Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12

Стаканчик в моей руке остывал, вместе с ним остывали все заготовленные варианты отпирательства.

Кофе я всё-таки неспеша допил, честно выигрывая себе время на размышление, Смолина сидела и ждала, не торопя.

Вариантов было три, от «какая сова?» до «вам показалось», и каждый умер, не дожив до озвучивания. Смолина поймала меня чисто, без единого лишнего слова, и отпираться после «тоже» было бы оскорблением для нас обоих. Вот тебя и прочитали, Покровский, со всей твоей конспирацией.

Дверь в зал была плотно закрытой, из-за неё глухо доносилось, как Любовь Степановна гремит посудой. Разговаривать можно было вполголоса.

– Давно? – спросил я.

– С первого рабочего дня. Ваша сова реагирует на смысл сказанного, а не на интонацию. Дальше было делом техники.

Она положила на столик между нами свой планшет, повернула экраном ко мне и открыла папку. Я взглянул и мысленно снял шляпу.

Наблюдения были сведены в аккуратные графы, с датами и хронометражем. Пункт «тёплая стена, легенда 'карантин»«, и рядом столбик замеров, температура на ощупь по дням. Пункт 'реакции совы», с перечнем случаев, когда Феликс поворачивал голову на смысл раньше имени.

Отдельная папка называлась «хамелеон, отсутствующий в картотеке», и в ней лежала вся документальная пустота вокруг Паскаля, зверь есть, бумаг нет. И последняя колонка, самая длинная, «авторские протоколы М. А.», нестандартные дозировки и схемы, от которых пациенты выздоравливали вопреки учебникам Синдиката, каждая с исходом и датой.

Некоторое время назад по клинике ходил разведчик Маклера. Последние дни по ней ходил исследователь с планшетом, и работал он качественнее прошлого подосланца.

По последней колонке она, не удержавшись, прошлась пальцем.

– Вот это меня интересует профессионально. Ваш протокол по эфирной рыси. Дозировка занижена втрое против справочника, а восстановление заняло четыре дня вместо одиннадцати. Я трижды пересчитывала.

– Считайте это клиническим опытом.

– Опыт такого объёма набирается лет за тридцать, – сказала она, без вопросительной интонации, и не отвела глаз.

Тридцать девять, если быть точным, но эту графу я ей заполнять не собирался. Между нами повисла пауза.

– И почему молчали, Екатерина Андреевна?

Вопрос я задал жёстко, встречным ударом, она приняла его, не моргнув. Подняла глаза от планшета и посмотрела прямо, без единого градуса виноватости.

– Ждала, когда вы начнёте мне доверять. Устала ждать, Михаил Алексеевич. Все ваши проверки на профпригодность и совесть я прошла. А вы всё играете в прятки.

В стационаре стало тихо.

Сцена, которую я мысленно репетировал на случай провала, выглядела иначе. В той сцене я ловил чужого наблюдателя за руку и выставлял условия. В этой наблюдатель сидел напротив и предъявлял мне счёт.

Экзамен с кроликом она выдержала, пациента отстояла против собственного протокола. Наши странности она складывала в планшет и никуда не понесла, хотя покупатель на такой планшет нашёлся бы за один звонок.

Мой экзамен был просрочен, на доверие к ней.

Я медленно кивнул, принимая поражение.

– Хватит спектаклей, – сказал я. – Маскировка официально пала, комендант.

Жёрдочка скрипнула.

Феликс снялся с неё тяжело, спланировал на столик рядом с планшетом и сложил крылья за спиной. Говорить вполголоса для оратора его калибра было отдельной мукой, это слышалось по каждому сдавленному звуку.

– Товарищ Смолина. Предупреждаю по всей строгости, тискать меня, как вы тискали бы всяких хамелеонов, категорически воспрещается! Я комендант объекта, а не плюшевая игрушка!

Смолина выслушала, не шелохнувшись, только глаза её медленно разгорались изнутри. Учёный в ней сейчас пересчитывал заново весь видовой справочник.

– Зафиксировано, – сказала она сове совершенно серьёзно. – Комендант. Не игрушка.

– И попрошу без этих ваших осмотров связок! – Феликс на всякий случай отступил на полшага. – Мне доложили, как вы обращались с представителями фауны. Лезть в горло! При исполнении!

Из-под стеллажа с шорохом выкатился Паскаль.

– А меня вот можно! Мне понравилось!

Он пересёк стационар аллюром счастливого зверя, взял разбег и прыгнул Смолиной на колени. Она распахнула руки ему навстречу, и дальше началось то, на что Феликс смотреть не смог.

Его чесали под подбородком и гладили по спинному гребню, ему говорили «удивительная подвижность хроматофоров», и хамелеон урчал на весь стационар, блаженно, со всхлипами, вытянувшись у неё на коленях во всю длину.

– Я предупреждал, к чему ведёт мелкобуржуазная тяга к ласке, – сообщил Феликс, отвернувшись всем корпусом. Оперение его выражало презрение каждым пером.

– К хорошему настроению она ведёт, – прокомментировал Паскаль из-под чешущих пальцев, не открывая глаз.

– Один вопрос коменданту, – Смолина повернулась к сове, и глаза её горели уже неприкрыто. – Голосовой аппарат. Сиринкс физиологически не приспособлен к артикулированной речи. Как?

– Кадровая тайна, – отрезал Феликс, но грудь его дрогнула и подалась вперёд, учёного интереса к собственной персоне он не встречал давно и, судя по осанке, одобрял. – Скажу одно. Природа выдала мне инструмент, а поставленную дикцию я выработал сам. Годами. По радиоэфирам.

Про лабораторию он решил тактически умолчать. Что ж, это его право.

– Зафиксировано, – Смолина сделала пометку, и по лицу её было видно, что примирение с ненаучностью этого мира далось ей легче, чем она ожидала.

Пуховик, до того наблюдавший собрание со своего места, поднялся, пересёк стационар и молча положил тяжёлую голову Смолиной на колено, рядом с урчащим Паскалем. Жест этот в его исполнении стоил дороже любых характеристик.

– Уровень социализации выдающийся, – сказала тихо Смолина и осторожно положила свободную ладонь ему между ушей. – Спасибо за доверие, коллега.

Смолина чесала хамелеона, а смотрела при этом на меня, в ее взгляде стоял невысказанный список вопросов, рассортированный, судя по этой женщине, по приоритету и алфавиту.

– Вопросов у меня накопилось двести четырнадцать, – подтвердила она мою диагностику. – Задавать буду по три в день, чтобы не мешать работе.

Один вопрос она сняла с очереди сама. Кивнула на дальнюю стену, за которой ровно и сухо держалось тепло.

– Про тёплую стену не спрашиваю. Расскажете, когда сочтёте нужным.

– Спасибо, – кивнул я.

– Но я фиксирую, что пауза взята по обоюдному согласию, – она погладила Паскаля и всё-таки не удержалась, и добавила. – И что температурный режим за этой стеной стабилен до десятых долей. Кто бы его ни поддерживал.

Мы посмотрели друг на друга. Она понимала, что за стеной кто-то есть, и видела, что я это понимаю. Пауза вышла зафиксированной, и в этом качестве устраивала обоих.

– Тогда уж и остальное, – сказал я. – Раз пошёл такой разбор. Ночью в клинику влезли. Усыпляющий газ по стационару, двое исполнителей, заказ адресный, на Паскаля. Звери отбились сами, я приехал к финалу. Заказ был размещён через посредника, и его нашли люди, которым я доверяю такую работу. Заказчики установлены, соседи напротив. Флаберович и Якубс. Заказ лежал у посредника за неделю до нападения, войну нам объявили молча и заранее. Такая у нас, Екатерина Андреевна, обстановка на театре военных действий.

Смолина выслушала сводку до конца, не перебив. Пальцы её продолжали механически чесать Паскаля, хамелеон под ними урчал, ничего не зная о том, каким тоном обсуждают его похищение.

– Хозяйственная ситуация, – повторила она мою вчерашнюю формулировку. – Значит, коврик у порога. Понятно. Пациенты в ночь нападения пострадали?

Вопрос она задала первым делом про пациентов, и за один этот порядок приоритетов я готов был простить ей планшет.

– Осмотрены все. Газ рассчитывали на собак, эфирным линиям он прошёл по касательной. Последствий нет.

– Тогда прошу включать меня в такие сводки сразу, – она сняла руку с Паскаля, и хамелеон недовольно приоткрыл один глаз. – Я работаю с этими пациентами. Я должна знать, от чего их лечу и от кого охраняю.

– Принято.

– И последнее, – Смолина посмотрела на закрытую дверь, за которой Любовь Степановна как раз напевала над посудой. – Про неё.

– Ей пока не говорим.

– Она хороший человек. Но я понимаю, о чём вы. Любовь Степановна, это сарафанное радио всего квартала. А такие тайны с радио несовместимы. Подождет.

Феликс на столике развернулся обратно, счёл инцидент с тисканьем исчерпанным и подвёл черту тоном председателя:

– Протокол собрания утверждён. В стационаре на одного посвящённого больше.

До вечера клиника снаружи работала как всегда. Тот же поток пациентов, тот же голос Любови Степановны в зале, тот же Феликс на жёрдочке в образе музейного экспоната. Сменилась механика под капотом.

Раньше Смолина тратила силы на то, чтобы «случайно заметить» нужный симптом, подгадать, оказаться у бокса в правильную минуту. Теперь она подходила к жёрдочке и вполголоса спрашивала:

– Как спал пятый бокс?

– Пятый бокс спал восемь часов с перерывом на водопой, – докладывал Феликс тем же уставным полушёпотом. – Аппетит удовлетворительный. Утром чесал шов задней лапой, дважды, пресечено. Жалоб на условия содержания не поступало.

– Спасибо, комендант.

Смолина вносила сводку в назначения, и приём двигался дальше. По моим прикидкам, на каждом стационарном пациенте мы стали выигрывать минут по десять, диагност с осведомителем такого класса работает вдвое точнее диагноста с одними глазами.

В зале при этом продолжался прежний театр. Стоило двери стационара открыться, Феликс каменел в чучело, Паскаль растворялся в цвет стеллажа, оставляя снаружи разве что кончик хвоста, по которому его местоположение знали только свои, и Любовь Степановна, заглядывая к нам с очередной карточкой, видела образцовое скучное медучреждение. Разница была в одном, теперь Смолина играла в этом театре на стороне труппы. Она вставала так, чтобы прикрыть от двери жёрдочку, а фразу к сове заканчивала за секунду до скрипа ручки, будто этому её тоже учили в Синдикате.

Один раз система прошла проверку боем. Любовь Степановна вкатилась в стационар без стука, с карточкой наперевес, ровно тогда, когда Феликс заканчивал сводку по седьмому боксу.

Смолина, не поворачивая головы, договорила его фразу вслух своим голосом, «…и назначим контроль на пятницу», и вышло так гладко, что Любовь Степановна ещё и похвалила её за привычку проговаривать назначения.

– Хорошая привычка, моя свекровь-покойница так борщ варила, вслух, – сообщила она и укатилась обратно, а Феликс проводил её глазами и впервые посмотрел на Смолину почти с уважением.

К середине дня я поймал себя на странном ощущении и не сразу подобрал ему название.

В собственной клинике мне стало легче дышать. Физически. Одним враньём в этих стенах стало меньше. Я таскал этот вес неделями, привык, врос, и заметил ношу только теперь, сняв её с одного плеча из трёх. За стеной оставались Вэллор и Любовь Степановна, но и минус одна тайна на круг оказалась ощутимой.

Под закрытие, когда поток иссяк и Любовь Степановна домывала полы, в дверь просунулась голова в пыльной кепке.

– Можно, Михаил Алексеевич?

Алишер вошёл, вытирая руки.

– Докладываю по итоговому обходу. Вентиляционное оборудование встало, Михаил Алексеевич. Вытяжки работают, фильтры стоят. Финальные косяки закрываем. Послезавтра я сдаю объект.

Это несомненно радовало.

– Пройдёмся? – предложил он, и мы прошлись. Полы отмыты, двери на доводчиках закрывались с сытым щелчком, в операционной Алишер щёлкнул выключателем, и бестеневая лампа залила комнату ровным светом без единой мёртвой зоны. – По смете вылезли на сорок тысяч сверху, я говорил, плитка подорожала. Остальное копейка в копейку.

– Сорок тысяч переживём.

Слова про сдачу были простые, рабочие, а прозвучали как салют.

Приточка, застрявшая на перевале, и лицензионный пакет, упиравшийся в несданное крыло, всё это сегодня кончалось. У долгостроя появилась дата «послезавтра».

– Дыру в линолеуме видели? – спросил я вместо благодарности, беречь Алишера от сантиментов было делом чести. – У порога, под ковриком.

– Видел, – Алишер вздохнул и уточнять ничего не стал, за это качество я его и держал. – Кусок остался от прихожей, закрою за час. В смету вписывать не буду. Пусть хоть немного покроет плитку.

– Тогда по рукам.

Я обвёл взглядом своих. Смолина стояла в дверях стационара, Любовь Степановна замерла со шваброй посреди зала, и обе смотрели на меня.

– Отлично. Значит, на послезавтра планируем праздничное открытие!

Швабра в её руках стукнула о ведро.

– Ой, та шо ж это делается, – Любовь Степановна всплеснула руками, и по залу как будто прибавили света. – Праздник! Сыночек, та я ж пирогов напеку, у меня и рецепт есть, на весь квартал духу хватит!

– Зафиксировано, – сказала Смолина, и по её ровному голосу было слышно, что фиксирует она с удовольствием.

– Та шо там пироги, – Любовь Степановна уже загибала пальцы, и в глазах её разворачивалась логистика. – Пироги это раз. Узвар наварим, чтоб не газировкой детей поить. Соседкам скажу, шоб со своими зверятами шли, у Зинаиды с третьего подъезда кот от ожирения мучается, вот и запишется заодно. Сыночек, а музыка будет? Без музыки шо ж за праздник.

– Музыка будет, – пообещал я, ещё не представляя, какая, и записал музыку в завтрашнюю повестку штаба.

Феликс на жёрдочке, при Любови Степановне безмолвный, вырос на треть и выпятил грудь. Праздник он, судя по осанке, уже считал вверенным ему объектом.

На улицу я вышел в девятом часу, вечер стоял тёплый, августовский, город выдавал такие напоследок поштучно, как премию.

Первым я набрал Саню.

– Шеф! – заорал он с полуслова, на фоне грохнуло железо, судя по звуку, гантель о пол. – Чего случилось⁈

– Случилось хорошее. Алишер послезавтра сдаёт крыло. Открытие планируем праздничное.

Сначала в трубке стояла тишина, потом её смело.

– Да! Миха, шеф, то есть… Я завтра приду! С утра! Какой выходной, ты чего, там же готовить всё надо, я приду!

– Приходи. Штаб в шесть утра, до открытия спланируем праздник. Денисову сам позвонишь?

– Уже набираю! То есть сначала тебе договорю, потом ему! Мих, у нас будет открытие!

Я дал ему время выговориться, а у самого мысли ушли куда-то вглубь. Было тепло в груди. В прошлой жизни он бы в это время бегал бы по очередному заказу, а сейчас радуется. Радуюсь и я вместе с ним.

– Мих, а торжественная часть будет? – не унимался Саня. – Ну, лента там, ножницы? Можно я…

– Ленту режет главврач по правилам.

– А подержать?

– Подержать можно.

– Да! – снова грохнуло, теперь уже, судя по звуку, кулак о стену. – Всё, до завтра! Я Денисову позвоню!

Ксюша новость приняла иначе, тише. Помолчала, и я услышал в этой паузе всё, что она вложила в наше крыло, и первые сметы, и ночи над лицензионным пакетом.

– Наконец-то, – сказала она. – Михаил Алексеевич, я завтра к шести тоже приду. Списки я начну сегодня, у меня уже три готовых, на гостей, закупку и на прессу.

– У тебя выходной, Мельникова.

– Вот в выходной и начну. Это же не работа, это праздник.

– Мельникова, тебя когда-нибудь переспорят, и я хочу присутствовать в этот момент.

– Записывайтесь заранее, – сказала она, и по голосу было слышно, что улыбается. – Очередь длинная.

Спорить с такой логикой было бесполезно, да и не хотелось.

Я убрал телефон и пошёл домой, через набережную, не срезая. Вода была тёмная, по ней тянулась дорожка от фонарей, у парапета целовалась парочка, и прогулочный кораблик проползал под мостом, светясь окнами.

Город жил свою обычную жизнь, и сегодня я шёл через эту жизнь своим человеком, без сводок в голове. Шёл и прислушивался к непривычному ощущению в собственной голове. Голова не строила планов обороны и не пересчитывала угроз. Домой я нёс хорошую новость, что у нас будет праздник.

Сколько недель я не приходил домой с таким грузом? Пожалуй, что и месяцев.

Олеся открыла дверь, пока я искал ключи, по шагам на лестнице она узнавала меня безошибочно.

– Судя по лицу, – сказала она, пропуская меня в прихожую, – либо ты выспался, чего быть не может, либо что-то произошло.

– Произошло. Алишер сдаёт крыло, послезавтра. Будет открытие, с гостями.

Дальше меня обнимали.

За ужином я рассказал ей и остальное, про Смолину с планшетом, про павшую маскировку, про то, как Паскаль сдал всю конспирацию за почёсывание. Олеся слушала, подперев щёку, и улыбалась

– Я почему-то так и думала, что она первая догадается. Она на вашу сову смотрела, с полным пониманием процесса.

– И ты молчала?

– А это не моя тайна была, – Олеся пожала плечами, и в этой простоте было всё её отношение к чужим секретам. Радовалась она искренне, в полную силу, расспросила про Алишера, про вытяжки, про то, кого зовём, и уже на кухне, разливая чай, прищурилась с хорошо знакомой мне хитринкой.

– Это прекрасно. Но, между прочим, за тобой должок. Обещанное свидание в ресторане на набережной никто не отменял.

– Помню, – я честно поднял обе руки. – Дай открыть клинику – и всё будет!

– Вексель принят, – Олеся составила чашки на стол и посмотрела на меня поверх заварника. – Но учти, проценты капают. С каждым днём просрочки ресторана становится на одно блюдо дороже.

– К открытию я разорюсь.

– Значит, не тяни с открытием, – Олеся подвинула мне сырники, и села напротив, подобрав ноги. – И учти ещё одно. На само открытие я приду. Гостьей. В платье. Имей в виду и не падай.

– Постараюсь устоять.

– Не обещай того, чего не проверял, – парировала она довольным голосом.

Диван принял меня тепло. Чай грел ладони, Олеся устроилась рядом, подоткнув под бок подушку, и я начал рассказывать ей про план завтрашнего штаба. Про пирожковую мобилизацию Любови Степановны, про бантик, который завтра грозит комендантской чести, про то, что Ксюша уже составила три списка, и на середине фразы про списки диван вдруг стал очень глубоким, голос Олеси отъехал куда-то за тёплую стену, и…

Проснулся я на том же диване, под пледом, укрытый до подбородка. За окном стояло раннее серое утро, на столике рядом лежала записка «Даже не думай уходить без завтрака» и накрытая полотенцем тарелка. Часы показывали пять двадцать.

Организм отчитался о приёме почти восьми часов сна и впервые за неделю не выставил никаких претензий. Завтрак я съел, как велено, записку сохранил, из записок Олеси у меня собиралась отдельная коллекция.

К клинике я подошёл без десяти шесть, ожидая застать под дверью двух заговорщиков.

В окнах горел свет.

Дверь была открыта, и в приёмной, при полном освещении, обнаружился весь личный состав. Ксюша за стойкой уже развешивала на пробковой доске распечатки со схемами зала.

Саня таскал от стены к стене стремянку, примеряясь к крепежу под потолком, гирлянду. У окна, со стаканом чая, стоял Денисов, в свежей рубашке, и вид у него был такой, будто шесть утра его личное штатное время.

А за стойкой регистратуры, рядом с необъятной сумкой, из которой уже тянуло сдобой, восседали Смолина и Любовь Степановна. За три часа до своей смены.

Я остановился на пороге и пересчитал их ещё раз, на всякий случай.

– Штаб был назначен четверым, – сказал я. – Присутствуют все.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич, – Денисов отсалютовал стаканом. – Александр вчера позвонил, изложил. Я рассудил, что планирование мероприятия без единственного человека, державшего в руках регламент публичных ветеринарных мероприятий, кончится штрафом. Прибыл к рассвету.

Я кивнул с одобрением.

– По регламенту сразу скажу главное, – Денисов отпил из стакана и перешёл в рабочий режим. – Публичное мероприятие на территории ветучреждения согласуется уведомительно, за сутки, форму я заполню сегодня. Животных посетителей на территорию праздника не пускаем без карточек, это нам же в плюс, заодно база пополнится. И никакого открытого огня, Михаил Алексеевич, никакого, я подчёркиваю, это отдельный пункт.

Пункт про огонь он выделил голосом так, будто заранее знал, с кем работает.

– А мы с Екатериной Андреевной шо, хуже? – Любовь Степановна уже несла мне навстречу пирожок. – Праздник у клиники, а мы дома сидеть будем?

– Михаил Алексеевич, я вас сориентирую, – Ксюша уже разворачивала на стойке главный список, и в глазах у неё горел огонь. – Три блока. Гости и пресса, угощение и оформление, программа. По прессе у меня два городских паблика подтвердились ещё ночью.

– Ты же спать пошла.

– Я и спала. Восемь часов, – она сказала это с достоинством не моргнув, и уточнять, в котором часу она рассылала паблики, я не стал.

Я стоял посреди приёмной с пирожком в руке и смотрел на все сразу.

Многих из этих людей я не вызывал. А их пришло пятеро, и каждый держался так, будто завтра сдают лично его мечту.

Где-то за такими картинами я и гнался всю прошлую жизнь, между операционными и кафедрами, да так и не догнал. Догнал во второй.

– Та шо вы стоите, сыночек, как неродной, – Любовь Степановна оглядела меня и вынесла вердикт на весь зал. – Та у нашего сыночки доброты на весь квартал хватает, потому и люди к нему липнут, и звери, и вся эта орава в шесть утра припёрлась!

– Орава! – возмутился Саня со стремянки. – Я, между прочим, штаб!

– И птичку нашу приоденем, – Любовь Степановна кивнула на жёрдочку. – Бантик ей повяжем, шоб нарядная сидела.

Я успел испугаться за конспирацию всерьёз. Бантик. На коменданта объекта. При всём личном составе.

Феликс выдержал. Перо не дрогнуло, только зрачки сузились до булавочных головок, и по ним весь посвящённый штаб прочитал, чего ему стоила немота именно сейчас.

Феликс при Любови Степановне держал образ обычной птицы, но сидел грудью колесом, и по этой груди было ясно, что праздник комендант уже мысленно возглавил, утвердил и присвоил ему гриф.

«…все пришли… хорошее утро… стая в сборе…»

Шипучка перетекала по стойке от одного к другому, собирая свою дань поглаживаний со всех по очереди, и даже Денисов, дождавшись, пока никто не смотрит, коротко почесал мимика за ухом.

Пуховик лежал у стены, обозревая сбор, и его хвост мёл пол в ровном довольном ритме.

Смолина с Любовью Степановной ушли готовить зал к приёму, а мы вчетвером, я, Ксюша, Саня и Денисов, отправились принимать владения.

В новом корпусе работала, теперь уже по-настоящему, приточка, воздух шёл чистый, с лёгким холодком. Бригада Алишера доводила последнее, двое рабочих сдирали со стеклопакетов защитный скотч, ещё один выносил к отдельному входу последние мешки мусора.

Мы шли по корпусу медленно, как ходят по музею. В операционной Денисов задержался, обошёл стол по кругу, поднял глаза на бестеневую лампу и выдохнул с чувством человека, отработавшего полжизни под мигающими светильниками.

– Вот теперь, Михаил Алексеевич, нам сюда можно звать кого угодно. Хоть Дронова, – сказал он.

Дальше коридор вёл мимо второго светлого смотрового кабинета, окнами во двор, и в конце обнаружилась комната, на двери которой Алишер уже привинтил пока пустую табличку.

Саня открыл дверь и залип.

– Ординаторская, – произнёс он с той интонацией, с какой другие люди говорят «море». – Тут будет диван. Вот тут, у стены. А тут холодильник, и в нём никакой вакцины, только человеческая еда. И чайник. Миха, у нас будет ординаторская, ты понимаешь, что это значит? Это значит, мы настоящая клиника!

– И график дежурств на дверь, – Саня вошёл внутрь и развёл руками, расставляя невидимую мебель. – Настоящий, с фамилиями. Дежуришь, значит, твой диван, твой чайник, твои тапки. И печенье в жестяной банке, как в приличных местах. Я в мажорской конторе такую видел, у них там даже кофемашина была, но кофемашина это уже следующий уровень, до кофемашины дорасти надо…

Стоял он в пустой комнате, а видел, судя по глазам, уже обжитую, с диваном, с кружками на полке, с той самой жестяной банкой.

– Соберись, – я хлопнул его по плечу. – Диван ещё заслужить надо.

– Я его уже присмотрел, – сознался Саня без тени раскаяния.

Ксюша тем временем развернула планшет с первым из своих списков и перешла к делу:

– Нам нужно грандиозное открытие! Такое, чтобы весь город узнал, что мы расширились и стали Клиникой!

– До клиники еще нужно документы собрать, – отрезал я. – А пока мы разросшийся в размерах пет-пункт.

– Ага, как же. Грандиозное, – Денисов поправил очки, и в голосе заскрипел его прошлый административный опыт. – С Флаберсами-то под боком! Они нам весь праздник испортят.

– С мажорами мы справимся. А вот громкая реклама нам сейчас точно лишней не будет, – сказал я и задумался.

Реклама нам была нужна позарез, и не ради красивого жеста. Каждый клиент, пришедший к нам до их отъезда, уносил свои деньги мимо кассы «Эволюционариума», и каждая громкая новость о нас сдвигала внимание квартала с их витрины на нашу. Праздник открытия в этой арифметике становился ходом, о котором я вчера говорил себе на набережной.

– По форматам у меня три варианта, – Ксюша листнула список. – Классика, шарики и скидка на первый приём. Средний, день открытых дверей с экскурсией по новому корпусу. И максимум, праздник двора, с угощением, ветеринарным ликбезом для детей и бесплатным экспресс-осмотром.

– Шарики трогательно, но мимо, – Денисов загибал пальцы. – Экскурсия хороша для взрослых владельцев. А вот экспресс-осмотры я бы считал крючком, человек, чей кот один раз побывал в наших руках бесплатно, во второй раз приходит платно. Проверено.

– Значит, максимум, – кивнул я. – Праздник двора. Осталось придумать, чем этот двор собрать. Афиша у подъезда людей уже давно не собирает.

– У меня есть идея! – Саня влетел в разговор с горящими глазами, оторвавшись от двери будущей ординаторской.

– Нет, – сказали мы хором с Ксюшей.

– Ну чё вы! Крутая же идея!

– Знаю я твои идеи. Опять вентиляция?

– Точно нет! – отрезала Ксюша.

– А я бы послушал, – сказал Денисов. – Чисто из научного интереса.

Саня выдержал паузу, оглядел аудиторию и торжественно воздел палец.

– Мы подожжём район! – заявил он.

– Я же говорила – фигня и уголовщина, – Ксюша закатила глаза.

– Да уж, лучше бы я не спрашивал, – вздохнул Денисов.

Повисла пауза.

Я стоял у окна нового корпуса и смотрел на улицу. Квартал просыпался, дворник у соседнего подъезда разматывал шланг, а напротив, через дорогу, наливалась утренним золотом чужая вывеска, за которой сидели люди, оплатившие кражу моего зверя. Идея Сани, вопреки всем законам здравого смысла, поворачивалась в голове и укладывалась.

– А знаете… в этом что-то есть.