Текст книги "Легион"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Я вскочил и пошатываясь, кинулся за ним. Но, как бы быстро я ни бежал, он постоянно оказывался далеко впереди. За моей спиной раздались выстрелы, но я не обратил на это внимания. Под утро, я свалился в песок и понял, что никакого проводника не было.

Солнце поднималось и начинало палить. Хочешь, не хочешь, а надо было возвращаться к воде.

На подходе к лагерю я наткнулся на мёртвого верблюда с вьюком на спине. У него в брюхе были пулевые пробоины. Чуть дальше лежал один из чабанов. Под ним расплывалось рыжее пятно. и начинали кружиться мухи.

Второй чабан сидел возле погасшего костра. Вокруг него бродили и мекали овцы. Он опирался спиной на вьюк. Под халатом у него что-то топорщилось, и он держал это руками. Глаза были открыты, и под коленом лежал карабин. Я остановился.

– Подойди, мальчик, – сказал чабан.

Я осторожно приблизился и увидел, что под халатом у него лежат его внутренности. Он слабо шевелил пальцами, чтобы отогнать мух. На указательном пальце его правой руки сверкал красный камень.

– Возьми, мальчик, – сказал чабан.

Он снял перстень с пальца, и перстень выкатился из его ладони в песок. Потом он закрыл глаза и умер.

Я так никогда и не узнал, что там произошло. Мёртвых я закопал в песок. Во вьюках оказался опиум-сырец, кусками. Второго верблюда я не нашёл.

Я оставался возле лагеря, прячась неподалёку, пока приехал Мурад с тремя закутанными бабами, чтобы собирать урожай. Я отдал ему и то, чего он не сеял, и рассказал всё. За всё про всё, я получил двадцать тысяч рублей, что было чудовищной суммой, по тем временам и вскоре уже плыл через Каспий в каюте «люкс» и разодетый так, что бывшего «дембеля» во мне не опознал бы и самый опытный пограничник. А красный камень я до сих пор ношу на указательном пальце правой руки. Если приблизить его к глазу, то можно увидеть внутри человека, который идёт в гору с камнем или мешком на спине.

Голова 6.

Теперь я расскажу, как поэт и романтик впервые убил человека. К моему оправданию у других романтиков, сообщу, что произошло это, как бы, на дуэли, из-за женщины. Правда, этой женщиной оказалась моя собственная сестра и защищал я вовсе не её честь, а своё право собственности, что снижает тему от романтических высот в довольно инфернальные глубины. Но, ведь мы и идём вниз, господа, путём всякой плоти.

На этом этапе, настало время объяснить литературно-образованному попутчику, почему я повествую кругами, а не придерживаюсь единства времени, действия и места, как учили в университете. Потому, что всё, чему нас учили в университетах – чушь. Потому, что доверять можно только тому, чему учит собственная кровь. Потому, что этот рисунок, нарисованный моей собственной кровью – не литература, он не поддаётся расшифровке в линейном времени.

Плюнув в сторону общественного образования, как выходя из общественной уборной, я испытываю необходимость помыть руки. Где время? Время, которому нас учили, как фундаментальной основе мира, потраченное нами на изучение пустопорожней учёности учителей, где оно? Я смотрю на циферблат своих часов и не вижу там никакого времени. Когда мои твёрдые пятки протирают дыры в моих носках, – я выбрасываю носки и покупаю новые. Причём здесь время? Я вижу день-ночь, я вижу смену времён года, я вижу круги и не вижу никаких линий. Линейное время, – это грандиозная фикция, способная на реальное убийство. Оно началось с ожидания Мессии, с жизни, отложенной на потом, с убийства настоящего момента и каждым мигом своего существования убивает жизнь. Китай не допустил Христа в свой круг и потому Срединная Империя вечна. Индия отказалась спасаться на обломке христианства, она обновляется в вечных циклах – и потому она вечна. Европу  захлёстывают напором племён волны реальности, не признающей прямых линий, время Европы кончается, как и напророчили её пророки. Вы можете сколько угодно плевать в вероломного Христа, в бога и мать, но мы все тонем на обломке круга времени, вдребезги разбитого христианством, мы продолжаем отсчитывать историю от Рождества Христова и сверять свою судьбу по лживым христианским часам. Бросьте часы в воду, сейчас. Прыгайте в волны и вы спасётесь, если не утянет на дно груз вины и греха. Сбросьте балласт. Смерти нет, воздаяния нет. Вы можете жить вечно, в круге вечного возвращения в этот прекрасный и блистающий мир. Он принадлежит вам, не отдавайте в чужие руки. Гребите, гребите его под себя и никто не посмеет сказать вам: «Нет!»

Я плавал в зелёных волнах Азовского моря. Стрелки часов описали круг. Деньги уплыли и очень быстро, теперь я работал матросом на барже, возящей агломерат из Мариуполя в Бердянск. Быть матросом, – это очень романтично, не так ли? На сцене моей жизни снова сменились декорации.

На берегу меня ждала моя Ассоль, – моя сестра Эвелина, которую я обнаружил работающей официанткой в приморской кафешке. Ей едва исполнилось семнадцать лет, но она уже была весьма опытной в делах Амура и Венеры. Я это как-то упустил. Разница в четыре года, это большая разница, между детьми, растущими в одной семье. Я её не слишком замечал, а когда мы снова увиделись после моего двухлетнего отсутствия, передо мной предстала секс-бомба. Почти голая, учитывая время и место действия.

Я вышел из зелёных волн, на моей груди незримо болталась героическая медаль. Эвелина скромно сидела на тряпочке, сдвинув загорелые коленки, рядом с ней стояло небольшое, литров на пять, ведёрко «барбасянки», – местного красного вина.

Ни словом, ни действием, между нами ничего не было, но имело место быть, существовало мощное сексуальное напряжение, – вот-вот ударит молния.

А тут появляется её приятель, такой же матросик, как и я, только учащийся в «шмотке» – школе морского обучения. На лето, он нашёл себе работу по прокладке водопровода на частной хате в этом посёлке. На свою и мою голову.

Красное вино, красный закат, красная кровь, – знакомо всё это.

На закате кровь ударила в голову, пацан никак не хотел понять, что герой, это я, а не он, он попытался провести Эвелину домой. Я перехватил его за руку.

Эвелина ушла. Мы остались вдвоём на пустынном берегу. Я ударил его всего пару раз. Но, видно, не туда попал. Или он попал не туда. Или такая была наша судьба.

У него из уха вытекла капля крови, он не дышал. Я взял его за горло, отплыл с ним далеко в море по красной солнечной дорожке и там отпустил.

Потом я нашёл Эвелину. В ту ночь наше семейное положение изменилось, но мы не стали это афишировать.

Голова  7 .

Здесь самое время рассказать о том, как я боролся с преступностью в рядах милиции.

Мне всё давалось легко. И отбиралось тоже. Я поступил во второй раз – в университет, на этот раз, и кончил, почти без проблем. Меня выгнали всего только раз, но я восстановился, отпахав год в шахте. Я всегда восстанавливался, как Феникс. Я был активный юноша и с первого дня учёбы нанялся на работу во вневедомственную охрану. Ночью я работал и трахался, днём трахался и пьянствовал, а в перерывах спал на лекциях. Мне казалось, что это и есть жизнь настоящего студента, с которой я был знаком по книгам настоящих писателей. Получив красивый диплом, я получил и красивую работу – переводчиком, в закрытом конструкторском бюро. Но переводить из пустого в порожнее было скучно и я пошёл наниматься в милицию. Меня сразу отправили в Питер, на курсы уголовного розыска, – мордой вышел. Мне удалось проучиться два месяца, после чего курсы были преобразованы приказом министра в батальон специального назначения № 16 и переброшены в Карабах. В Карабахе войны ещё не было, но на окраинах Агдама уже постреливали. Днём мы охраняли госучреждения, а ночью патрулировали улицы. Блин, я всю жизнь кого-то охранял.

Однажды, ко мне подошёл армянин и попросил защиты. Семью он уже отправил, но каждую ночь ожидал нападения. Работа заключалась в том, чтобы посиживать у него дома, попивая кофе, вместо того, чтобы болтаться по улицам. Хорошая работа. Он был владельцем кофейни.

Я был замкомвзвода, а при патрулировании – старшим патруля и сам решал, куда идти. Моими начальниками были мало что смыслящие в таких делах полугражданские люди – преподаватели курсов.

Каждую ночь армянин накрывал богатейший стол. Однажды, кто-то шибанул по тарелкам и бутылкам из дробовика, через окно. Я выпустил в ответ полмагазина. Потом нашёл под окном пятна крови, но трупов не было.

Перед отлётом в Питер, наниматель дал мне приличную пачку баксов, с которыми я тогда не знал, что делать и две литровые фляги двадцатилетнего коньяку, который я не мог оценить. Настоящий коньяк не имеет ничего общего с тем, что продаётся в магазинах. Он чёрный, спиртовой крепости и пахнет не так. Мы выпили его в десантном самолёте, без обшивки, там было очень холодно. Доллары я разделил поровну, свои потом потерял. За всё про всё, у меня остались три дробины в ноге, две потом вышли сами, одна сейчас катается под кожей – на память.

Экзамены мы сдали в форс-мажорном порядке и разъехались по домам, я сбежал на неделю раньше срока, потому, что меня ждала Эвелина.

Приехав домой, я обнаружил, что меня никто не ждёт в мною снятой квартире, оставил пакеты с подарками под дверью, за которой Эвелина трахалась с очередным матросиком и ушёл начинать новую жизнь. Всех не перебьёшь.

К работе я приступил очень серьёзно, я на самом деле верил, что буду «хранить и защищать». Я тянул на себя всё одеяло, мне казалось, что я представляю собой всю милицию. Мой начальник, очень толковый старый опер, говорил мне : «Открыл дверь в контору – начинай работать. Закрыл за собой дверь – забудь про работу. Иначе, сгоришь.» Но, я так не мог. Я думал о работе 24 часа в сутки, даже когда спал. Мне было стыдно смотреть людям в глаза, если я не мог помочь. Однажды, я отдал свои часы пацану, взамен тех, что с него сняли и не раз отдавал свои деньги бабушкам, у которых вытащили кошелёк в трамвае. Я метался, как угорелый, когда под дверями моего кабинета выстраивалась очередь плачущих потерпевших, пытаясь всех утешить и всем услужить. Мой начальник говорил мне: «Люди стоят в очереди в ЖЭК. Люди стоят в очереди в исполком. Люди стоят в очереди везде. Постоят и здесь. Чего ты суетишься?» Но, я так не мог. Я был плохим опером. Я раскрывал преступления, получал благодарности и обо мне писали в газетах. Но, я так и не смог нарастить шкуру, чтобы не чувствовать чужих страданий. Или просто встать на уровень с простыми людьми, чтобы не чувствовать себя Богом, который отвечает за всё и может помочь всем. Во мне было слишком много чувства и слишком много гордости. Тогда я ещё не понимал, что Бог, – это кусок льда, который помогает тем, кто на нём стоит. Я был добр добротой ребёнка, отбирающего мышку у кошки и стыдлив стыдливостью гордеца. Я уже успел сделать многое из того, что считается смертным грехом, но и немало конкретного добра, которое человеческий закон считает злом. Я отмазывал от тюрьмы несчастных пацанов, вся вина которых состояла в том, что в кармане была ветка конопли. Я защищал малолетних проституток от их старших сестёр по профессии и от своих товарищей по милицейской дубинке. Сёстрами я пользовался без зазрения совести и совершенно бескорыстно, а перед товарищами мне было стыдно, за то, что я такой беспонтовый. Поэтому, я иногда делился с ними собственной зарплатой, выдавая её за взятки, полученные от блядей и наркоманов. Товарищем я всегда был хорошим.

Воры и аферисты мне были интересны, с некоторыми из них я приятельствовал. Один бригадир напёрсточников оказался бывшим афганцем. У меня был настоящий друг – старый фальшивомонетчик, сидевший ещё при Сталине. Я обнаружил, что самой никчемной частью криминального мира являются убийцы и, в особенности, киллеры. Киллеры брались убить человека за три копейки и не могли справиться, убийцы плакали на допросах. Немногочисленные случаи, когда я получал удовольствие от самой грязной части ментовской работы – выбивания показаний, приходились как раз на эту человеческую мразь. Воры никогда не плакали, поднять руку на фармазона было просто невозможно.

Вымогать деньги мне всё ещё было стыдно, но я научился принимать плату за хорошо сделанную работу. Нашёл угнанную машину, – получи премию. Нашёл партнёра, сбежавшего с чужими бабками, – получи процент. Один деятель даже подарил мне «жигуль», за такое дело.

Моя работа пришлась на такой момент, когда старое время уже заканчивалось, а новое ещё не наступило. Но, когда новое время понеслось вскачь, в милиции всё начало сыпаться под его копытами. Старые опера уходили, на их месте появлялись какие-то непонятные люди, единственной целью которых было – «бабло». Они не были похожи на ментов. Они не были похожи на воров. Они были похожи на швейцаров. Они были жадными, мелкими и корыстными. Работать они не умели, выбить деньги или показания они не умели, зато умели принимать чаевые. Разговоры в конторе  шли уже не о работе, не о бабах, не о выпивке. А только о том, какой «крутой» кого посетил и сколько дал от своей «крутости». Они шуршали за закрытыми дверями своих кабинетов, как крысы, делиться они не умели, в конторе воняло крысами.

Однажды, выходя из фотолаборатории, я услышал властный стук шагов и подобострастный шумок. Двое моих  «товарищей по палке» смотрели в кашемировую спину человеку, удалявшемуся по коридору, и шушукались: «О-о-о, это Иванов, Иванов!» Человек по-хозяйски распахнул дверь в следственный кабинет и вошёл. Я успел увидеть профиль моего друга детства и сокурсника, Сашки Иванова.

Я заперся в своём кабинете, сел и задумался. Что я тут делаю?  Я работал всерьёз и на износ, но в глубине моей души, всегда таилось чувство, что это только игра и декорации сменятся сами собой. Но, ничего не менялось, это тянулось уже семь лет, я заигрался, я стал игроманом. Что я тут делаю, за этим обшарпанным столом? Ведь по происхождению, по воспитанию, по образованию, по уму, наконец, – я был на десять голов выше, тех мелких ментов, которые меня окружали. Это мне они должны были смотреть в мою кашемировую спину и низко кланяться. Что-то было не так.

Переломный момент в моей милицейской судьбе произошёл после встречи с Танитой.

Я забрёл на цыганский посёлок, чтобы выцепить мелкого урку, спрыгнувшего с подписки о невыезде. Возле ворот дома сидела древняя старуха, которая на все вопросы только мотала беззубым ртом. Я без спросу толкнул калитку и вошёл во двор.

Там кругом были розы. Навстречу мне по дорожке шла женщина. Она была одета во что-то цветное, но не по-цыгански.  У неё были длинные чёрные волосы с серебряными нитями и яркие серые глаза. Я начал напористо задавать вопросы. Она молча указала рукой на стол и скамейки под яблоней. Мы сели. На столе стоял медный самовар. Больше я ничего не помню.

Я обнаружил себя уже идущим по улице к своему райотделу. Зашёл к себе в кабинет, начал заниматься какими-то бумагами. Под конец рабочего дня, сунул руку в карман и нашёл там пачку денег. Их было ровно столько, сколько мне требовалось, чтобы отдать долг. Тогда я вспомнил, – ровно до самовара. Потом был провал.

Ночь я не спал, всё думал, как это могло произойти и что вообще произошло.

На следующее утро я снова был на посёлке. Бабка сидела, как привязанная. Я вошёл внутрь. Ни в доме, ни во дворе никого не было. Я попытался расспросить соседей. Тот, кто пытался задавать вопросы на цыганском посёлке, меня поймёт. Глухо, как в танке.

Голова 8.

Но, я был упорен. Я приходил каждое утро, каждый вечер, каждый день. Каждый раз, дом был пуст. Каждый раз, я приносил бабке гостинец: кулёк конфет, чекушку, пачку сигарет. Наконец, наступил день, когда я толкнул калитку и нос к носу столкнулся с  Танитой. Я знал имя, хотя и не помнил, откуда.

– Ну, что ты хочешь? – сказала она.

Я растерялся и ляпнул первое, что пришло в голову:

– Погадать хочу.

– Ты не хочешь, – сказала она.

– Ну, хочу научиться, – поспешно сказал я.

– Тебе нечему учиться, – сказала она.

– Долг хочу отдать, – сказал я.

Это был мой последний аргумент. В кармане у меня, действительно, лежали деньги.

– Ты уже ничего не должен, – сказала она.

Я начал заводиться. Я был серьёзный опер, мужчина и боец. Я её соплеменников по полу размазывал у себя в кабинете. А эта цыганка разговаривала со мной, как с холопом.

– Я хочу…, – угрожающе начал я, не зная, как продолжить, но готовый кончить криком и матом.

– Чтоб хуй стоял и бабки были, – сказала она.

Я опешил. Это настолько соответствовало уже слышанному и всему моему способу жизни, что прозвучало, как треск дубины по лбу.

– Так и будет, – сказала Танита, – ты меченый. Но выше тебе никогда не подняться. У тебя кровь в глазу. Уходи.

Я повернулся и ушёл.

Но, освободиться от неё я так и не смог. Она выглядела старше меня лет на семь. Она выглядела холодной. Но, моя зацикленность на этой женщине доходила до эротических галлюцинаций.

Через два дня я напился вдрызг и ночью приехал на цыганский посёлок. За поясом у меня был пистолет. Я готов был ломиться в калитку, но она распахнулась от первого толчка. Я двинулся к дому.

– Иди сюда, – раздался голос из темноты.

Танита сидела на скамейке под деревом.

– Садись, – сказала она. – Ко мне не притрагивайся. Тебе надо уходить с этой работы. У тебя есть ещё год. В это время можешь делать, что хочешь. Но, потом тебя убьют или ты сядешь. Держись подальше от воды и от оружия. Твоё оружие опасно для тебя самого. Иди домой и ложись спать. Не пей. Вода, водка и железо опасны для тебя. Утянут на дно, утонешь. Ещё год, делай что хочешь, тебе ничего не будет. Потом срок выйдет. Уходи теперь, нигде не задерживайся, ложись и спи.

Всё оказалось правдой.

Огонь борца за справедливость во мне отгорел полностью, та ночь погасила последнюю искру. Я пустился во все тяжкие. Я не просто брал взятки, – я нагло дербанил их. Я даже торговал изъятой наркотой. Я мог бы стать богатеем, если бы деньги не утекали сквозь мои пальцы, как вода. Деньги тоже были моим врагом. Чем больше их было, тем хуже становилось мне, и тем хуже становился я. Я грабил грабителей прямо на улице и залазил в карман карманным ворам. Я принуждал и без того потерпевших гражданок, к половому акту в извращённой форме прямо у себя в кабинете. Вокруг меня все делали то же самое, только не так нагло. Но, они падали, как кегли: умирали, спивались, садились в тюрьму. А мне было, хоть бы хны. Какое-то время, я даже продолжал числиться в передовиках розыска. Но, я не внял двум предупреждениям, – не бросил пить и не исполнил срок. Поэтому, когда срок исполнился, я сам оказался в розыске, сидящим на волгоградском вокзале, полупьяным и без копейки денег.

Меня спасла одна местная девка. Она взяла меня к себе жить. Я её трахал, а она меня кормила. Её брат оказался браконьером, старшим бригады. Она меня пристроила к этому делу. Два месяца я ловил осетра на Волге и питался чёрной икрой. Мне ничего не платили, работал за еду и спирт. Но, когда Эвелина прислала мне денег, я тут же бросил свою благодетельницу и свалил домой. Официально в розыск меня не объявляли, искали по-семейному и по моим понятиям, прошло достаточно времени, чтобы коллеги поутихли.

Кстати, на Волге я тонул. Ночью, в ноябре. Кованый крючок от браконьерской снасти ухватил меня за ладонь и потянул на дно. Но, я выдрал его и выплыл. Не судьба, значит, утонуть в Волге. Шрам остался, как стигмат.

Голова 9 .

В воде я не утонул, теперь я снова возвращаюсь к железу и крови – по кругу. Мои стигматы – настоящие, но я никому не навязываю их, как средство искупления.

До Искупителя люди не умирали. Линейное чувство времени отсутствовало. Каждый человек жил в процессе вечного возрождения в циклическом времени. Христос положил конец этому. Теперь каждого ждёт суд. А после приговора, – либо райские кущи, либо адский котёл. Либо ты вечно поёшь хвалу, либо вечно кричишь от боли. Никакого исхода. К этому можно было бы отнестись, как к страшной и глупой сказке. Если бы события физики, эволюция видов, история, политика и экономика не происходили внутри фиктивного христианского времени. Если линейное время, это фикция, то всё, что находится на линии, – это математическая точка, не имеющая реального существования. Христиане живут внутри мыльного пузыря, который называют реальностью. Если вы не ходили в церковно-приходскую школу и не стучали лбом в пол, это не значит, что вы избежали ловушки. Каждый, кто родился в таком-то году от Рождества Христова, – родился в клетке. Каждый, кто умрёт в таком-то году от Рождества Христова, пойдёт в ад или рай, – что в сфере христианской вечности не имеет никакой разницы. НАВСЕГДА  – это ад, в любом случае. Там, где нет изменений, нет жизни. Христианство – это вечная смерть. Дело не в конфессиональной принадлежности к христианству. Дело в изначальной порочности христианской цивилизации, в основе которой лежит грязная, лживая и подлая идея, убивающая жизнь, как вирус.

Антихрист встречает вас на каждом углу, он предлагает вам жизнь, в колесе вечного возрождения в этом блистающем мире, – как огонёк зажигалки. Но, вы проходите мимо, вы полагаете, что это какой-то очередной псих, у вас есть более важные дела, вы идёте в банк, на работу, в милицию, вы идёте к своему гробу.

Вы полагаете, что ветхозаветное ожидание Конца Света осталось в прошлом на шкале времени? Вы ошибаетесь. Оно переместилось в эмпирический быт настоящего, вполне внеконфессиональный и атеистический. Теперь вы ожидаете катастрофы: ядерной, экологической, политической, экономической или пришельцев из космоса. Ваши ожидания подогревают средства массовой информации, – чтобы вы, упаси Господь, не уклонились от генеральной линии. Уклонистов быстро возвращают в стойло – в ожидание зарплаты, пенсии, отпуска, окончания выплат по кредиту. Вы ожидаете. Вы родились в яме, живёте в яме и сдохнете в яме, даже если там полно жратвы, пойла и есть интернет.

Эй, кто-то там, наверху, протягивает руку! Что?! Да у него рога!!! Нет, я лучше тут посижу.

Я бы вполне мог остаться в окопах Сталинграда, учитывая, что именно там и тогда люди начали неплохо зарабатывать на железе. Но, из руки сестрицы капнула денежка, и я решил выпрыгнуть.

Не всякое стоит принимать и доверять можно только тому, чему учит собственная кровь. Но, собственная кровь научила меня, что даже ей верить можно не всегда. Всё, чему учили меня мои мать и отец, было ложью. Отец ещё и ненавидел меня за непокорство, что я по наивности принимал  за отцовскую строгость и справедливость. Я всегда существовал на периферии семьи, как волк и навсегда остался блудным сыном, который нашёл себе другого отца.

Эвелина не лгала. Она всегда была честной, чистой и естественной, как кошка или язык пламени, что я по глупости принимал за дерзость и вероломство. Она просто никому, ничего не была должна, ей не было нужды лгать или испытывать чувство вины. Я давно мог бы многому научиться у неё, если бы хватило ума. Но, мой ум был замутнён рассказами матери о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, которые оказались благоглупостью, – девочек вовсе не стоило пропускать вперёд. Мой ум был замутнён наставлениями отца, относительно чести и достоинства настоящего мужчины, которые оказались слюнявой белибердой и не принесли мне ничего, кроме множества унижений и неприятностей в жизни. Эвелине, каким-то образом, удалось избежать загрязнения мозгов, она сохранила свою внутреннюю экологию чистой и осталась без изъяна. Наверное, к этому надо иметь талант, которого у меня не было. Или просто родиться женщиной. Некоторым мужчинам требуются стигматы на руках и в сердце, чтобы впустить истину. Некоторым женщинам хватает дополнительной дырки, которую они имеют от рождения. И я и сестра всегда делали, что хотели, но на ней это не оставило ни малейшей царапины. Жизнь только отгранила её до блеска и сделала острее, как алмаз, которым режут сталь. Да, моя Эвелина пускала мне мою собственную кровь, но этой крови можно было верить.

Вернувшись из своего персонального Сталинграда, я застал сестрицу за очередным «матросиком». На этот раз, им оказался друг моего детства и сокурсник по университету Саша Иванов, – тот самый, чья кашемировая спина  увела меня из коридоров конторы.

Теперь Саша торговал растворителями и весьма преуспевал. В то время можно было торговать чем угодно, поскольку предметы торговли сваливались в руки торгашей почти на халяву – из настежь распахнутых закромов Родины. Родины у меня уже не было, я мог торговать только тем, что осталось, – самим собой. Эвелина свела меня с бывшим другом, с которым нас развела жизнь, и я вновь оказался при деле.

Прошу заметить, что это были «дикие 90-е», никакого легального бизнеса тогда не существовало. К финансам у меня способности полностью отсутствовали, при Саше я был чем-то вроде личного самурая: охранял его тело и карман, ездил на «стрелки» и крышевал бизнес от бывших коллег, уже благополучно и незабесплатно забывших, что имели на меня зуб.

Дурные деньги валили валом, мой работодатель и почти родственник жадностью не отличался. После дел наших грешных, мы обычно нажирались с ним, как свиньи, в его офисе.

Однажды, он рассказал мне печальную историю.

Саша был женат и как ни странно, любил жену свирепой любовью самца-собственника, что ничуть не мешало ему содержать Эвелину и приводить в офис проституток, с которыми мы вместе развлекались. Неразменная жена оставалась при этом, – как портрет Пикассо, запертый в швейцарском сейфе. На эту драгоценность покусился негодяй, – Сашин деловой партнёр, он же скрытый конкурент и явный друг семьи. Вместо того, чтобы просто дать ему отмот от дома и по рылу вслед, ревнивец замыслил окончательный Endlosung , – завалить козла. За рога он готов был отдать 25 тысяч баксов, поскольку сам не знал, с какой стороны за них взяться, да и кишка была тонковата. Унюхав моё принципиальное  согласие,  работодатель включил в эту приятную сумму, ещё одну полезную услугу – спалить бывшую бензоколонку, в трюмах которой, конкурент и компания держали свои растворители.

Должен отметить, что в моей заинтересованности, корысть играла не главную роль. Моими мотивами были почти те же самые, что и при решении идти на войну. Мною двигало нездоровое, как ребячий онанизм, любопытство к насилию, которое так часто эксплуатирует государство в своих войнах и стремление крутнуть «русскую рулетку» – основной мотив всех русских бандитов того времени.

А бывшие интеллигенты, вроде моего бывшего работодателя, всегда склонны ненужно проливать кровь, там, где можно обойтись просто разбитым носом. У них отсутствует понимание грани между виртуальным и реальным. Если можно убить, просто двинув «мышью» и не запачкав рук, – они это делают, не задумываясь. Когда такие лирики лезут в политику, они начинают делать страшные вещи. А Саша, впоследствии, полез. И преуспел. Я полагаю, что именно такие люди и являются Злом в чистом виде, – Злом, которое клянётся на Библии. А вовсе не психопаты, поджигающие церкви.

Голова 10.

С клиентом я управился легко.

В то время, машины ещё держали в гаражах. Гаражи были кооперативными. Кооператив представлял собой скопище шлакоблочных и железных сараев. Охрана состояла из бабки в будке на въезде. Попасть туда можно было через забор или дыру в заборе.

Я просто ждал клиента в щели между гаражей. Когда он вышел из машины, я воткнул ему в затылок кровельный гвоздь, вбитый в обломок доски. Потом уложил на спину. Человек споткнулся в темноте, упал неудачно – на гвоздь. И умер. А я ушёл тем же манером, через забор и меня никто не видел.

А вот с бензоколонкой произошёл обвал.

Бензоколонка была когда-то ведомственной и находилась на территории завода железобетонных конструкций, за забором. Как устроены бензопроводы, я понятия не имел. Поэтому, решил взорвать на хрен, главный объект, – цистерну, врытую в землю. Со взрывчаткой я дела тоже никогда не имел. Меня, конечно, научили в армии, как кидать гранату и всё. Я решил воспользоваться тем, что было знакомо. Прикупил пару ручных гранат, по 25 баксов, за хозяйские деньги. Но, потом понял, что крышку цистерны такими зажигалками не взять. На ней был какой-то хитрый запор, с которым я так и не смог разобраться, разбираться приходилось в темноте. В то время аммонит был легко доступен, я знал, где его взять и недорого – на шахте. Там ещё сидели мои прежние собутыльники, хотя шахты уже стояли, почти все. Я приобрёл восемь палок аммонита по цене двух гранат плюс поллитра. Поллитру распили, остальное я упаковал в канистру, прихватил ещё одну и отправился рыбу глушить. Во второй канистре была вода, через крышку первой я пропустил медный провод, закреплённый на кольцах детонаторов. Провода было метров 70, я полагал, этого хватит, с запасом, а воду залил в бомбу уже примотанную скотчем к крышке цистерны, у меня не было уверенности, что вода не испортит детонаторы гранат.

Потом я залёг за кучу мусора и дёрнул за верёвочку. Ничего не произошло. У меня до последнего момента не было уверенности, что бомба сработает. Но, самопальные бомбы имеют свойство срабатывать, когда дурак думает, что уже пронесло.  Кстати, после убийства клиента, у меня был сон, что никакого убийства не произошло, и я очень радовался по этому поводу, во сне. Такие вот, фордыбасы психики.

Вспышку я увидел даже через закрытые веки. Взрыва не услышал, было чувство, как будто по ушам ударили подушкой. Потом все чувства пропали.

Когда я очнулся, всё вокруг пылало. Взрывом  меня перевернуло на спину, я видел горящие облака. И ничего не слышал. И не помнил. Где я, что я, что произошло? Память вернулась позже, а сразу я вскочил на ноги и побежал прочь от огня, земля тоже горела.

Наверное, меня вырубило основательно, потому что  уже успели подъехать пожарные машины и менты. Я выскочил прямо на пожарную машину, а за ней стояла ментовская. Я сходу не понял, где что, мигалки-то одинаковые. Меня заметили, менты замахали руками и побежали ко мне.

Я только потом понял, какой у меня был видок. Я был весь залит кровью, в плече – разрез, в который можно было два пальца вложить, рубашка вылезла из штанов и задралась, а за поясом у меня был наган на антапке. Но, опасность я понял инстинктивно и побежал в темноту.

Мои ноги знали местность хорошо, я её изучил перед мероприятием. Коллеги запутались, я от них ушёл.

Завод находился на окраине, я долго пробирался через поля и посадки, пока не наткнулся на какую-то развалину. Заполз в неё и вырубился окончательно.

Когда я очнулся, светило солнце. Передо мной было лицо девчонки, которая широко раскрывала рот. Но, я ничего не слышал и показал на свои уши. Слух возвращался ко мне потом два месяца, а тогда я был глух, как пень. Она приблизила губы к моему уху. Я чувствовал её дыхание, но голос доносился, как далёкий щебет птички. Я покачал головой. Она сунула мне в руку бутылку пепси-колы и отступила на шаг.