я эту падалищу! – Подхватил метлу у севшей отдохнуть бабы. И побежал. Крыса только в упор увидела что-то слепнущими от пекущей нутро боли глазами и попятилась на три плетущихся движения и запуталась в траве. Но после первого удара по хребту, пошатнувшись, все же встала на задние лапы грязной ведьмой и, прежде чем он еще ударил, повела перед собой лапками, словно пытаясь отбить, – я отвернулся. И зажмурился! Последний давящийся визг: наступили, и лопнуло! Громко получилось. Вороны собирались внизу в хоровод, вразвалку сходясь к середине.

Я мог ошибиться. И она могла просидеть час. Укусить ребенка, если бы он ударил. Как, интересно, мой капкан? Спрошу себе бушлат. Кошки кричат как-то не так. Голос непредназначенный. Хороший мальчик. Щадливая, тварь.

Ларионов выкрикнул в спину:

– Но вы-то…

Однако заняли мою лавку – старец соскребал палкой грязь с кожаных туфель, нос его имел нерусскую горбину, а лик – красно-синюшную масть, оттененную сивыми усами, сивыми космами, не сдерживавшими вылупившуюся лысину. Он вздрагивал – по лавочной спинке бацал мячом пацан. Дед качнулся:

– Ка-кой дэнь…

– Я все понял. Завтра.

Он ушаркал, разругав пацана:

– Хватыт бит! Ка-кой чаловэк сел – отдых нада. Ты не знаэшь кто? Э, да тибя пора убиват!

Мальчик обошел лавку, чеканя мяч на ноге, наподдал и – бухнул мне в морду! Бросило назад, прозвенело во лбу, и темная смятка мигнула в глазницах.

Я подхватил мяч. Разглядел его твердые кубышки, пересилив острейшее желание догнать и дать пинка.

– На.

Мальчик поймал, просиял:

– Передали: за кафе платишь завтра.

Я обедал в банке, загадывая – возьму ее после обеда? Были сторонние бабы – под столом она коленями зажимала мне руку.

– Как нас кормят… Яйцо – тухлое. В котлеты столько дряни могут насовать. А ведь не черепки – деньги плотим. – Вдруг расставила колени, нагнулась грудью к столу, красила губы до жирного, сверяясь с быстро запотевающей пудреницей, отвечая соседкам.

– Ал, свекровь твоя переехала?

– Там балкона нет. С балконом жить легче. Трусы можно сушить.

Она спровадила всех и отталкивала меня:

– Какой-то ты распутный. Тебе спортом надо заниматься. – Увертывалась, избегая моих рук, попадаясь, запыхавшись и швыркая носом, отворачивала лицо, случайно попадая на губы губами. – Ты крысу поймал? Вот и иди лови. Мы с тобой в танке не горели. – И показала язык.

Капкан она забросала землей – милая моя.

Не хочешь. Ты поняла, что начали. Меня обижает грубость. У меня нет времени – поэтому сокращаю пути. Отбила откровенное движение, но в десятую ночь ты взяла бы именно хлебную корку. Только после положенных промедлений и приседаний.

Я принес пятнадцать капканов – смерть сгущается до смешного. В молодости с одной знакомился. Нежная – поэтому познакомились. Я встретил на трамвайной остановке подчиненного дезинфектора с пакетом. Только я знал, что он везет.

Дезинфектор рассказал: нашел самочку у спущенного капкана, без царапины, но – мертвая. Видно, задела капкан, он вдарил! – умерла от страха, разрыв сердца. Дурак лепетал, я уже осматривался кругом, поняв – это обморок. А девушка уже сидела на пакете. Я шевельнуться не успел – спрыгнула и, извиваясь меж ног, юркнула в переулок.

Я ее отыскал. Она тоже не хотела, долго возились, нельзя описать, когда и ночью ты с ней, оставаясь один, когда вдалеке проходит осень, тоже осень. Как и многих, ее подкосило одиночество. Тяжело вдвоем: смерть и ты. Она очень мужественно терпела, все понимала. Всегда меня видела. Совсем не верила. Вот тогда я пустил к ней друга. Подавленного, неспособного загрызть раба, но – живого, тепло рядом, мог чесать спину – готовый друг, я приготовил его прежде. Я приучил его есть кашу. Нужную мне кашу. Он всегда смело к такой каше подходил. И она за ним – подошла. Когда подыхала, подползла и укусила его в хвост.

А тебя… Старый называет такой способ «шахматы», я называю «квадратно-гнездовой». Смотри: капканы ставятся в три ряда, уступами, образуя сплошную стену. Обойти невозможно. Тебе надо ходить точить зубы, лизать росу на ржавой трубе. Искать жрать. Пойдешь…

– Включите свет! Здесь можно свет?!

Я передернулся, бормоча:

– Нет, свет… Зачем? Кто?

Всмотрелся в ночь; невеста дрожала на подвальных ступенях, прижав ладони ко рту, почти кричала:

– Что вы делаете? В чем руки у вас?

– Мука. Насыпаю на пол муки. Чтоб следы, дорожку видеть. Как пройдет до капкана. Я тут ловлю, завтра должен взять. Что вы так испугались? – У самого билось сердце в теснящейся груди.

– Так страшно. Вошла, а вы сыплете что-то белое на пол и все время шепчете. Я подожду наверху.

Наверху она спросила:

– С вами что-то случилось вчера? Вы так убежали…

– Мне нельзя вас провожать.

– Можем тут посидеть… Скучаете у нас?

– Тут у нас завтра ожидается… веселый день.

– Могу вам книги принести. Только мне кажется: вы не читаете.

– Почему, я люблю. Вот у Мелковой «Синантропия грызунов и ограничение их численности». «Биология серой крысы» – Рыльников издает. Отчеты о подавлении крыс в Будапеште, если с вечера начнешь – на всю ночь. Я ведь не чистокровный дератизатор, я садовую муху знаю… Надо подчитывать.

– А про муху… Интересно?

– Еще бы! На кандидатскую собрал. И выгодно: заказы на дачах, а на дачах народ жирный, угощали. А потом так получилось – на крыс. Тогда день-ночь читал девятнадцатый век. Записки графа Мокроусова отрыл – знаменитый граф! Однофамилец вашего первостроителя. Отличился в декабристах, или в Венгрии они что-то победили – в отставку и на крыс. Я узнал почему. Из-за жены. Красивая, портретов нет, но все пишут: золотистая кожа. Только про кожу, но какая разница – он ее любил. А околела от холеры. Трупу в леднике крысы щеки выели, нос. Они вообще… мягкие места. Вот грудь, если женщина. И у нее наверняка. Он как раз что-то подавлял, прискакал, а тут… И съехал. Бросил Москву, свою бабу не хотел хоронить в городе, где крысы. Закопал в глуши. Первый русский дератизатор. Старый не признает за ним научного значения, у Мокроусова опыты наивные: крысу привязал среди двора, чтоб ястреб сцапал, и – чья возьмет? С ежиком стравливал. Ежика нашли без признаков морды. Из Венгрии старика вывез крыс доставать. У старика в каблуке долото вделано, такая железка заточенная. К норе клал сало, а сверху – ногу. Крыса высовывалась – хрясь! Нет башки. Заболеть ни хрена не боялся. По саду в беседках из крыс узоры набивал – звездочками, а в простенках – крысиных врагов чучела: филины, коршуны, кошки. Особых крыс распинал, и табличка – «Предана смерти за то-то». Еще узоры плел из золотых хвостиков – хвосты сушил, полировал, делал твердыми и золотил.

– А кто сейчас он?

– Как кто? Это когда было… Помер! Жену забыть не мог, ночью пойдет в сад, кричит: где ты, на Олимпе? В Эмпирее? Выше? Писали: имел несчастную страсть придерживаться чарочки. Умер от полной апатии ко всему.

– Я хотела… Ваша жена умерла?

– Да нет, какой там – можно сказать, развелись и не видимся. Родня ее меня терпеть не может. Я ее в деревню упрятал. Они не понимают, а ей там лучше будет.

– Красивая?

– Ну как… Я сочинять не буду, я за свою жизнь раздел, чтоб догола, баб – ну, не больше двадцати. Знаешь, все очень похоже. Рты, животы, некоторые места вовсе – один в один. Особенно лежа. Трудно сравнивать. Но вот у нее, например, было три груди.

– Что?

– Три груди. Ну в основном у всех две. Бывает одна, но вот три – реже. Вот у нее. Мать, да куда ты пошла? Я ж не считаю твои! Вон какой у тебя зад, да я люблю тебя…

Озяб так, что бегом домой, грея пальцы, – дыхание зримо клубилось, у ворот голосила влекущая меня беременная с крашеной челкой: «Жалко зеленого саду, зеленого саду…» Запевала сызнова, но уж потоньше; я двинулся рядом – курносая такая, и ротешник; обнял раздавшийся стан и враз согрелся, почуял: надо!

– Что это вы только одну песню поете? А?

– Какую готовим – такую поем.

– Вместе вообще здорово поете! – Как и предвиделось, в конце дорожки она завернула и уткнулась в меня, я, сообразив, что живот к животу не сойдемся, подхватил ее с боку, поцеловал в шею, а руки уж и не знал, как расположить.

Она гордо ответила:

– Наш хор по области первое место держит.

Ее осторожные руки, запутавшись в моем свитере, последовательно расстегнули рубашку и чертили сладостную азбуку на теле – неужели на лавке?

– Хор…

– Здесь и есть – наш хор. Придумали: красиво, когда беременные поют на веранде. Гостям понравится. Нас и попросили.

– И ты…

– Я-то ничего… А вот у нас шестеро незамужних и столько же на пенсии. Вот им пришлось.

Она помолчала и высвободила руки.

– Что-то ты сегодня без настроения.

Я потоптался и ушел спать. Холодно. Когда ж затопят?

Стриженый дуб Время «Ч» минус 8 суток

– Посмотри. Так…

Так ветер сносит листья. Уже коричневые, так податливы. Ветер не виден, просто зашипят кроны, а стихают – листья тронулись, сходят в сторону, словно облако, – и бабочками оседают, раскачиваясь и мешаясь, как живое, путаницей застревая в ветвях, садясь на темя часовым ребятам. Опять ветер. Сухой, насекомый шорох и новая стая. Смотри. И там. Сдирает платок с качнувшейся ветки – осыпается шелуха. Ветер, деревья обсыпаны по колени, не могут ступить. Опять зашипело, шелест. Снимаются… все.

От середины дорожки мы пошли еле. Незнакомый верзила успокаивающе выставил в ладони удостоверение.

– Лейтенант Заборов. – Он сбивал целящие в морду листья, раздутый, как грузчик, пригладил залысины. – Усиленно сопровождаю, по факту угроз. Клинский решил милицию не трогать, их как раз на листопад двинули. Потихоньку. – Он вышел первым за ворота. – Кто не спрятался, я не виноват. Сердюк, чей там зад из-за столба? А вы беседуйте, не обращайте внимания.

– Слава богу, – признался Старый. – Плохо спал, казалось, в окно лезут. Меня эти шутки тревожат. Как-то у них с преступностью, разгул какой-то… Угрожать научились. Убьют. А ты что думаешь, за гробом – жизнь?

– Никогда не верил. Наши должны были б сбежать. Маленьким был, все книжки такие, как наши отовсюду бежали. Перепилил – убежал. Восстание подняли – ушли. Перебили охрану, захватили самолет. Если б там на небе что-то имелось – наши обязательно бы сдернули. А раз за все время ни один…

– Ха, а если их там очень устраивает?

– Я ж тебе объясняю: я так маленьким думал. Теперь другое думаю: если рай и никто мотать не хочет, не может быть, чтоб кто-то из наших не надрался пьяным и не провалился бы по своей дурости обратно. Наш бы обязательно что-то сломал и выпал. Ничего там нет.

– А где есть?

– Здесь. Старый, я к своей…

– Справлюсь. Как там она? Не хочет? Лейтенант, мы расходимся.

Верзила позволил:

– В банк? Смаляй через площадь – там тебя ждут. Не боись. Вправду захотят убить – предупреждать не будут.

Так не терпелось, что я считал шаги, а то бы побежал. Все равно побежал; ветер спотыкался о бульварную гриву, листья вздымались дымом, как пыль над ковром после удара; дворники, солдаты, бабы, старшеклассники прочесывали траву, снося листья в мусорные баки, – кран ставил баки на машины, а ветру не сиделось; у банка вскинулись с корточек Ларионов и Витя, размахались руками.

– За вами гонятся?

– Сам пробежался. Ключи взяли? – Я погладил дверь, крашеное дерево. Витя дышал в загривок, грубо двинул его. – Я один. Ты хреново понял? Дам промеж глаз, вот и вся инструкция.

Надо уметь зайти. Ждешь худшего, что избежала и жива. Заходишь, исполняя все, что полагается с живой: неслышно, без света. Выслушал тьму, удерживая в ладони тяжелеющий фонарь. Тьма всегда затаенно жива. Но, если хранит мертвечину, перенимает ее привкус. Включил фонарь. Нет!

Нет. Что ж… Вообще крысы делятся на неосторожных, осторожных и очень осторожных. Первая подходит к незнакомой пайке спустя неделю. Последняя – никогда, любимая моя.

Я поглаживал светом космы паутины, багровые стены, мазками спускался на пол, легкими волнами, начиная из мертвых углов, окружая, приближался, дразня отступлениями, – подбирался щекочущей, солнечной тяжестью к сжавшейся норе и заскользил вкруг нее, словно принуждая разжаться, размякнуть, и лишь раз, усталым движением, переполненной каплей залепил ее зев, заставив дрогнуть, – потушил свет и бессильно дремал, подложив под затылок рукавицу: значит – нет.

Нет, она выходила. Уже не ради любопытства – жрать. Пора уже злобиться – не хватает мяса, пора звереть, это на руку мне, но капканы она обогнула змейкой, все три ряда – меж следами на муке равные расстояния – не топталась! не подумала нигде! – не соблазнил. Такая ж тропинка обратно. Больно, когда тебя поняли всего.

Как убить? Не цветочек ведь, не человек. Я зажег фонарь: рыхлятины у норы не прибавилось – обустроилась. Если б она копала на другой выход… Я подслушивал – Витя рассказывал Ларионову, я попал на вопрос.

– В ванной жила?

– Под ванной. А днем выходила. Мы никто не заходили, у меня и родители боятся очень. Отраву какую-то клали, а даже глянуть страшно: ела или нет. Так и колотили палкой, и вся борьба.

– Кошку.

– Заперли на ночь – так кричала, что никто не спал. Умыться ходили на кухню, мыться в баню. Мать не стирала. Теперь бы я… И плевать. А тогда – уже не спал.

– И как же вы? – громко спрашивал архитектор, вынуждая Витю отвечать громче, чтоб я усвоил.

– Колбасу дорожкой выложили к двери. И на лестницу. Из кухни смотрели. Он вышел… Ел и шел. Боялись, вдруг наестся на полдороге? Нет, вышел, вышла туда, за порог. Отец дверь захлопнул, а он на отца глядел так осуждающе… Таким я был. Сколько чувствовал про себя…

Ларионов что-то неслышно спросил.

– Да, за науку я им благодарен.

Я вылез, жмурясь на свету, велел Вите:

– Иди к Старому. Скажешь, тампон буду делать. Тампон. Что даст – принесешь.

Ларионов, спровадив товарища, попросил:

– Не будьте беспощадны к нему. Все не так… Все уезжают от нас – он вернулся. Наше будущее.

– На хрен мне ваше будущее, я его не разделяю. Дуй капканы разряди. Пятнадцать капканов – пятнадцать кусков хлеба в кулаке, чтоб ни один на пол.

Незачем идти в банк. Посиди.

В банке красили рамы и подоконники. Управляющая ожидала посреди кабинета – в цветной рубахе выпуском на черные штаны. Блестели смоляные сапожки, пока я лязгал замком.

– Там ключ снаружи. Заперся.

– Что ты ко мне так ходишь? Ко мне надо ходить: коробка конфет, хорошее вино. Цветочки, видишь, надо освежить. Вчера полковник заходил. Говорит, Алла Ивановна, а губы у тебя рабочие, а я говорю: чего-о?

Я схватил ее за волосы и потянул за спину – закрыла глаза от боли, но упиралась, выдавливая напрягшимся горлом:

– Сделай больно… Ну, укуси меня. – Ворочалась в моих руках, дрожаще вздыхая, только ее руки смелели, вскинула заслезившиеся глаза. – Ты же потом меня уважать не будешь. – И обняла, и вырвалась – дунула в лицо. – Отстань, ты мне что должен? Сделай. Мне нравится, когда мне должны мужчины. Зачем стул?

Я загораживал стульями пути отхода, оставался угол за столом, ей вдруг понадобилось перебрать бумаги, нагнулась, ткнула кнопку:

– Лид, пусть придет постовой, а то я захлопнулась – сама не выйду.

Застегнулась и старательно, с выкрутасами поцеловала.

– Все будет. Иди.

Я отпер задергавшуюся дверь.

Вату и антикоагулянты Старый сам принес. Подсветил, а я натолкал в нору комки ваты, самые последние смочил отравой и набил плотней пробкой, прислонил снаружи фанерку и придавил кирпичом. Вот.

Раз упрямая, значит, выгрызет путь наружу. Нажрется податливой ваты. Ждать до утра. Старый помалкивал.

– Что ты мне скажешь?

– Излишне ты увлекся. Любую дохлую бы показал… Жалко сил – никто ж уровня не оценит. Было бы ради чего, ты ж не слушаешь меня…

– Что в гостинице?

– Ночью не падали. Скоро поедем.

Заборов на улице хмурил морду, потертую, как бумажник:

– Ишь падают…

Листья ссыпались, раздевая наголо растопыренные ветки, моросило с потемневшего склона небес – там двигались и мешались синие лохмы с пыльными и грязными брызгами, холод, мокрость, над городом всплыла красная ракета и зацепила искристым крюком небесный ломоть: мы шли.

– Так доживешь, – промолвил Заборов, и я тоже увидел слепца: дед полз вдоль дома, стукая задранной высоко палкой, – искал свое окно. Или проходную арку, оставшуюся за спиной.

Заборов огляделся, ладно перепрыгнул оградку и подбежал через дорогу к деду:

– Что ищешь, отец?

Дед, еще постукивая палкой, повернулся на голос.

– Ась? – Закинул палку и опустил ее крепко и точно на голову лейтенанту. Заборова бросило на стену, и он съехал по ней до земли, нелепо вывернув руки. Дед перескочил его и живо побежал к нам, перелетев ограду. В подмогу ему, рассыпаясь в стороны, из проходного двора выскочила плечистая команда. Все неслись, мы – столбами, я ткнул Старого в бок.

– Беги, ду… – Расталкивая кусты, бросился к площади, но ребята умно гнали нас прочь от нее – ах ты ж, надо пробовать прорываться! Ноги сами повернули и несли в переулок за банком, подламываясь от предстоящих дел, – ни одного мундира! Три бабки и малышня, а переулок пуст – нам бы остановиться – не делай, что хотят; меня вихрем обогнал Старый, я и крикнуть не успел, так жалко и удивительно скоро понесся он за медленно уезжающим по переулку автобусом. Старый бежал по-школьному – согнув локти – и надсадно хрипел. Черт! И я вдарил бежать за автобусом, безумно вскрикивая:

– Эй! Эй! – Не могу ж я свистеть на бегу!

И, господи, автобус медлил – Старый все ж впился в него, болтнул ногами, упал внутрь, даже не обернувшись, скотина; я понесся прыжками, автобус не тормозил, долго бежал, наконец прыгнул, ухватил, повис и рухнул на Старого, крича:

– Гони, гони быстрей! – Двери съехались, я обнаружил, что у Старого связаны руки, но еще с разгону докричал: – В штаб! – уже обомлев от немытой хари цыгановатого водителя с кучерявостью и плешью. Он сказал:

– Маладесь.

В автобусе еще четыре бороды, все кивали на ухабах, так сразу быстро поехали.

– Сидь пол.

И не успел локтем садануть в стекло, успокоили в два удара, запястья стянули ремнем.

– Остановите. Давайте поговорим.

– Эй, успеешь.

– Эти, твои чернозадые? – выдавливал Старый. – Больше никого не будет? – И голос его сорвался.

Тут дорога сгладилась, сократилась, притихла, автобус скрипуче стал, бороды одинаково взглянули на водителя, он:

– Стали. Офицер, солдат суда идут.

Я учуял на затылке железный упор и зажмурился – тишина. Хлопнула дверца, на улице разговор. Что-то там. Разговор. Водитель вернется – конец. Старому б закричать. Если ему ничего не уперлось. Железяка вкалывалась под череп, проткнет, скот! Не убьют же.

– Старый! – рыкнул на пробу, железяка отпрыгнула и ужалила за ухо – все позабыл. Угнул башку на больную сторону, разину пасть, подумаю – еще больней, не сдержусь – умру, мешает пол, воздух вползает в ноздри – болит! расправляет иголки, одна переломилась внутри – там закололо, стонал, чем-то еще можно стонать, кроме рта, рот мешает, еще мешает, что развязывают руки.

– По одному. Со своим паспортом.

Старый лопочет – лопаются пузыри, молчи, брызги в мое лицо, обломились иглы, накачали тугое, пухлое на голове, оно стягивает в себя отовсюду. Старый выдул целое:

– Товарищ офицер, задержите их! Они били нас!

– Повторяю: по одному. Сидоренко, караул позвал? Прими…

– Выходи!

– Прописки нет? Руку убери, паспорт у меня остается. Предупреждали под роспись про четвертое число? Сидоренко!

– Руки подними. К стене пошел.

– Они похищатели, не оставляйте их так!

– Молчи. Кавказской национальности все? Что лежит – нет? Сидоренко, ложи!

– Ну-ка, легли, вашу матерю совсем – головы к стене, носки по бордюру!

– Борода, паспорт давай.

– У нас паспорт там, где живем, в санатории, мы санитарные врачи, кого они захватили.

– Так нет паспорта? Короче…

– Вышел! Карманы! Задом повернись! Лег, морду вниз, я к-кому…

Шлепнул мне по морде, героический левый глаз разомкнул щелку: серое под фуражкой, усталое лицо.

– Почему в таком состоянии? Глаз больше не смог.

– Вы сегодня пили? Сидоренко!

Меня выволокли, вывернули карманы, но положили из послабления на спину; мокрый воротник, от него холод, я двинул главное:

– Доложите в штаб, Клинскому. Сапоги перемялись.

– Нельзя без паспорта. Должен паспорт.

Подпятилось вонючее, бензинное, жаркое – грохнули расслабленные борта.

– Залезай слева по одному. Куда ты сел, обезьяна?! На пол! Мордой туда! Шесть в ряд. Есть шесть? Я, что ль, буду считать? По-русски говори!

– Я могу хоть осведомиться куда? Я, как вы понимаете, тут волею случая, – Старого голос подрагивал, он рассчитал.

– Предупреждали: без прописки, судимости, приводы, сомнения – чтобы к четвертому, да? А вы упорствуете. Две недели поможете картошку убрать в Калужской области.

– Я не сяду, вас накажут! Не сметь!

Я вновь разлепил глаз.

– Сидоренко!

К Старому подкатился коренастый солдатик с нежными щеками и без замаха двинул ему прикладом в грудь.

– Полезай, туда вашу матерю!

Я приподнялся на локте, шепча:

– Старый, с кем ты говоришь?

– Двое, подсадите.

Меня подволокли к грузовику, через шаг я ступал уже сам, подняли чьи-то вцепившиеся руки, закрыли борт. Старый подпер мне голову, и я их увидел внизу: черное пальто – бывший слепец, и желтый свитер – дуболом, костеривший нас в санатории.

Слепец ощерился здорово расквашенной мордой, их подтолкнул солдат – к ним пятилась вторая машина.

Старый поднял меня выше. Вдоль проспекта стояли, лежали, сидели на узлах люди, солдаты, с площади подползала змея грузовиков с калужскими номерами, мигали два вездехода военной автоинспекции, поплыло, закачалось.

– Отвернулись!

Чумазая борода этого и ждала:

– Дрюг, ты нашла?

– Заткнулись!

И поедем, калужская картошка, торопятся с уборкой, перед носом затылок. Затылок. Я злился. Затылок ядром лез из редкой поросли прямых прядей, обтянутый кожей морозно-мертвого цвета, какой не встретишь на теле нигде – похожая на блин из-за красных пятнышек, с двумя вмятинами, как на слабо накачанном мяче, с брызгами волосков, с едва угадываемой косой веной. Еще морщина перегнула складкой оставшиеся внизу космы, как зарубка. Словно дерево помечено.

Воняло вокзальными рвотными ночевками, сапогами, растирало по шее клейкую кровь. Плохо, мягко налипла в ребрах тошнота и карабкается выше, перехватывая лапки. Затылок напоминает лицо бородатое, все остальное срубили – зажило, загладилось, обтянулось воспаленной кожей, можно жить так.

Затылки-лица раскачивались в лад, пялясь в меня единоглазо макушками, тонущими в завихрении волос, на тошнотворных шеях, покусываемых воротниками, распустив безобразные кисточки, вихры, струйки. Обтесали, и заросло. Кузов встряхивал меня согласно со всеми, солдаты видели затылки – они курили у заднего борта, раздвигая брезент.

Замедлили, перевалились раз и два – рельсы, грузовик пятился, пятился по насыпи. Отвалили борт, засунули три доски.

– Вылазьте… Вон того дохлого.

Вели мимо какой-то фуражки, я встрепенулся:

– Мы не поедем.

– Шо?

– Ничего! Мы – не поедем. Не хотим! – и приказал: – Отпустите нас!

– Сидоренко, шо тут у вас за концерт? Живо в вагон!

– Да мы все равно не поедем. – Я не упирался. – Мы не поедем.

В купе сидели всюду, с багажных полок – головы.

– Мужики, сядьте – не маячьте.

Старый опустился на пол, я остался у двери.

– Ты! Кружки себе попросите у проводницы.

– Нам не нужно, мы не едем. – Никого не видел, Старый тянул за рукав: да садись.

По вагонам продернулся лязг.

– Локомотив цепляют.

Я застучал в дверь.

– Да они в тамбуре курють. Теперь пока жрать понесут. Терпи.

Поезд вздрогнул, проскрежетал, поплыл – враз загалдели, рассмеялись соседние купе, пустили по радио музыку, пробежали по коридору, гремя ключами, сызнова я забил кулаком, по двери проскальзывали тени деревьев, столбов, подсвеченные закатом, в спину сквозило, поезд катил, все утыкались в окно – где едем?

– А кто ж вон-ын строится за водокачкой?

– Беженцы, армяне чи кто. Купили Васьки Лозового участок.

– Офицер прям: слово офицера даю – одеяла получите, фуфайки, с картохами вернетесь.

– Ты там – ежели достучишься, спроси у солдата водочки.

– У проводницы должна. Думаешь, что у ей в питьевом баке?

Сквозь стену гаркнули:

– Ножик есть?

– Слышь, ты узнай, зачем тут им ножик? Може, есть шо и резать?

– Хлебу нарезать!

– Та хлеб лучше ломать. Или кусать от целого.

– Ну хватит бить-то, мужик. Едем.

– Сидай! Да посадите его.

Устала рука. Вагоны тяжелели, выдыхая движение. Кружкой бы громче. Но надо оборачиваться и просить. Колеса простонали, больше влипая в рельс, и – вросли.

– Сортировка. Следующая – Уразово.

– Слышь, дятел?! Я ща как стукну тебе!

Дверь рванулась.

– Ну что-о?! – завопил офицер. – Еще долго?!

– Мы не поедем.

Он промолчал, облизал губу.

– Мы сходим. Старый, пойдем.

– Да идите на хрен.

Вот сумерки – солдаты обступили проводницу, та разливала чай, в тамбуре пересчитывали консервы, платформа низкая, бетонные плиты лежат на траве, залиты асфальтом, вспыхнули фонари, к ним хлопьями полетела мошка, старуха качала колонку – шипела вода, выбрасывая пену из ведра, поезд двинулся – в стекла постукивали руки, показывали твердо кулак: не сдыхать! счастливо! Недолго – поезд съехал, открыв переезд и машину, горели фары, спереди прохаживался мужик в белой шапке, покачивая красным фонарем.

Старый, дрожа, пробормотал:

– Думаешь, т-туда?

Подошли, лейтенант Заборов поднял забинтованную голову, убедился и затушил фонарь.

– Еле успел.

Дорога, ты черная, трясучая. Голая. Редко, если какой-то молоковоз. Девочка торопит веткой гусей – они давятся на тропе, безного переваливаясь в травах. Последние вдруг расставляют толстые крыла и бегут по воздуху. Девочка оборачивается, чешет под коленкой – крапива. На въезде – бронемашины. Разбиваются капли в стекло. Выносят мешки и старые плащи – укрывать насыпанную перед домами картошку.

– А вы их… – наклоняется к Заборову Старый.

– Не сыщешь. Эшелон – две тыщи морд. Железная дорога ждать не может. Паскудник, что меня ошеломил, – машина поехала с горки, – пальто бросил, очки его паскудные нашли – как опознать? Черноты и подавно – шесть вагонов. – Мы потащились в гору. – Сразу ни один не калякает по-русски. Ладно. Очистили – теперь вольно пановать. На сегодня пароль «Россия», отзыв «С нами Бог».

– Россия.

Нас пустили через площадь.

Навстречу в трепещущей плащ-палатке, упираясь в ветер лбом, ступал губернатор, следом – гурьбой офицеры, придерживая фуражки.

– Владею ситуацией. – Крепко жал руки нам одним. – Беда, беда. Листопад – облетело в один день! – Голос его плаксивел. – Листа махонького не осталось. Четвертое сентября! А рассчитывали: золотая осень, солнце позолотило клены. Почему? Вдомек ли вам ли. – Он растопырил ладони. – В этих руках – сколько. На-пряже-ние. Какое! – Пальцы торчали деревяшками. – Самочинно. Держусь я, а чем чревато? Вы ж не знаете – как это.

И вправду – облетело налысо, до страха. Деревья растягивались сырой черной сетью, мы крутили головами. Нигде. Нет листьев. На газонах выкашивали траву, лазали на карачках люди, светили фонари. Белили стволы. Листьев больше нет.

– Живей, – с балкона Ларионов. – Дождик!