355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Покровский » Пес. Книга историй » Текст книги (страница 1)
Пес. Книга историй
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:35

Текст книги "Пес. Книга историй"


Автор книги: Александр Покровский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Annotation

Александр Покровский – замечательный русский прозаик, на его книгах «…Расстрелять!», «72 метра», «Бегемот» и многих других выросли целые поколения читателей. Он пишет не только занимательно и остроумно. Язык его книг, исполненный юмора и волнения, имеет прямое отношение к традициям Гоголя, Салтыкова-Щедрина и Зощенко.

Писатель наделен способностью различать комическое в ужасном и значительное в смешном. Искрометные рассказы, собранные в новом сборнике «Пёс», рисуют жизнь нашего времени одновременно критически жестко и соболезнующее.

Александр Покровский

Вместо предисловия

Александр Покровский

Пёс. Книга историй

Вместо предисловия

Русь, а Русь, я ли не приветствовал тебя? Я ли не ликовал при одном твоем виде? Я ли не пел твои гигантские просторы – земли, пашни, леса и поля, овраги, излучины, горы, ущелья и степи с одинокими, неизвестно откуда тут взявшимися раскидистыми дубами, на которых посади в гнездо всего только одного пулеметчика, и он будет строчить и строчить – за синий платочек и за что-то еще.

Потому что не надеется он ни на то, что обед ему подвезут, ни на то, что смена ему наступит.

Он на себя только одного и надеется.

Вот только патронов бы ему хватило.

А зачем он строчит и кому это все надобно было, не объяснили ему, не поведали – посадили, показали, навели куда следует и оставили его одного.

Так что строчит.

Поливает во всю ивановскую.

Бьет. Плотно, хорошо, кучно бьет.

А вокруг благодать такая, что и слов не сыскать. Небо высокое-превысокое – а в нем облака – розовые, голубые, перламутровые.

Вот так глядел бы в них и глядел.

Упал бы со всей силушки молодецкой в густую траву навзничь и вперил бы свой взгляд изголодавшийся в несказанные небеса.

А они плывут себе и плывут, облака, значит.

А он все строчит.

И так ладно, так хорошо у него это выходит, будто родился он, появился на свет этот божий только что ради этого; и будто воспитала, сберегла его мать для такой вот минуты.

И слушаешь его и думаешь про то, что хоть бы хватило ему на все это терпения, дыхания и… патронов.

Главное, их бы хватило…

А тут он вдруг захлебнулся, остановился, затих, и сердце у тебя екнуло – неужто совсем, неужто конец ему, тому неведомому тебе пулеметчику, и нехорошо как-то; как-то по всему твоему телу нехорошо, но вот – вроде есть – но вот опять – и полилось, полилось – и опять он застрочил, и отпустило тебя, выдохнул ты: «Слава тебе господи!» – вот ведь, стреляет, поди ж ты, каково?

Видно, не сломить его.

Видно, дана ему какая-то неведомая, особенная сила, что достанет его пусть даже из-под земли, отыщет, поднимет, встряхнет, приведет в чувство.

А для чего?

А для того, чтоб он снова приник к своему пулемету и опять застрочил.

Любо мне все это, любо!

И дай-то ему, бедолаге, Бог!

Пошли ему, Господи, всевозможных удач и хранений.

И тебе пошли всяких удач, Русь моя несказанная.

Рассказы

Анализы в спецполиклинике

Я не понимаю, почему надо сдавать анализ мочи только утром до завтрака в спецполиклинике.

Почему нельзя встать, наполнить ею баночку, закрыть ее крышечкой и принести с собой.

Нам и доктор так сказал, что надо, как утром встал, так сразу же и бежать, одевшись в шинель, в спецполиклинику, где в туалете с утра на специальной тележке уже будут стоять баночки-скляночки с наклеенными на них бирочками, куда с дальней дороги и следует немедленно помочиться, а потом на бирочке нарисовать свою фамилию.

А бежать надо в обледенелую гору, скользя и поминутно падая, а потом – с горы, а потом опять в гору и еще раз с горы.

А почему надо бежать? Потому что ссать очень хочется. И ты бежишь, бежишь, бежишь, преодолевая себя и поскуливая, бежишь, но тут вдруг наступает стоп, и ты со всего разбега тормозишь, а потом, раскорячившись прямо посреди дороги, ссышь – просто как из ведра, потому что иначе лопнет твой мочевой пузырь – вот!

И потом уже ты идешь, сначала неуверенно, оттого что пузырь твой от всех этих испытаний ноет не своим голосом, потом все лучше и лучше.

И наконец ты приходишь в ту самую спецполиклинику, где в туалете находишь тележку с установленными на нее сверху скляночками.

Берешь одну пустую и идешь в кабинку, чтоб наполнить, но не тут-то было – не писается тебе. Только две слезы и выдавил, а потому ты выходишь, находишь взглядом телегу со склянками, берешь с нее понравившийся тебе уже наполненный кем-то образец, читаешь с удовольствием фамилию, хмыкаешь и отливаешь из нее немного к себе в скляночку. И так несколько раз, с разных мест, говоря при этом: «От этого не хочу, а вот от этого можно попробовать!» – чтоб незаметно было. Потом еще и из-под крана водой все это разбавляешь, чтоб, значит, цвет немного поменять, после чего и вздыхаешь от общего облегчения.

Но тут в туалет врывается кто-то с мороза, возбужденный, веселый, и он выхватывает у тебя твою скляночку со словами: «Чуть не обоссался совсем, представляешь! Эти доктора ну полные мудаки! Чуть, бля, не лопнул! Пришлось ссать прямо на проезжей части! Дай отолью!» – и он отливает у тебя из скляночки, добавляет еще из других, смотрит на свет, как алхимик, говорит: «Посветлее бы!» – и сейчас же тоже разбавляет водой из-под крана.

А ты стоишь, и у тебя такое чувство оскорбительное, что тебя просто обокрали.

А потом это чувство притупляется и проходит, а на следующий день доктор приносит анализы всего экипажа, из которых становится ясно, что весь экипаж абсолютно здоров.

Заслон

– «О мерах по возведению антитеррористического заслона».

– О мерах по возведению чего?

– Заслона антитеррористического.

– Поди ж ты!

Это мы с Андрей Антонычем стоим на пирсе после построения, и я ему пытаюсь зачитать телефонограмму из штаба базы.

Андрей Антоныч слушает с интересом.

– И как нам предлагается его возводить?

– Надо сначала на корне пирса выставить дополнительного вахтенного, потому что в одиннадцать часов уже придут проверять.

– То есть в девять мы получаем телефонограмму, а через два часа нас уже проверяют?

– Так точно!

Андрей Антоныч невозмутим.

– Ну ладно, давай читай дальше. Значит, возвести. Заслон. А теперь читай, каким образом его надо возводить и что у них будет считаться заслоном!

– Надо из мешков, набитых песком…

– Ну?

– Построить дот!

– Чего построить? – оживился старпом.

– Дот, Андрей Антоныч! И схема этого дота прилагается!

Старпом с интересом заглянул в схему, потом он сказал слово «блядь», и в этом момент рядом случился зам. Старпом лицом просветлел.

– Сергеич! – сказал он.

– Я, Андрей Антоныч! – подошел к нему зам.

Старпом смотрел на него оценивающе:

– Ты готов стоять в заслоне?

– В каком заслоне, Андрей Антоныч?

– В антитеррористическом! Твои друзья из штаба нам тут заслон спустили!

– Где?

– Было б в пиз…е, – поучительно заметил старпом, – так я бы туда Кобзева направил! На корне пирса, Сергеич, через два часа должна быть построена баррикада из мешков с песком, а за этой баррикадой, притаившись, должен сидеть вахтенный – настоящее пугало для мирового терроризма. И этим вахтенным, за неимением народа, у нас будешь только ты, Сергеич (а кто еще способен всех злодеев до смертельной икоты довести?), потому что в одиннадцать часов тебя будут проверять из штаба базы.

– Вы все шутите, Андрей Антоныч!

– Да какие шутки! Сначала развели террористов, как тропических тараканов, распространили их везде, а теперь от них мешками с песком будем защищаться. Да чтоб они все от коклюша попередохли! Я скоро заговариваться начну! Псалмы скоро начну распевать! Идет война народная! Когда на своем месте со своими обязанностями люди не справляются, тогда, конечно, надо возводить баррикады с песком! Сейчас Саня их тебе возведет, и ты там у нас в засаде сядешь. Караулить! Манну небесную! С автоматом Калашникова! Бдить будешь! Бдило свое настроишь и забдишь нам всем это дело! Потому что у тех, кто за это немалые деньги получает, бдить как раз и не выходит!

– Андрей Антоныч! Так мне же в одиннадцать на совещание надо! В дивизию!

– A-a-a… бля, червоточина! Как защищать все человечество от темных сил, так у вас совещание! Так! Ладно! Я сам их дождусь! Этих вертанутых проверяющих! И без мешков с песком! Я им объясню! Что такое терроризм! И где у нас война идет! И почем сегодня разруха!

Через два часа приехали на пирс проверяющие, и встретил их наш старпом, вооруженный автоматом. Он так на них орал, что я даже с мостика слышал такие выражения, как «да идите вы все на…» и «пососите такую маленькую куколку у совершенно онемевшего ежика!»

Через два дня заслон сняли.

Крутое

У адмирала Казанова отломился хххх… куй.

Хотя со словом «отломился», мы, возможно, погорячились, потому как в этом случае предполагалось бы некое внешнее и довольно резкое воздействие на обсуждаемый предмет. Поскольку ничего подобного не наблюдалось, то лучше всего сказать, что он у него отвалился или же отпал.

Да, именно так: он у него отвалился (или отпал), и произошло это в четыре утра по среднеевропейскому времени.

В эти часы адмирал Казанов Илья Ильич обычно просыпался и машинально чесал себе то, что само попадало под руку, но в этот раз он там ничегошеньки не обнаружил.

Сказать, что адмирал вспотел, значило бы сказать очень мало. Он взмок, как палуба крейсера в утренние часы под египетским небом, после чего он быстренько пробежал в туалет, судорожно зажег свет и… опять ничего.

Яйца, кстати, тоже исчезли. Совсем. Место абсолютно было чисто.

Оно было гладкое и розовое.

А по форме оно напоминало треугольник.

Только треугольник? Ну зачем же только треугольник – там еще складочки имелись.

– А-а… – сказал адмирал в полнейшем безумии, вытаращившись.

Жена адмирала проснулась от возни.

– Ты где? – спросила она.

– Я? – затравленно обернулся адмирал. – Я здесь. Спи. Мне на службу надо.

После этого он вызвал машину.

В прибывшую машину он сел, как и был, голышом, обернувшись большим махровым полотенцем. Водитель машины, давно привыкший к различным выходкам адмирала, совершенно не удивился.

– В штаб! – сказал адмирал, и поехали они в штаб.

Там адмирал проследовал мимо застывшего от усердия вахтенного в свой кабинет.

Войдя в кабинет, он тут же закрыл дверь на ключ изнутри и бросился к своему письменному столу. Он долго рылся в ящиках стола, а потом воздел глаза к небу и сказал:

– Нету!

Какое-то время он сидел совершенно отрешенно, а потом прошептал:

– Как же я служить теперь буду?

Вот в этом с адмиралом нельзя было не согласиться.

Действительно, все эти выражения, с помощью которых он и дошел до звания адмирала; все эти крики подчиненным насчет того, что он их – и так! и так! – что он им покажет, предполагали наличие все мы понимаем чего, а иначе они выглядели бы не вполне убедительно.

Что делать?

– Надо вызвать начальника штаба! – сказал адмирал.

Мудрое решение, я бы сказал. На что еще тебе нужен начальник штаба, как не на то, чтобы ответить на вопрос: где же твой хххх… туй?

Начальника штаба привезли через сорок минут. Адмирал впустил его в кабинет, закрыл за ним дверь, а потом распахнул перед ним полотенце.

Начальник штаба выглядел так, будто он осматривает мумию Тутанхамона, решая, мальчик перед ним или же девочка. Минут десять лицо его ничего особенного не выражало, а потом он спросил:

– Можно потрогать?

Эти слова почему-то вывели адмирала из себя:

– Потрогать? А что, и так не видно? Нету! Блядь! Хоть трогай, хоть не трогай! Нету!

– Как же это?

– Так! Сразу!

Лицо начальника штаба заострилось, губы вытянулись, он что-то заговорил, замямлил, а потом уши у него стремительно выросли, а сам он покрылся волосами, и еще у него обнажились зубы, отрос хвост, а на губах заиграла зловещая усмешка. Вот когда адмирал Казанов и взмок по-настоящему.

– Все еще не знаешь почему, бестолочь? – спросила у адмирала эта рожа напротив.

Именно в этот момент адмирал и проснулся. От его пота промокло все.

Первым же делом он обнаружил свой хххх… муй.

Тот был на своем месте.

По жопе

Командира дивизии зарезали у нас на нашем славном 613 проекте!

То есть не совсем, конечно, зарезали, просто он так орал, будто его зарезали.

А было вот что. У нас гальюны на лодке почти всегда не работают.

То есть они работают, но только при очень нежном к себе отношении, а поскольку такого отношения к ним никогда не было, то старшины отсеков закрывают гальюны на замок, чтоб, значит, не гадили.

И куда все ходят гадить?

Все ходят гадить наверх, когда лодка в море в надводном положении бьет зарядку батарей. Вот тогда все и гадят.

Держась за рубку или за что попало в темноте.

Почему в темноте? Потому что зарядку батарей бьют в основном в темноте.

Из-за скрытности.

Вот тогда-то и гадят. Но аккуратненько, потому что волна – океан же вокруг, и тебя может смыть как раз в тот момент, когда ты старательно тужишься и думаешь о таком о всяком.

А с нами командир дивизии в море пошел. Ночь, темнотища, хоть глаз выколи, море, надводное положение, мы с ним на мостике – давно уже болтаемся, и тут он говорит:

– Приготовиться к погружению!

И все сразу же начинают готовиться – каждый по своей части что-то отключает и сматывает. И матросик суетится рядом, а потом он куда-то пропадает.

А комдив, спросив бумажку, кряхтя – пока мы все готовимся к погружению – держась за поручни трапика, решил вывалить за борт все, что удалось накопить за несколько дней.

Только он затих, как вдруг – представляете? – его кто-то со стороны океана по жопе ладонью хлоп, а потом тихо позвал:

– Товарищ комдив!

У комдива от нахлынувшего ужаса глаза стали такой же величины, как у средней собаки из сказки «Огниво».

Он от страха затрясся да как заорет!

А это матросик раньше него за рубку вылез, опорожнился и назад в лодку двинулся, а тут ему дорогу преградила комдивская жопа, светящаяся в ночи.

Вот матросик по ней и постучал.

До взрыва в яме

Флагманские у нас идиоты.

Это всем ясно.

Другими они просто не бывают.

Наш дивизийный флагманский электрик, например, любит зайти на борт и сказать: «До взрыва лодки осталось пятнадцать минут!».

Это он имеет в виду то обстоятельство, что мы довели материальную часть до такого состояния, что она в любой миг может рвануть.

Как-то он явился к нам в субботу в самый разгар большой приборки.

Пришел, спустился вниз и сразу же полез в аккумуляторную яму.

А я сидел и писал свои бумаги. На лодке все заняты делом, механики возятся в корме с обратимым преобразователем, и на ерунду всякую у них просто времени нет.

А этот все на тележке в яме катается туда-сюда.

А я специально к нему не подхожу, потому что флагманских специалистов надо держать в строгости. Не должны они привыкать к тому, что они пришли на лодку, и тут же все, побросав дела, при них бочком держатся и каждое слово ловят.

Шли б они вдоль забора – тем более что всем некогда.

Этот дурень поездил, поездил в яме, видит – никого нет, никто не волнуется – вылез и говорит громко:

– До взрыва аккумуляторной ямы осталось пятьдесят секунд!

А я специально неторопливо так заполняю документы.

Он крикнул, вылез и пошел писать свои замечания в журнал.

Пусть пишет, урод тряпочный, одним словом.

А в кают-компании у нас в это время доктор сидел.

Наш корабельный эскулап был из новеньких и к этим выходкам флагманских специалистов он еще не привык. Не встречался он еще с сумасшедшими. Вот у нас был до этого флагманский химик, так тот врывался на лодку и начинал орать и кидаться на матросов со всякими предложениями надеть противогазы.

Еле мы его списали по статье «оволосение мозга».

Так вот, док сидел в кают-компании и заполнял свои бумажки. А я за ним наблюдал.

После криков насчет взрыва он стал быстро сгребать бумаги в портфель, а потом стал застегивать портфель, а он у него не застегивается, а потом он бросил все это, упал на диван, вжался в угол, где и закрылся незастегнутым портфелем.

А я тихонько к нему подобрался, постоял над ним, понаслаждался его хриплым дыханием, а потом выставил палец, больно ткнул им его в жопу и сказал:

– Что? Страшно, блядь?

О коренных

– Андрей Антоныч, надо провести работу по вопросам национализма!

Это наш зам беспокоится с самого утра. Мы с ним и со старпомом стоим на пирсе перед лодкой.

– Чего надо сделать? – старпом непрошибаем. Он вчера у командующего был и сегодня выглядит не слишком весело.

– Провести работу! – отзывается с величайшей готовностью зам. – По моим сведениям, матрос Петров вчера заявил, что он является коренной национальностью в России, и поэтому он не будет мыть посуду на камбузе.

– Кто такой Петров? – вопрос старпома адресован мне.

– Андрей Антоныч, он из экипажа Лаптева к нам переведен. Экипаж расформировали, вот нам его и отдали.

– Сергеич! – старпом иногда очень ласково говорит с замом. – Ты от меня чего хочешь?

– Я?

– Ты!

– Я хочу ваших указаний…

– Сейчас я тебе дам эти указания. С Петровым, Сергеич, провести работу по вопросам роста национального самосознания. И сделать это следующим образом: взять его за ноги и окунуть головой в трюм.

– Андрей Антоныч!

– У нас трюм давно не чищен. А я с платком белым потом весь трюм обыщу, и если найду хоть пятнышко, я ему корень оборву! И оборву я его очень аккуратно – как коренной национальности!

– Андрей Антоныч!

– Нет! Не так! Если будет хоть пятнышко, я палкой выгоню все наши национальности на пирс и оборву им всем корень одновременно. Чтоб у них на всех была одна национальность. Бескоренная. Вы что, с матросом не можете справиться?

– Мы, Андрей Антоныч…

– Я еще и этой чушью буду заниматься? Я буду ходить и рассказывать всем про то, как у нас на Руси появилась коренная национальность? Так, что ли? Как всех нас трахали сначала обры, потом хазары неразумные, а потом пришла орда? Вот так и ковалась наша необычность с помощью пришлой национальности! И таким настойчивым макаром национальность пришлая сформировала-таки нам нашу коренную! Для гордости! С помощью одного очень длинного корня! Коренные с пристяжными! Лошади раскосые! Я с вами скоро рожать ежа буду прямо на пирсе! Я должен думать ежечасно о лодке, о людях, о том, чтоб ничего здесь не взорвалось, о снабжении, о боевой подготовке и о том, чтоб в ходе ее ничего тут не сперли! Представители коренной национальности! А теперь еще я должен думать о том, как бы мне получше взлелеять все эти потуги отечественного самосознания! Молодцы! В трюм мерзавца, и там до него все дойдет! Не хочет он посуду мыть, и с этим они ко мне заявились? Сергеич! Ты временами наступаешь мне на мозоль! Интернациональную! Что вам еще не ясно?

Все нам стало ясно.

Через полчаса Петров уже был в трюме.

Гроб с музыкой

Город С. – это наш секретнейший город, в котором или строят подводные лодки, или их ремонтируют. И это настоящий город с троллейбусами, автобусами, такси, светофорами, женщинами.

И женщин здесь великое множество.

А когда женщин великое множество, то до боевой подготовки ли тут?

Нет! Не до боевой подготовки, и потому после построения на подъем военно-морского флага все сразу куда-то деваются до следующего построения на следующий день.

И возврата к прошлому нет.

Нет возврата к суровым будням ратного труда.

Нет этого труда, а вместе с ним и будней.

Вообще ничего нет, есть только рай, да и только.

Вот почему вновь назначенные на экипаж командиры сейчас же начинают бороться с этим явлением.

А как они борются?

Они устраивают построения – в 8.00, в 12.30, в 15.00, в 18.00 и в 21 час.

Пришел на экипаж новый командир, и стал он бороться. И боролся он целую неделю.

А в воскресенье? А в воскресенье можно уже не бороться и подольше полежать в постели с женой. Командир так и сделал. В воскресенье он лежал в постели.

А потом в дверь позвонили. В восемь утра.

Он очумело посмотрел на часы – точно, восемь – и пошел открывать.

За дверью стоял какой-то мелкий мужик.

– Свиридов здесь живет? – спросил мужик.

– Здесь, – ответил ему командир.

– Тогда мы к вам, – сказал мужик и внес в квартиру гроб, стоящий за дверью у стеночки.

– Принимай! – заявил изумленному командиру мужик.

– Что принимать? – не понял командир.

– Товар! Гроб!

– Какой гроб?

– Сосновый! Как заказывали!

– Тут какая-то ошибка, товарищ!

– Какая ошибка? А заказ? А наряд? Ты Свиридов?

– Ну?

– Что «ну»? Деньги давай! Еще сорок рублей!

Надо заметить, что в те времена сорок рублей были большими деньгами. С ними до Магадана можно было доехать.

– Всего восемьдесят, так? – не унимался мужик.

– Ну, допустим, так, а я-то здесь при чем?

– Сорок за тебя ребята заплатили, остальное – ты!

– Какие ребята?

– Вася! – крикнул мужик за дверь, – тут платить не хотят!

– Кто? Где? – послышалось с лестницы, а потом там раздались шаги. От них сотрясался весь дом. Когда Вася зашел в прихожую, заполнив ее под потолок, стало ясно, что деньги придется отдать.

Причем все.

– Да ты смотри, какой товар! – никак не унимался мужик. – Дерево, не хухры-мухры! А запах? Смолой же пахнет! Ему там хорошо будет! Год пролежит чистенький! Доски! Ни одного же сучка! Материя! Чистый шелк! А бантик?

Получив деньги, мужик успокоился, сделал себе скорбное лицо и, выходя, пропел:

– Пусть в вашем доме это будет последнее горе!

Жена от всех этих разговоров все-таки проснулась.

– Кто там? – спросила она, потягиваясь.

– Гроб! – сказал командир.

– Что? – сказала она.

– Гроб!

В этот момент в дверь позвонили. За дверью стоят тип в черном пиджаке. У него был очень прилизанный вид.

– Вы Свиридов? – спросил тип очень вкрадчиво.

– Мы! – сказал командир, и ему внесли в дом венки.

– Обратите внимание! – заговорил при этом тот, в пиджаке. – Надписи на лентах: «От друзей и просто так, знакомых», «От скорбящих неуемно женщин», «От родных и любящих ни за что» и «Я ушел от тебя, непрестанно рыдая».

– Может быть, «неприлично рыдая»? – усомнился командир.

– «Неприлично»? Сейчас проверим! – тип достал какие-то бумажки, порылся в них, нашел нужное и сказал: – Нет, все так! Проверили остальные?

– Проверили, – немедленно кивнул командир.

– Тогда с вас еще двадцать рублей.

После ухода того, в пиджаке, какое-то время было тихо.

– Что это, Саша? – спросила жена.

– Это? – задумчиво протянул командир.

Ответить ему не дали. В дверь позвонили. За дверью была целая команда.

– Оркестр когда подавать?

– Оркестр?

– С катафалком!

– С катафалком?

– Ну да! Кстати, надо утвердить репертуар. «Прощайте, скалистые горы» сказали обязательно надо.

– Хорошо!

– И «Варяга»!

– И «Варяга».

– Тело сами обмывать будете?

– Тело?

После оркестра, катафалка и обмывалыциц с плакальщицами наступило относительное затишье.

– Надо гроб вынести на лестницу, – осенило вдруг командира. – Может, кто-нибудь его там украдет! – Вид у него был самый безумный, отчего жена сейчас же кивнула и начала бестолково метаться по квартире.

Через пять минут после того как он вынес гроб, в дверь позвонили.

За дверью мялся какой-то субъект.

– Там ваш гробик… – откашлялся он.

– Ну?

– Гробик, говорю, ваш…

– Ну?

– Его могут скоро украсть…

– Ну?

– А гробик-то хороший…

– Ну?

– Вещь, одним словом…

– Ну?

– Это я насчет помощи от соседей…

После этого командир сказал жене почему-то шепотом:

– Надо его на улицу отнести. Тут его никогда не украдут. Тут его, похоже, охраняют. Все стерегут!

И он вынес гроб на улицу.

Через мгновение в дверь позвонили. За дверью стояла решительная старуха.

– Там на улице ваш гроб! – сказала старуха.

– Да!

– Его скоро украдут. Сопрут!

– Да!

– В дом надо занести. Гроб – вещь, а этот очень хороший, крепкий. Сто лет пролежит.

И тут командира осенило.

– Бабушка! – вскричал он. – А может, я вам его подарю! А? Воспользуетесь при случае!

– Ирод! – взвизгнув, пошла на него старуха. – Я, может, дольше тебя проживу!

Он еле успел захлопнуть перед ней дверь.

К исходу дня гроб так и не сперли.

Командир сам оттащил его на пустырь, с грохотом волоча по асфальту.

Там он целый час рубил его топором.

С грудным хряканьем.

О ней

Ах, Россия, Россия!

Все вокруг тебя кружится, кипит, тянет в сторону, образует и смерчи погибельные, и опасные водовороты, куда затаскивает, крушит, переламывает, перекручивает, перекореживает, перемешивает, перерождает, а потом выносит на поверхность свежими волнами.

Вокруг тебя идут великие преобразования мира, и что-то обязательно происходит, случается.

А в тебе, за исключением нескольких городов, жизнь течет размеренно и сонно.

Так и кажется, что из-за поворота дороги, утопая колесами в теплой пыли, появится красивая рессорная небольшая бричка, в которой по российским дорогам ездят одни только холостяки, а при приближении можно будет рассмотреть и лицо ее пассажира – холеное лицо Павла Ивановича Чичикова, помещика по своим надобностям.

И отправится он снова собирать свои бессмертные мертвые души, чтоб затем с немалою выгодой перепродать их любимому государству.

А у самого леса на дорогу может выехать Илья Муромец с Добрыней Никитичем и с Алешей Поповичем и, приложив руку ко лбу, станут они высматривать воинство поганое, чтобы учинить с ним битву раздольную.

Ох и битва та, ох и битва! Пойдет битва та – не удержитесь. Свист стрел, скрежет, звон мечей да рычанье людей, и лошади падают, топчутся, мечутся по полю, и несутся они вскачь, потеряв седоков.

А молодцы все сражаются, И рукой они махнут – ляжет улочка, а другой рукой – переулочек.

А в самом том лесу тишина, глухота, а на старом дубу Соловей сидит, Соловей сидит, на тебя глядит.

Или бабушка-карга из чащобы выскочит, сверкнет глазом и опять нырнет, уйдет в чащобу, и только сердце твое заполошится.

А потом не дай тебе бог встретить самого Ивана-царевича, потому что не в духе он, рыщет-свищет-мается.

То ли смысл своей жизни ищет, то ли от жизни постылой спасается.

То ли оправданием дел своих занят.

В эти минуты не следует ему на глаза попадаться с тем, что ты знаешь, где зарыт меч-кладенец.

«Уйди, бабуля! – скажет он, даже если ты совсем не бабуля. – Зашибу!»

И зашибет.

Пополам переедет и на косточках твоих покатается, потому как в печали великой пребывает наш благодетель.

Это ж сколько на него всего понадвинулось!

Тут успей, туда долети, здесь доделай, а там и воеводы опять лихоимствуют и режут без ножа простой народ, о котором единственном и печалится сокол наш ясный.

А вот и песня нас отвлечет. Тихо льется она над родимой степью, и не видно певца в ней, не разобрать и слов, но так сладко, так томительно сладко пение то, такое редкое в нем различимо разноголосье, будто не один там певец, а много их, будто все мы, как один человек, как один человек… но полноте, полноте, слов-то нет, и одни только раны, и так больно все сжалось, что и слезы уже на глазах, а в мыслях только она – Россия!

Потеря

От удара головой об угол стола у Ильи Ивановича откололся кусочек детства.

Отскочил и улетел куда-то в кусты.

Точнее сказать, он ударом был извлечен из того сегмента памяти, где совсем еще маленький Илья шел на нетвердых ножках, направляясь на мамин зов «Тю-тю-тю!».

Вот его движение в том направлении еще сохранилось, а потом – все, темнота.

Вот что было потом? Потом же что-то было. И он точно помнил – да, вот оно.

Илья Иванович неделю ходил сам не свой. Автономка, последние сутки похода, скоро домой, а у него – нет, отскочило, причем во сне, – и сразу в кусты.

Кусты тоже были во сне, а удар был снаружи – ударился он во сне головой о стол, причем вместо стола под височной костью оказалась та часть койки, за которую надо держаться, когда на нее влезаешь. Поручень такой. Вот об него и…

Интересно, как же теперь без этих воспоминаний?

Он обратился к приятелям. Приятелей было два – Саша и Гоша.

– Слушай, – сказал он Гоше.

– Да?

– Тут такое дело.

– Ну?

– Я вот в прошлый раз головой ударился…

– Ну?

– И кое-что из головы…

– Выпало? – быстро спросил Гоша.

– Как ты догадался?

И тут Гоша начал хохотать. И чем дольше он всматривался в Илью Ивановича, тем больше он хохотал. Он просто заходился от смеха, подвывал, скрипел легкими, приседал, показывал на него пальцем: «Ой, не могу!» – хватался за колени, падал на четвереньки.

А Илья Иванович мрачнел, на все это глядя.

– Ну? – спросил он. – Ты закончил?

– Я-то? – все еще всхлипывал Гоша.

Гоша был идиот и командир группы дистанционного управления.

– Ты-то! – сказал Илья Иванович.

– Я закончил, – совершенно серьезно сказал Гоша, собой овладев. – Расскажи, пожалуйста, поподробней, – попросил он смиренно, – как все это произошло.

И Илья Иванович рассказал все подробно, как он шел, маленький, растопырившись, а потом – вжик! – и кусты.

– А в кустах-то что было? – заинтересовался Гоша.

– В кустах?

– Ну да! Может быть, там все так и лежит?

Илья Иванович посмотрел на него с великим подозрением.

– Да чего там может быть в кустах! – вступил в разговор приятель Саша. Он все это время сосредоточенно молчал – ни одной в глазах смешинки. – Вот я однажды очнулся в кустах…

Саша тоже был идиотом и командиром группы дистанционного управления.

И вообще, с этого момента Илья Иванович стал подозревать, что все офицеры на корабле идиоты, хотя не все они были командирами групп дистанционного управления, но все приняли в поисках воспоминаний Ильи Ивановича самое живое участие. Они подходили и живо интересовались, не нашел ли он эти свои воспоминания детства и как он теперь планирует свою жизнь с искаженными воспоминаниями или совершенно без оных.

Стоило только Илье Ивановичу войти в кают-компанию, как его сейчас же спрашивали:

– Ну что? Нашел?

А заместитель командира его даже молча обнял и попросил держаться.

Старпом сказал, что он обнимать его не собирается, пусть его другие пидорасы обнимают, а он уж как-нибудь потерпит, но только если он те воспоминания найдет где-либо, так пусть сразу же его, старпома, известит. В любое время дня и ночи.

– В любое! – подчеркнул старпом.

А помощник командира сказал, что, несмотря на старпомовские рассуждения насчет пидорасов, он готов не только Илью Ивановича обнять, но даже и расцеловать, если ему, Илье Ивановичу это поможет в поисках.

– Помнишь, как у двух капитанов Каверина? – спросил помощник и продолжил: – «Искать и не сдаваться!» Я тут недавно читал Каверина. Все у него полная херня, конечно, но это в меня сильно запало!

А доктор попросил к нему потом зайти – словом, все проявили участие.

И с каждым часом напряжение только нарастало.

Уже команда «По местам стоять, к всплытию!» – а у него все никак.

Командир даже спросил у старпома:

– Ну, чего там? Нашел?» – на что старпом только покачал головой.

И тут Илья Иванович снова ударился головой, но только не во сне, а наяву. Он шел по проходному коридору, а там у нас из трубопроводов вентиляции, как вы знаете, все время торчат болтики, кончик у которых все время выглядывает.

Очень больно на него напарываться.

Вот Илья Иванович и напоролся.

И тут же – яркая вспышка, и воспоминание вернулось: мама приняла его в свои объятия.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю